Последний сезон

Это был Мерсер. Имя не просто всплыло в сознании Ильи — оно детонировало внутри, разрывая реальность в клочья. На одну бесконечную секунду комната застыла. Тусклый свет лампы у дивана остался неподвижен. Тихий шум дорожного трафика далеко внизу, за окнами квартиры, не изменил своей тональности. Дыхание Шейна оставалось рваным, неровным, цепляющимся за боль и панику так, словно каждый вдох был взят взаймы. И все же всё изменилось настолько бесповоротно, что позже Илья осознает этот момент как своего рода смерть — мгновение, когда одна версия ночи закончилась, а на её место ступило нечто куда более опасное. Он оказался на коленях перед Шейном раньше, чем осознал движение собственного тела. Пол больно впился в колени сквозь джинсы. Шейн все еще полулежал, привалившись к дивану; одна его рука бесполезно упиралась в край, будто он пытался встать и не смог, а другая дрожала на коленях с той мелкой, неумолимой яростью тела, которое вытолкнули далеко за пределы контроля. Кровь в углу рта уже потемнела и подсохла. Еще больше размазалось там, где он, должно быть, пытался ее стереть. Нижняя губа была разбита. Одна сторона лица начала менять цвет, наливаясь синевой. Его глаза выглядели неправильно. Слишком яркие. Слишком широко распахнутые. Слишком осознающие всё и сразу. Руки Ильи взметнулись и замерли в воздухе. Так выглядел террор в исполнении такого человека, как он. Не шум. Не видимый коллапс. Внезапная, страшная неподвижность. Знание того, что даже любовь, если проявить её неосторожно, может стать еще одной травмой. — Повтори, — выговорил он. Голос прозвучал так низко, что едва ли походил на человеческий. Шейн сглотнул. Это движение явно причинило ему боль. Он пытался взять себя в руки, пытался заставить дыхание повиноваться, пытался вернуть тело под собственный контроль даже сейчас, даже здесь — и это усилие резало Илью почти свирепее, чем вид крови. — Это был Мерсер, — повторил Шейн, на этот раз тише. Илья закрыл глаза. Всего на мгновение. Когда он открыл их снова, что-то фундаментальное в нем сместилось. Шейн увидел это сразу. Он всегда видел. В этом и заключалась часть проблемы. Всегда заключалась. Шейн замечал то, что упускали другие, и прямо сейчас на лице Ильи не осталось ничего, что можно было бы скрыть. Ни самообладания. Ни дисциплины. Ничего, что принадлежало бы здравомыслящему человеку, пытающемуся сохранить границы своей жизни. Только контроль, натянутый поверх насилия настолько тонко, что и то, и другое стало видимым одновременно. — Как? Шейн выдохнул; вздох содрогнулся где-то на полпути. — Он ждал, — сказал он. — После тренировки. Подкараулил меня в коридоре у служебного выхода. — Его пальцы задрожали сильнее, когда он один раз провел ими по джинсам, словно пытаясь стереть воспоминание с ткани. — Он начал говорить и просто… не затыкался. Он хотел, чтобы я отреагировал. Челюсть Ильи сжалась. Мышцы на затылке натянулись так резко, что это выглядело болезненным. Шейн взглянул на него и тут же снова отвел глаза. — И я отреагировал. Это признание прозвучало с чем-то более уродливым, чем просто смущение. Что-то близкое к унижению. Будто худшей частью этой ночи всё еще оставался тот факт, что Мерсер сумел вывести его из себя; что он вообще ответил; что позволил этому человеку увидеть, как глубоко его всё еще можно задеть. — Что он сказал? Шейн молчал слишком долго. Илья мгновенно понял: тишина означает, что ответ будет страшнее крови. — Шейн. На этот раз в том, как он произнес его имя, не было мягкости. Совсем никакой. Это не была ярость, направленная на него. Это была настойчивость, заточенная в приказ, потому что терпение стало невозможным. Шейн зажмурился. — Он сказал, — начал он, и его голос звучал как содранная кожа, — он сказал, что всегда знал: ты примчишься в ту же секунду, как я позову. Сказал, что это жалко. — Он коротко хохотнул, но звук рассыпался, не успев оформиться. — Сказал, что я тупица, если думаю, будто когда-то значил для тебя что-то большее, чем слабость, которую ты пытаешься обуздать. Илья не пошевелился. Это напугало Шейна куда сильнее, чем напугал бы крик. — Он сказал, что я годен только для одного, — продолжал Шейн; каждое слово давалось ему с большим трудом, чем предыдущее. — Сказал, что такие, как я, никогда не будут чем-то большим. Что я выстроил вокруг тебя целую фантазию, потому что мне нужен был кто-то холоднее меня, за кем можно было бы ползать следом. Сказал, что теперь я хотя бы знаю свою настоящую цену. В комнате воцарилась такая абсолютная тишина, что в ней, казалось, сжалось даже дыхание Шейна. Лицо Ильи опустело. Оно не стало бесстрастным. Бесстрастность — это отсутствие чего-либо. Это же было гораздо хуже. Каждое выражение лица отступило настолько полно, что то, что осталось, больше не походило на человека, принимающего информацию. Это походило на человека, который её сохраняет. Впечатывает каждое слово в какое-то глубокое, необратимое место. — А потом? — спросил он. — Он схватил меня. Слова были едва слышны. Взгляд Ильи тут же упал на запястье Шейна, где уже проступали бледные отметины. Что-то порочное шевельнулось в его глазах. — Он вжал меня в стену. — Шейн заговорил быстрее — не потому, что хотел, а потому что, когда боль находит выход, она редко заботится о темпе. — Я велел ему убираться. Просил не трогать меня. Он продолжал говорить. Продолжал улыбаться. Будто хотел посмотреть, как далеко сможет зайти, прежде чем я перестану быть самим собой. Его губы задрожали. Он плотно сжал их и попробовал снова. — Я сказал что-то о тебе. — Еще один ломаный выдох. — Я даже не помню, что именно, помню только, что произнес твое имя, и его лицо изменилось. Илья почувствовал, как в груди что-то перевернулось с такой силой, что на мгновение это почти напомнило тошноту. — Тогда он меня ударил. На этом предложение закончилось. Просто. Без украшательств. Почти спокойно. Это спокойствие было невыносимым. Потому что Шейн не был спокоен. Он все еще дрожал так сильно, что ткань на его коленях ходила ходуном. На шее отчетливо бился пульс. Взгляд то терял фокус, то обретал его снова. Тело Шейна все еще пыталось пережить то, что разум еще не успел до конца осознать. И все же фраза прозвучала плоско, безжизненно, словно он уже миновал ту стадию, когда ждешь от слов хоть какой-то защиты. Илья смотрел на него секунду. Затем еще одну. А потом произнес с пугающей мягкостью: — Где? Шейн уставился на него, дезориентированный вопросом. — Где он? Ответ запоздал. В то самое мгновение, когда до Шейна дошел смысл вопроса, Илья уже стоял на ногах. Движение было настолько резким, что Шейн инстинктивно вздрогнул, и вид этого вздрагивания — мимолетного, непроизвольного, о котором он тут же пожалел, — заставил что-то внутри Ильи почти почернеть от ярости. — Нет, — тут же выдохнул Шейн, пытаясь подняться слишком быстро. Боль явственно прошила его; рука метнулась к ребрам. — Илья, нет. Илья уже тянулся к пальто. Речной холод все еще цеплялся за ткань. Фотография матери по-прежнему лежала во внутреннем кармане. Этот факт всплыл в каком-то далеком, бесполезном уголке его сознания. Человек мог провести целый час, выворачивая душу перед покойниками, и все равно закончить ночь именно там, где всегда предсказывал отец: стоя в квартире, полной приглушенного света и крови, готовый добровольно шагнуть в насилие ради единственного живого существа, которое все еще имело власть уничтожить его. — Сам тогда найду, — обронил он. Шейн тоже поднялся на ноги, медленнее, вцепившись одной рукой в спинку дивана для равновесия. — Ты не можешь идти туда в таком состоянии. Илья обернулся и посмотрел на него. Бывали моменты, когда Шейн забывал — потому что Илья позволял ему забыть, — насколько пугающим тот может быть, когда последний слой сдержанности перестает притворяться чем-то более мягким, чем прутья клетки. Это был один из таких моментов. Шейн сразу понял: что бы он ни сказал дальше, этим словам придется пробиваться сквозь нечто большее, чем просто гнев. Сквозь вину, ужас, горе, унижение, любовь, ненависть к себе, память о руках Мерсера на его коже, сам факт того, что Илья здесь, и то, что Мерсер оказался прав в этой части, а правота, использованная с жестокостью, делает саму жестокость лишь омерзительнее. — Илья, — снова позвал он, и теперь паника в голосе стала отчетливее. — Если ты пойдешь туда сейчас, он победит. — Нет, — отрезал Илья. — Он победил, когда посмел прикоснуться к тебе. Ответ последовал мгновенно. Абсолютно. Он упал между ними с силой чего-то, что было не просто обдумано, а признано как факт. Шейн почувствовал это в груди, словно от удара. Потому что в этих словах не было стратегии. Никаких тщательно выверенных формулировок. Никакой дистанции. Только голая правда о том, во что превратился разум Ильи с того момента, как он услышал имя Мерсера. Шейн оттолкнулся от дивана и преодолел разделяющее их расстояние раньше, чем его тело полностью дало на это согласие. Он схватил Илью за ворот рубашки, пальцы впились в ткань, дыхание было настолько неровным, что само прикосновение дрожало. — Пожалуйста. Это единственное слово сделало то, чего не смог бы сделать никакой довод рассудка. Илья замер. Не потому, что успокоился. А потому, что оно достучалось до той последней части его существа, которая еще была способна выстраивать свою ярость вокруг Шейна, а не наоборот. Лицо Шейна напряглось. Он выглядел изможденным, бледным под разливающимися синяками, глаза лихорадочно блестели от боли, адреналина и предчувствия того отката, который неизбежно последует за ними. — Пожалуйста, не бросай меня снова только для того, чтобы пойти и уничтожить себя ради него. На одну сокрушительную секунду Илья не смог найти слов. Потому что эта фраза слишком чисто разрезала самую суть. Потому что слово «снова» превратило всю эту ночь в обвинение, хотя Шейн и не думал обвинять. Оно затащило то утро обратно в комнату: пустую половину кровати, стакан воды, тишину, весь этот месяц — всё вдруг ожило в тонкой линии рта Шейна и в том, как он продолжал цепляться за рубашку Ильи, словно в этот раз потеря хватки будет стоить ему больше, чем просто достоинства. — Я делаю это не ради него, — наконец произнес Илья. Его голос упал еще ниже. — Я знаю, — прошептал Шейн. И это было почему-то еще хуже. Потому что, конечно же, он знал. Конечно же, он слышал в этих словах правду. Конечно, он понимал, что Мерсер перестал иметь значение как соперник, коллега, угроза карьере или даже враг. Мерсер теперь значил лишь одно: он был человеком, который поднял руку на Шейна и тем самым вскрыл самую старую и уродливую часть души Ильи в самый неподходящий момент. Шейн сжал пальцы крепче. — Илья, посмотри на меня. Он посмотрел. Кровь в углу рта Шейна. Слезы, которые он так отчаянно пытался скрыть. Дрожь в его пальцах. Усилие, с которым он держался прямо. При виде этого что-то внутри Ильи окончательно рухнуло. — Я не вывезу эту ночь, если ты снова исчезнешь, — сказал Шейн, теперь уже тише, честнее, будто у него больше не осталось сил на что-то иное. — Я не смогу сидеть здесь и ждать, гадая, забрал ли Мерсер и тебя тоже. В комнате стало очень тихо. Илья медленно поднял руку, давая ему время заметить движение, и коснулся щеки Шейна тыльной стороной пальцев. Нежность этого жеста казалась невозможной для человека, чей взгляд десять секунд назад был способен на убийство. Шейн прикрыл глаза на кратчайшее мгновение. И это почти сломило его. — Он не заберет меня у тебя, — сказал Илья. Фраза сорвалась с губ прежде, чем он успел ее взвесить. Прежде чем обдумал её форму. Прежде чем решил, способна ли эта ночь пережить такие слова. Прежде чем сделал что-либо, кроме одного: сказал правду, — один единственный раз и слишком поздно. Шейн снова открыл глаза. Их лица теперь были совсем близко. Слишком близко для лжи. Слишком близко для Мерсера. Слишком близко для того месяца, что остался за спиной. Слишком близко для того факта, что Илья когда-то верил, будто дистанция еще способна что-то спасти. — Ты не можешь этого знать, — сказал Шейн. — Нет, — ответил Илья. — Я знаю кое-что похуже. Он позволил своей руке осторожно соскользнуть со щеки Шейна к его шее, где пульс все еще бился слишком быстро. — Я знаю, что если оставлю его стоять на ногах после этого, то буду думать об этом до конца своей жизни. Честность этих слов опустошила комнату. Шейн долго смотрел на него, а затем коротко усмехнулся — смехом, в котором совсем не было радости. — Это не «хуже». — Для меня — хуже. Он не лгал. Шейн тоже это слышал. Снаружи где-то далеко внизу пронеслась сирена и снова растворилась в шуме города. Квартира казалась подвешенной над гулом обычной жизни, изолированной внутри своей собственной частной архитектуры из крови, паники и той близости, которую люди никогда не должны заслуживать подобным образом. Затем телефон Ильи завибрировал. Один раз. Достаточно резко в этой тишине, чтобы почувствовать это как вторжение. Сначала никто из них не пошевелился. Затем последовала вторая вибрация. Илья достал телефон из кармана, не сводя глаз с Шейна. Его вторая рука все еще лежала на шее подопечного. Фотография матери шевельнулась во внутреннем кармане, когда он сменил позу — едва слышный шелест бумаги о ткань. Пришло сообщение с неизвестного номера. Никакого текста. Только видеофайл. Секунду он смотрел на него, ничего не понимая. Затем сквозь него прошло нечто более холодное, чем инстинкт. Он открыл файл. В начале видео картинка дрожала; снято было слишком издалека и частично перекрыто краем дверного проема. Коридор на катке. Резкий люминесцентный свет. Пусто, если не считать двух фигур в дальнем конце. Шейн. Мерсер. Сначала они не разговаривали; звука не было. Только визуальный факт: Мерсер делает шаг слишком близко, и Шейн застывает. Мерсер что-то говорит с той едва уловимой, бесящей ухмылкой, которую носят мужчины, верящие, что жестокость и контроль — это одно и то же. Шейн отвечает. Мерсер придвигается ближе. Шейн отступает на шаг — не от страха, а от отвращения. Затем Шейн говорит что-то, чего не расслышать из-за расстояния, хотя Илья с тошнотворной уверенностью знал, что там должно было прозвучать его собственное имя — потому что он увидел тот самый момент, когда лицо Мерсера изменилось. Тот самый момент, когда маска слетела. Мерсер схватил Шейна за запястье. Швырнул его к стене. Продолжал говорить. А потом со скоростью настолько будничной, что она казалась отработанной, ударил его. Звук донесся из динамика на полсекунды позже. Глухой. Тошнотворный. Настоящий. Шейн вздрогнул рядом с ним при просмотре, и Илья почувствовал, как весь мир сузился до одной-единственной, ослепляющей точки. Видео продолжалось. Мерсер снова говорит, теперь уже совсем вплотную. Шейн пытается оттолкнуть его. Мерсер хватает его сильнее. Еще одно движение, достаточно резкое, чтобы кадр качнулся — тот, кто снимал, сменил позицию. Затем запись оборвалась. Под ней, наконец, появилось сообщение. «Подумал, тебе стоит это увидеть. Лука». Илья прочитал имя один раз. Затем еще раз. Затем он поднял глаза от экрана и целую секунду смотрел в пустоту, потому что, если бы он взглянул прямо на Шейна сейчас, остатки его контроля могли бы не выдержать. Шейн побледнел. Не потому, что он жалел о правде. А потому, что теперь всё это было здесь — внешнее, неоспоримое, подсвеченное холодным, объективным углом камеры. Рука Мерсера. Лицо Мерсера. Насилие Мерсера, ставшее видимым в той форме, которую поймет Лига. В той форме, которая может лишить человека статуса быстрее, чем любые частные обвинения. — Он это снял, — слабо произнес Шейн. Илья коротко кивнул. Где-то глубоко внутри него разум в последний раз попытался вмешаться. Он указывал на видео, на Лигу, на последствия, на регламенты, на сдержанность — на все те якобы цивилизованные механизмы, созданные для управления жестокостью после того, как она уже произошла. Он указывал на утро. На решения, которые не заканчиваются тюрьмой, скандалом или кровью на костяшках пальцев. Но разум опоздал. Потому что Илья всё еще видел момент удара. Потому что Шейн всё еще истекал кровью в его гостиной. Потому что любой цивилизованный ответ всё равно оставит Мерсера нетронутым этой ночью. Потому что есть вещи, в которые человек верит умом, и другие, в которые он верит самой древней частью своего тела. И самая древняя часть Ильи уже сделала свой выбор. Он переслал видео себе. Затем — в зашифрованную папку, где хранил документы, которые никогда не должны были случайно потеряться. Затем убрал телефон. Шейн наблюдал за ним с каким-то изможденным ужасом. — Илья. — Я вернусь, — сказал Илья. И это было всё. Не утешение. Не переговоры. Факт. Шейн шагнул ближе. — Не делай ничего, что заберет тебя у меня. Илья посмотрел на него. Кровь. Дрожь. Мольба в голосе, которую Шейн заставил звучать твердо, потому что никогда не верил, что просьбы могут спасти его от чего бы то ни было. В лице Ильи промелькнуло нечто такое, чего Шейн никогда раньше не видел в открытую. Это не было гневом — гнев он знал. И не просто горем — его он тоже знал слишком хорошо. Это было нечто более первобытное, чем то и другое, и куда более сокрушительное, если находиться в непосредственной близости. Так выглядела любовь в человеке, который всё еще отвергал само это слово, но уже был до основания разрушен этим чувством. — Он уже пытался, — негромко произнес Илья. — В этом-то и вся проблема. Затем, прежде чем Шейн успел что-либо ответить, он наклонился и поцеловал его. Не так, как раньше. В этом не было голода. И это не было похоже на ту ночь, которую они уже потеряли. Ничего благоговейного. Ничего неспешного. Этот поцелуй был коротким, лихорадочным и почти яростным в той силе, которую он вынужден был в себе сдерживать. Рука Ильи жестко легла на затылок Шейна — не причиняя боли, но удерживая его на месте одну единственную, невыносимую секунду, словно телу требовалось доказательство его реальности, прежде чем шагнуть обратно в мир. Шейн издал тихий звук, прижавшись к его губам — скорее выдох, чем голос, — и это почти окончательно добило Илью. Когда Илья отстранился, он задержался лбом против лба Шейна ровно настолько, чтобы тот почувствовал его дыхание. — Запри за мной дверь, — сказал Илья. Шейн мгновенно перехватил его за запястье. В углу рта Шейна всё еще виднелась кровь. Его дыхание так и не выровнялось. Весь его облик казался неправильным, будто тело заставили продолжать существовать после того, для чего оно не было предназначено. Вид Шейна в таком состоянии нанес катастрофический удар по самообладанию Ильи. — Илья. Шейн не повысил голоса. Он просто произнес его имя тем надломленным, неуверенным тоном, который звучал не как предупреждение, а как страх, наконец-то позволивший себе заговорить. Илья обернулся. На секунду, всего на одну, ярость в нем уступила место чему-то более мягкому и куда более опасному. Он поднял руку и с пугающей осторожностью коснулся лица Шейна, проведя большим пальцем чуть ниже синяка, который уже начал темнеть. — Запри её, — повторил он, на этот раз тише. Пальцы Шейна крепче сжались на его запястье. — Ты не можешь… — Могу. Ответ прозвучал слишком быстро. Слишком плоско. Слишком уверенно. В глазах Шейна что-то дрогнуло — нечто обнаженное, испуганное и изнуренное, потому что он знал его достаточно хорошо, чтобы расслышать перемену в голосе. Это больше не был гнев. Гнев всё еще принадлежал словам. Это было нечто иное. Холоднее. Насилие настолько абсолютное, что оно стало спокойствием. — Илья, не надо. Илья долго смотрел на него — на кровь, на дрожь в руках, на то, каких страшных усилий Шейну стоило просто стоять в собственной квартире после того, что сделал Мерсер, — и остатки милосердия, если они когда-то и жили в нем, рухнули под этой тяжестью. — Я вернусь, — сказал он. Затем он высвободил руку из хватки Шейна и вышел в коридор. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком. Тишина целиком поглотила коридор. Секунду Илья не двигался. В здании было слишком жарко. Слишком тихо. Потолочные светильники заливали всё тем выцветшим желтым светом, из-за которого каждая дверь выглядела идентичной, каждый кусок ковра — безликим и безобидным, а любая бытовая деталь казалась частью какого-то изощренного оскорбления. Такое место должно было быть нейтральным. Заурядным до беспамятства. Местом, куда люди возвращаются в конце дня с пакетами продуктов в руках и ключами между пальцев, и где ни у кого на коже не засыхает кровь. Вместо этого Илья стоял посреди коридора, и страх Шейна всё еще лип к нему, как жар. Затем он повернул голову. Там. Тонкая полоска света под дверью Мерсера. Никакой тьмы. Никакого отсутствия. Это не был человек, ушедший в город или исчезнувший в ожидании последствий. Свет. Мерсер был дома. Что-то внутри Ильи замерло настолько, что больше не казалось человеческим. Он смотрел на эту узкую полоску золотистого света под дверью и думал с ясностью, граничившей с безумием: он ударил его, а потом вернулся домой. Он поднял руку на Шейна, а потом пришел сюда, включил лампу, закрыл за собой дверь и продолжил дышать так, словно мир не совершил катастрофическую ошибку, позволив ему всё еще существовать. Илья пошел вперед. Сначала медленно. Он не торопился. Никакой потери равновесия. Никакой суетливой спешки. Только жуткое, размеренное движение вперед; каждый шаг давался с тем запредельным контролем, который означал: что бы ни случилось дальше, это будет доведено до конца. К тому времени, как он остановился перед квартирой Мерсера, его пульс перестал казаться учащенным. Он казался точным. Он посмотрел на дверь. Прислушался. Слабый шорох внутри. Шаги. Неторопливые. Глухой звук стекла, опущенного на столешницу. Мерсеру было комфортно. От этого Илья почти улыбнулся. Он поднял руку. Не для того, чтобы постучать. Его пальцы сомкнулись на дверной ручке — просто инстинктивная проверка, хотя он и так знал, что дверь будет заперта. Так и было. Разумеется. Мерсер был воплощением многих уродливых вещей, но он не был дураком. Илья опустил руку. А затем постучал. Один раз. Не громко. Не неистово. Просто достаточно отчетливо. Звук прорезал коридор и исчез. Прошло мгновение. Затем еще одно. Движение внутри. Теперь ближе. Илья мог представить это с идеальной точностью: как Мерсер замирает на секунду, пересчитывает варианты, возможно, уже всё понимая. Возможно, уже улыбаясь. Щелкнул замок. Дверь приоткрылась лишь на дюйм. Мерсер заполнил собой проем, всё еще держась одной рукой за ручку; рукава его рубашки были закатаны до предплечий, словно Илья прервал самую обычную, ничем не примечательную ночь. На его лице на кратчайший миг промелькнуло удивление. А затем исчезло. То, что всплыло взамен, было хуже. Узнавание. Удовлетворение. Тягучее, уродливое удовольствие человека, наблюдающего за тем, как его предсказание сбывается. Его глаза опустились на кровь, размазанную по костяшкам Ильи. Когда он снова поднял взгляд, он улыбнулся. В этой улыбке не было тепла. Только триумф, отточенный до состояния жестокости. — Я уж начал гадать, когда ты заявишься, — произнес он. Илья промолчал. Мерсер распахнул дверь шире и с бесящей легкостью прислонился плечом к косяку, словно он по-прежнему полностью контролировал ситуацию, словно этот порог принадлежал ему и всегда будет принадлежать. В коридоре за спиной Ильи стояла мертвая тишина. Там, по другую сторону стены, Шейн остался один. Губы Мерсера изогнулись еще сильнее. — Что ж, — мягко сказал он, теперь уже почти с весельем, — знакомое чувство, не находишь? Затем он отступил назад, оставляя вход открытым. — Заходи.