Последний сезон

К концу месяца Шейн перестал ждать облегчения. Это и было настоящим последствием — более глубоким, чем бессонница, чем аппетит, который приходил и уходил без предупреждения, чем головные боли, затаившиеся за глазами после тренировок и следовавшие за ним домой, словно личная погодная система. Облегчение подразумевало перерыв. Оно подразумевало, что боль всё еще то нарастает, то спадает, подчиняясь какому-то внешнему ритму. Но это превратилось в нечто иное. В состояние. Во второй кровоток. В тихое разложение каждого часа. Он всё так же просыпался в шесть. Всё так же принимал душ с прежней точностью, всё так же раскладывал одежду с вечера, всё так же вешал полотенце на перекладину в одном и том же направлении, всё так же отмерял кофейные зерна по памяти, не глядя. Любой, кто наблюдал бы со стороны, увидел бы нерушимую дисциплину. Новичок, который по-прежнему приходит раньше всех. Игрок, который по-прежнему тренируется так усердно, что тренеры лишь кивают и проходят мимо. Никто не видел, как сильно он начал терять внутреннее равновесие. Сначала это проявлялось в мелочах. Забытая в раковине до полудня вилка. Один носок наизнанку. Ключи, брошенные на тумбочку как попало, а не параллельно краю. Заряд телефона на двенадцати процентах, потому что он впервые за годы забыл поставить его на зарядку. Невыносимое ощущение, когда на катке, на середине процесса расшнуровки коньков, он вдруг понимал, что совершенно не помнит дорогу сюда. Раньше рутина удерживала его жизнь воедино той невидимой силой, которую люди начинают уважать только тогда, когда она подводит. Теперь даже привычные действия казались отравленными. Илья проник в них без спроса. Он существовал в паузах, в рефлекторном повороте головы Шейна на случайный звук, в промежутке между упражнениями, где Шейн — в какой-то униженной, глубоко запрятанной части себя — всё еще ждал, что низкий голос за спиной поправит его стойку, работу ребер, тайминг, дыхание, его всё. Хуже всего было на катке. В любом другом месте отсутствие Ильи оставалось абстрактным. Оно следовало за ним по квартире, ехало рядом в машине, сидело на краю кровати, как застарелая лихорадка, научившаяся терпению. На катке же отсутствие обретало плоть. Оно пересекало лед. Оно разговаривало с другими людьми. Оно наклонялось над плечом Луки и поправляло угол его клюшки той самой рукой, которая когда-то держала лицо Шейна в темноте, словно это была самая хрупкая вещь на свете. Илья стал мастером тишины. Это было почти более жестоким, чем мог бы быть гнев. Гнев признал бы наличие того, что у них было. Гнев сделал бы эту боль взаимной, видимой, живой. Это же была дисциплина в её самой холодной форме. Он никогда не искал Шейна. Никогда не позволял взгляду задерживаться слишком долго. Никогда не пересекал ту узкую невидимую границу, которую выстроил между ними этот месяц. Когда они находились в одном пространстве, воздух вокруг Ильи менялся так же, как вокруг человека, скрывающего свежую травму под дорогой тканью: внешне ничего не сломано, но всё организовано вокруг боли. Шейн замечал всё. Он замечал, когда Илья входил в здание катка, даже не оборачиваясь. Замечал, когда его голос становился ниже, потому что он что-то демонстрировал на льду. Замечал, когда Лука смеялся над чем-то, что сказал Илья, и мгновенно ненавидел себя за то, что расслышал интонацию этого смеха через всё это расстояние. Он замечал и то, как Мерсер снова начал кружить рядом. Этого никто другой, казалось, не понимал. Мерсер никогда не действовал как дурак. Он не лез на рожон. Он входил с улыбкой, в моменты настолько обыденные, что издалека это выглядело случайностью. Плечо слишком близко в коридоре. Рука на пояснице Шейна, когда тот проходит мимо. Вопросы, заданные правильным тоном в неправильном месте. Одержимость, замаскированная под заботу. Давление, замаскированное под интерес. Он знал, как далеко можно зайти на публике. Он точно знал, сколько своего настоящего лица можно показать, прежде чем кто-то другой в комнате начнет обращать внимание. Шейн провел весь месяц, избегая его с такой жесткой точностью, что это стало стоить ему энергии, которой больше не осталось. В то утро тело поняло раньше разума, что день пойдет наперекосяк. Он проснулся до будильника и почти час смотрел в потолок, слишком истощенный, чтобы встать, и слишком напряженный, чтобы снова уснуть. Радиатор щелкнул три раза вместо двух. В квартире сверху что-то тяжелое уронили в 5:41. Кофе обжег язык. Он поехал на каток длинным путем, потому что у выезда образовалась пробка, и прибыл с челюстью, стиснутой до боли. Тренировка была беспощадной в том полезном смысле, который иногда кажется милостью. Жесткое катание. Быстрые переходы. Достаточно скорости, чтобы инстинкт вытеснил чувства. Почти сорок минут ему удавалось исчезать в собственном теле. Он преследовал шайбы, правил баланс, закладывал виражи так круто, что бедра горели, принимал удары о борта и отскакивал от них, как машина с идеальной памятью на боль. А потом голос Ильи прорезал лед. Он говорил с Лукой. Всего одна фраза. Что-то о том, чтобы держать вес ниже при повороте — резко, спокойно и точно, — а за ней последовала та ужасная короткая тишина, означавшая, что он подошел ближе, чтобы показать пример. Сердце Шейна один раз так сильно дернулось, что он промахнулся по следующему пасу на несколько дюймов. Шайба ударилась о край клюшки и улетела в сторону. Свисток Коула резанул по ушам. — Еще раз. Шейн кивнул, чувствуя, как щеки горят от чего-то большего, чем просто смущение, и вернулся на исходную. Вторая попытка была чистой. Третья — еще лучше. Никто не прокомментировал. Никому и не нужно было. Тело исправилось. Урон уже был нанесен в другом месте. К моменту окончания тренировки он чувствовал себя так, словно что-то внутри него всё утро растягивали слишком сильно, и еще один рывок — и всё лопнет. Раздевалка пустела не сразу, волнами. Мужчины разговаривали, принимали душ, одевались, смеялись. Щелчки скотча. Грохот металлических дверок. Комната была наполнена привычной смесью холодного воздуха, мокрого хлопка, мыла и усталых тел. Шейн двигался осторожно, придерживаясь строгой последовательности, которая давала ему иллюзию контроля: сначала экипировка, потом душ, в конце сумка, телефон в боковой карман, голова опущена. Один раз он увидел Илью в отражении дверцы шкафчика. Всего лишь фрагмент. Влажные волосы. Широкие плечи. Рот, шевелящийся в разговоре с кем-то, кто был вне поля зрения Шейна. Исчез в следующую секунду. Этот мимолетный образ вошел в него, как лезвие, аккуратно просунутое между ребер. Шейн сел на скамью и сосредоточился на том, чтобы завязать шнурок на сумке с таким вниманием, будто от этого зависело, переживет ли он следующую минуту. Когда он снова встал, обстановка в комнате изменилась. Меньше шума. Меньше движения. Человеческое давление поредело, и открылось пространство там, где его не должно было быть. Мерсер стоял в конце ряда, прислонившись плечом к металлу шкафчика с таким видом, будто вся эта сцена была разыграна исключительно для его удобства. Он уже оделся, экипировка была сложена, а лицо сохраняло то тщательно выверенное выражение, которое люди принимают, когда собираются проявить жестокость и хотят, чтобы вы почувствовали себя нелепо, если это заметите. Позвоночник Шейна натянулся как струна. Он поправил ремень сумки и коротко бросил: — Отойди. Уголок рта Мерсера дернулся. — И тебе привет. — Я ухожу. — Это очевидно. Шейн не ответил. Он сделал шаг влево. Мерсер шагнул вместе с ним. Звук трения сумки о куртку Шейна внезапно показался оглушительным. Вокруг них последние остатки жизни раздевалки, казалось, отступили. Где-то в конце коридора хлопнула дверь. За стеной душевой всё еще текла вода. Высоко над трибунами за стеклом мелькнул и исчез тусклый прямоугольник света — слишком слабый, чтобы его заметил кто-то, кто не ищет повода ничего не видеть. Мерсер скрестил руки на груди. — Целый месяц, — произнес он. — Это слишком долгий срок, чтобы вести себя так, будто кто-то умер. У Шейна пересохло во рту. — Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. — Я прекрасно знаю, о чем говорю, — Мерсер оттолкнулся от шкафчика, и из его голоса исчезла вся мягкость. — Ты перестал отвечать. Перестал задерживаться после тренировок. Ты даже не смотришь на меня. И всё потому, что ему наконец стало скучно, и он оставил тебя разгребать это дерьмо. Шейн почувствовал, как в груди разливается что-то горячее и тошнотворное. — Ему не стало скучно. Мерсер наблюдал слишком пристально. Вот оно. Вспышка. Доказательство. Он всегда любил находить в людях уязвимые места, любил давить на них пальцем, пока трещина не начнет расходиться. — Так вот оно что, — тихо сказал Мерсер. — Ты всё еще его защищаешь. Шейну следовало уйти именно тогда. Позже, с той ясностью, которая всегда приходит после удара, он это осознает. Но этот месяц выпотрошил его. Он провел слишком много ночей наедине с тишиной, слишком много раз глотал горе по утрам, чтобы просто функционировать на льду, слишком много часов притворялся, что Илья значит меньше, чем на самом деле. Для Мерсера у него не осталось ни капли выдержки. — Чего ты от меня хочешь? Вопрос прозвучал резче, чем планировалось. Мерсер сделал еще шаг вперед. Расстояние между ними сократилось до предела, отчего кожа Шейна мгновенно натянулась. — Я хочу, — сказал Мерсер, — чтобы ты перестал выставлять меня злодеем из-за того, что твоя маленькая одержимость наконец-то рухнула. Люминесцентный свет сделал его лицо плоским, а глаза — бледнее и злее. Шейн сглотнул. — Ты действительно хочешь обсуждать это здесь? Мерсер негромко рассмеялся. — А что? Боишься, что кто-то услышит, как ты признаешься, во что он тебя превратил? Слова ударили так сильно, что оставили физическое эхо. Шейн снова поправил сумку на плече — его рукам нужно было хоть какое-то занятие. — Отойди. Мерсер проигнорировал его. — Я предупреждал тебя насчет него. Я говорил тебе, кто он такой. Ты думал, что ты особенный. Думал, если он смотрит на тебя определенным образом, это что-то значит, — он наклонился ближе. — Это никогда ничего не значило. Ему нужна была игрушка. Тело. Кто-то податливый. Доступный. Вот и всё. Зрение Шейна обострилось тем опасным образом, который бывает, когда гнев и паника приходят одновременно. — Ты ничего о нем не знаешь. На губах Мерсера появилась улыбка — маленькая, злобная и полностью лишенная прежнего обаяния. — Зато, — сказал он, — я знаю предостаточно о тебе. Эта фраза каким-то образом отозвалась в груди больнее, чем все предыдущие. Лицо Мерсера полностью изменилось. Теплота, которую он носил на людях, исчезла. Исчезла и самоуверенная сдержанность. Осталось нечто более уродливое и интимное: презрение, отточенное уязвленной гордостью, удовлетворение человека, который верит, что комната принадлежит ему, потому что в ней больше никого не осталось. Он сделал еще один шаг. Шейн невольно отступил к шкафчикам. Металл холодом впился в лопатку. Мерсер заметил и это. Он всегда видел в людях самое худшее и принимал это за собственную силу. — Знаешь, кто ты такой? — негромко спросил он. — Ты прекрасен, когда послушен. В этом вся твоя проблема. Люди постоянно принимают твою дисциплину за глубину. Пальцы Шейна до скрипа сжали ремень сумки. — Уйди от меня. Мерсер продолжал, словно не слышал его. — Ты усердно работаешь, держишь рот на замке и смотришь на людей так, будто отдаешь им всю душу, если они посмотрят в ответ достаточно долго, — его улыбка стала чуть шире. — Какое-то время это кажется значимым. Мужчины вроде него обожают такие вещи. Красивая вещь для дрессировки. Кто-то, кто отчаянно жаждет похвалы. Кто-то, кого приятно трахнуть, и кто еще лучше умеет помалкивать после. Комната словно накренилась. Не пошлость этих слов вывела Шейна из равновесия. А та точность, с которой Мерсер метил не в правду, а в те места, где уже жил стыд. Сердце один раз тяжело ударилось о ребра. — Заткнись. Глаза Мерсера сверкнули. — Почему? Потому что я сказал это правдивее, чем сказал бы он? — Заткнись. — Потому что какая-то часть тебя знает, что я прав? Шейн рванулся вперед прежде, чем осознал это. Он толкнул Мерсера в грудь — достаточно сильно, чтобы заставить того отшатнуться. Этот контакт на мгновение ошеломил обоих. Мерсер посмотрел на след от ладони на своей рубашке так, словно получил бесценный подарок. — Вот ты и проявился. Он бросился на Шейна мгновенно. На этот раз в его движениях не было ни капли осторожности. Он схватил Шейна за ворот куртки и с такой силой впечатал его в ряд шкафчиков, что металл за спиной отозвался грохотом. Сумка соскользнула с плеча Шейна и упала на пол. Головой он сильно задел край полуоткрытой дверцы. В затылке вспыхнула белая боль. Хватка Мерсера ужесточилась. — Ты не имеешь права распускать руки. Тело Шейна сковало еще при первом захвате. Неожиданные прикосновения всегда давались ему тяжело. В состоянии перегрузки это ощущалось так, словно с него заживо сдирают кожу. Дыхание перехватило. Зрение сузилось. Каждая точка соприкосновения рук Мерсера с его одеждой регистрировалась с болезненной четкостью, будто нервная система перестала различать давление и прямую угрозу. — Отпусти меня. Лицо Мерсера было в считанных дюймах, весь внешний лоск сгорел без следа. — Думаешь, я тебя не вижу? — прошипел он. — Думаешь, я не видел, как ты месяцами выставлял себя дураком из-за него? Ты смотрел на него как изголодавшееся существо. — Отпусти. — И ради чего? Чтобы он попользовался тобой, бросил, а потом переключился на следующего новичка, как будто тебя и не было? Имя сорвалось с губ Шейна раньше, чем он успел подумать. — Лука. Мерсер криво усмехнулся. — Именно. Это было худшее, что можно было сказать. Или лучшее — если целью было нанести максимальный урон. Потому что Шейн уже представлял это: один в постели, в душе, посреди упражнений, когда голос Ильи обращался к другому парню. Он представлял Луку под весом внимания Ильи, его точности, его рук, поправляющих стойку с тем ужасным терпением, и каждый раз ненавидел себя за то, как быстро ревность превращается в горе. Мерсер увидел, что удар достиг цели, и надавил сильнее. — Ты думал, что ты особенный. Думал, он ради тебя нарушит правила. Люди вроде него не ломаются ради таких мальчишек. Они берут свое, а потом находят замену. Внутри Шейна что-то лопнуло. — Он хотя бы заставил себя уйти, — сказал Шейн, голос его дрожал от ярости. — А ты всегда был именно тем, кто ты есть. Мерсер замер. Последовавшая тишина была иной. Плотной. Электрической. Смертоносной. — И что это должно значить? Шейн посмотрел ему прямо в лицо. — Ты слабый. Мерсер ударил его. На этот раз кулаком. Так быстро, что Шейн заметил лишь движение плеча, прежде чем удар пришелся в скулу и губы. Боль взорвалась мгновенно. Губа лопнула о зубы. Голову мотнуло в сторону так сильно, что перед глазами посыпались искры. Он сразу почувствовал вкус крови. Мерсер схватил его за челюсть, заставляя снова смотреть на себя. — Мелкий сученыш, — оскорбление прозвучало тихо, дрожа от ярости. — После всего, что я для тебя сделал. Кровь теплая, со вкусом железа, стекала по подбородку Шейна, пачкая воротник. — Ты ничего для меня не сделал, — выплюнул он. Мерсер ударил его снова, на этот раз наотмашь, открытой ладонью — удар, в котором презрения было больше, чем силы. — Ты был никем, пока на тебя не начали обращать внимание, — прошипел он. — Тихий маленький фрик с дурацким распорядком дня и лицом, на которое людям хочется пялиться. Думаешь, это делает тебя особенным? Думаешь, это любовь? Это удобство. Вот и всё, чем ты когда-либо был. Удобным. Полезным. Хорош на коленях, хорош на льду, хорош в том, чтобы позволять мужикам притворяться, будто ты значишь что-то большее. Эти слова резали глубже, чем удары. На секунду Шейн словно выпал из реальности — так бывает, когда боль, унижение и сенсорная перегрузка обрушиваются слишком быстро. Контуры комнаты стали неестественно четкими. Люминесцентные лампы гудели, как оголенные провода. А где-то там, за стеклом, в тени трибун, кто-то неподвижно держал телефон, экран которого тускло светился, направленный прямо на них. Рука Мерсера скользнула с челюсти на затылок Шейна. Это было невыносимо. Инстинкт сработал мгновенно: Шейн дернулся всем телом. — Не трогай меня. — Почему? — выдохнул Мерсер, его дыхание обжигало гневом. — Теперь это место священно? Он настолько сильно тебя испортил? Он снова толкнул Шейна в шкафчик — так сильно, что всё содержимое внутри зазвенело. Боль прошила позвоночник. Дыхание сбилось. Шейн вслепую выставил руку, упираясь в грудь Мерсера, а другой вцепился в металлический край за спиной. Ему нужна была хоть какая-то точка опоры, иначе он рисковал рассыпаться прямо здесь. Мерсер перехватил его запястье. На один тошнотворный миг давление чужой ладони на кожу вытеснило всё остальное. Шейн не мог дышать. Не мог думать. Не мог вынести ни дюйма этого вынужденного контакта с человеком, который путал насилие с близостью. С силой, рожденной чистым ужасом, он рванул руку в сторону и ударил Мерсера основанием ладони по лицу. Не чтобы покалечить. Чтобы шокировать. Мерсер замер. Его лицо исказилось, превратившись в нечто неузнаваемое. Ненависть, лишенная всякого изящества. Он издал короткий, страшный смешок — бездыханный и неверящий. — После всего этого ты еще думаешь, что у тебя осталось достоинство? Следующий толчок лишил Шейна равновесия. Он ударился бедром о скамью, споткнулся, попытался ухватиться за воздух, но Мерсер навалился сверху и с такой силой придавил его за плечо, что колено Шейна больно врезалось в пол. Удар отозвался во всем теле. Раздевалка поплыла перед глазами. Мерсер стоял над ним, тяжело дыша, с горящими, уродливыми глазами. И затем, с ледяным спокойствием, которое было тяжелее вынести, чем побои, он посмотрел на Шейна, распластанного на полу, и произнес: — Вот так. В этой позе ты смотришься лучше всего. Эта фраза буквально выпотрошила его. Шейн всю жизнь выживал в унижении, сжимаясь, становясь тише и незаметнее. Но Мерсер нашел именно те слова, которые пробили эту защиту и выбили опору из-под ног. Шейн не мог пошевелиться. Мерсер принял это оцепенение за поражение. Он присел на корточки, снова схватил Шейна за подбородок, заставляя смотреть вверх сквозь звон в ушах и кровь на губах. — Ты слышишь меня? — сказал он. — Он тебя не любит. Никто из таких, как он, не любит таких мальчишек, как ты. Они пользуются вами, пока вы не начинаете просить слишком многого. Это стало последней каплей. Не оскорбление. Даже не боль. А эта непоколебимая уверенность в голосе Мерсера. То, как он обращался со словом любовь — как с чем-то грязным, что можно растереть подошвой по полу вместе с лицом Шейна. Шейн оттолкнул его с яростью, удивившей их обоих, и вскочил на ноги слишком быстро. Комната качнулась. В груди всё сжалось от боли. Руки дрожали. Кровь капнула на рубашку. — Держись от меня подальше, — сказал он тонким, надтреснутым голосом. — Никогда больше не смей меня касаться. Мерсер медленно поднялся. Он выглядел почти спокойным. Это было хуже ярости. — Думаешь, сможешь просто выйти отсюда и сделать меня монстром? Шейн отступал, шаг за шагом, держа скамью между ними, потому что тело больше не доверяло собственному равновесию. — Ты сам им стал. Мерсер улыбнулся — улыбкой человека, который уже репетирует, как преподнесет эту историю позже. Шейн подхватил сумку с пола дрожащей рукой, едва не промахнувшись мимо ремня. Он развернулся и пошел прочь. Не потому, что победил. А потому, что еще секунда в этой комнате — и тело окончательно предаст его. Он успел дойти до коридора, прежде чем паника накрыла его с головой. Воздух перестал быть воздухом. Легкие стали бесполезны. Пальцы сначала онемели, а затем мучительно ожили, их одновременно покалывало и сводило судорогой. Свет в коридоре казался слишком белым. Звук собственных шагов по полу бил по черепу, словно удары молота. Кто-то позвал его по имени — откуда-то издалека или, может, совсем рядом; он не мог разобрать. Он продолжал идти. Мимо комнаты тренеров. Мимо бокового выхода. Мимо стеклянных дверей — наружу, в колючий холод парковки, где ветер отыскал запекшуюся на губах кровь и заставил кожу вздрогнуть. Ключи дважды выскользнули из рук, прежде чем ему удалось попасть в машину. Там наконец отпустил себя. Не театрально. Без рыданий и красивых поз, которые делают страдание кинематографичным. Это произошло так, как происходит настоящая паника: уродливо, глубоко внутри, унизительно — когда руль в нескольких дюймах от лба, а тело забывает все инструкции, которые он годами приучал его выполнять. Вдох. Задержать. Выдох. Ничего не помогало. Он чувствовал руку Мерсера на затылке так отчетливо, будто она всё еще была там. Слышал его слова прямо в ухе. Хорош на коленях. Удобный. Никто из таких, как он, не любит таких мальчишек, как ты. Он с силой прижал основание ладони к грудине, до боли. Хватит. Хватит. Хватит. Но тела вроде его не останавливаются только потому, что им так велели. Как только порог был пройден, ощущения нахлынули целыми армиями. Кровь на губах — липкая, со вкусом металла. Пульсация в скуле. Жжение там, где лопнула кожа. Пот на затылке, остывающий слишком быстро. Шов рубашки, впивающийся в ребра. Текстура руля под пальцами. Голос Мерсера. Отсутствие Ильи. Весь этот месяц. Ночь, которую они разделили. Пустота после нее. Каждая система в нем давала сбой — без порядка, без пощады. И под всем этим, мгновенный и сокрушительный, как инстинкт, был Илья. Сначала даже не как мысль. А как потребность. К тому времени как Шейн добрался до квартиры, паника сменила форму, но не отпустила. Она сидела под кожей, словно электрическое напряжение. Он открыл дверь, ввалился внутрь, бросил сумку где-то у входа и дошел до середины кухни прежде, чем тишина довершила то, что начал Мерсер. В квартире не было свидетелей его боли. В этом заключалась её жестокость. На катке были стены, звуки, выходы, люди. Здесь была тишина, гул холодильника, его собственное рваное дыхание и правда о том, насколько одиноким он сам себя сделал, пытаясь следовать правилам, которые теперь казались отвратительными. Он дошел до раковины и уперся обеими руками в столешницу. Когда он сплюнул, в стальную чашу капнула розовая кровь. От этого зрелища он едва не потерял сознание. Он открыл кран, закрыл, снова открыл. Руки дрожали слишком сильно, чтобы набрать воды. Он попытался дышать медленно и в итоге начал задыхаться. Его отражение в темном окне над раковиной было похоже на незнакомца, которого кто-то избил на парковке и отправил домой — проигрывать в одиночестве. Он закрыл глаза. Увидел Мерсера. Услышал Мерсера. Почувствовал Мерсера. И поверх этого, каким-то образом сильнее, всплыло воспоминание о губах Ильи у его виска, о руках Ильи на его лице, о голосе Ильи в темноте, произносящем: «Я с тобой» — так, будто фраза вообще способна сохранить человеку жизнь. Правила внутри него рухнули все разом. Он схватил телефон. В нем не осталось красноречия. Ни достоинства. Ни взвешенной сдержанности. Большие пальцы дрожали так сильно, что он дважды ошибся, прежде чем на экране сложилось сообщение. Приходи ко мне. Пожалуйста, приди. Он уставился на него, слезы жгли глаза — горячие и яростные. Затем добавил то, что его тело знало еще до того, как подобрались слова. Ты мне нужен. Нажал «отправить». Тишина после этого стала невыносимой. Секунды растягивались во что-то влажное и искаженное. Шейн сделал шаг, но остановился, потому что комната накренилась. Он прижал ладонь к губам и зашипел от боли. На коже осталась свежая кровь. Другая рука дрожала так сильно, что он слышал едва уловимый стук ногтей о корпус телефона. Может, Илья не ответит. Может, ответит, но не придет. Может, он всё поймет, но всё равно выберет дисциплину, потому что именно на неё они оба молились весь этот месяц.

***

Квартиру прорезал звук. Входная дверь распахнулась так быстро, что ударилась о стену. Шейн обернулся. Илья стоял в дверном проеме как человек, прошедший сквозь огонь. Должно быть, он сорвался с катка или откуда бы то ни было в ту же секунду, как пришло сообщение. Холод остался в его волосах, на плечах его пальто, в том, как он всё еще придерживал дверь за собой, будто скорость еще не покинула его тело. Его грудь тяжело вздымалась. Он нашел взглядом Шейна и замер. Всё в его лице изменилось. Сначала пришла ярость. Затем ужас. Затем нечто худшее, чем и то, и другое. Он закрыл дверь, не глядя, и пересек комнату так стремительно, что тело Шейна среагировало раньше, чем разум. Вздрогнул. Сделал полшага назад. Сорвавшаяся попытка что-то сказать. Илья увидел всё это и остановился с видимым усилием, лишь немного не коснувшись его. — Шейн. От звука своего имени, произнесенного этим голосом, Шейн чуть не упал. Взгляд Ильи изучал его по частям: кровь на губах, уже начинающая припухать скула, дрожь в руках, дыхание, которое всё еще застревало в груди, и это выражение лица человека, который держится из последних сил, на одной лишь чистой воле. В чертах Ильи промелькнуло нечто ослепительно-белое и убийственное. — Кто это сделал? Шейн открыл рот. Ни звука. Илья тихо выругался по-русски — один короткий, яростный выдох — и заставил себя замереть. — Я могу тебя коснуться? Это было почти хуже всего. Шейн кивнул. Илья приблизился осторожно, будто подходя к напуганному зверю, который знает его запах, но всё равно может сорваться с места. Одна рука легла на челюсть Шейна с невыносимой нежностью, большой палец обошел разбитую губу. Другая на ничтожную долю секунды зависла у затылка, но в итоге опустилась ниже, на плечо — широкая, теплая, надежная. Она была здесь. Шейна затрясло всем телом. — Я знаю, — тут же отозвался Илья. Голос стал тише, охрипнув от ярости, которую он едва удерживал на цепи. — Сначала дыши. Просто дыши. Шейн попытался. Первая попытка провалилась. Вторая оборвалась на середине. На третьей рука Ильи чуть сильнее сжала его плечо — не удерживая, а давая опору. — Вот так. От этой нежности Шейн едва не сломался окончательно. От стыда он отвернулся, но Илья последовал за этим движением, не позволяя ему ускользнуть. Его лицо еще больше потемнело, когда под светом ламп он снова увидел кровь. — Кто? — спросил он, и на этот раз вопрос прозвучал как угроза, адресованная всему миру. Шейн закрыл глаза. Слова Мерсера вспыхивали в темноте одно за другим. Хорош на коленях. Удобный. Никто из таких, как он, не любит таких мальчишек, как ты. Его внезапно и сильно затошнило. Илья заметил и это. Он потянул его на себя, всего на пару дюймов — ровно столько, чтобы удержать на ногах, когда равновесие начало подводить, чтобы Шейн почувствовал тепло его тела сквозь одежду. — Поговори со мной. Приказ надломился на последнем слове. И именно это стало решающим. Не само требование, а та боль, что скрывалась за ним. То, что Илья уже выглядел так, будто сдерживает нечто катастрофическое, висящее на волоске. Шейн открыл глаза. — Я... — Дыхание снова перехватило. — На катке. Челюсти Ильи сжались. — Кто? Шейн один раз попытался произнести имя и не смог. Во второй раз оно сорвалось с губ — шепотом, признанием и началом чего-то гораздо более страшного одновременно. — Мерсер. Илья замер. Замер той ужасающей неподвижностью, которая охватывает человека, когда насилие наконец находит свою цель.