Это любовь , детка!

14. Близнец Они стояли перед картиной, когда в дверь позвонили. Феликс вздрогнул. Не просто вздрогнул — дернулся, как от удара током. Хёнджин почувствовал это спиной, грудью, всем телом, которое всё ещё прижималось к нему со спины. — Ты кого-то ждёшь? — Нет, — голос Феликса стал глухим. — Курьеры не звонят в дверь, они оставляют у порога. А больше некому. Кроме... Он не договорил. На экране домофона, который Феликс открыл на телефоне — старом, с треснутым стеклом, — застыла фигура. Высокий. Тёмные волосы — не розовые, не крашеные, а натурального чёрного цвета, уложенные волосок к волоску. Пальто явно дорогое, с иголочки. В руке — кожаный портфель. Осанка прямая, как у человека, который привык, что на него смотрят. Лицо — точная копия лица Феликса, но одновременно совершенно другое. Твёрже. Холоднее. Сытее. Хёнджин перевёл взгляд с экрана на Феликса и обратно. — Это...? — Мой брат, — сказал Феликс. — Ли Минхо. Он открыл дверь. Минхо вошёл так, как входят в гостиничный номер, который забронировали по ошибке — с вежливым недоумением, едва скрываемой брезгливостью и ощущением собственного превосходства. — Ну и дыра, — сказал он вместо приветствия. Портфель поставил на пол, но пальто снимать не стал. — Четвёртый этаж без лифта. Я думал, ты преувеличиваешь, когда говорил, что живёшь скромно. — Привет, Минхо, — Феликс стоял в проходе, и со стороны казалось, что он занял оборонительную позицию. Плечи подняты. Руки скрещены. Подбородок чуть вздёрнут. — Не ожидал тебя увидеть. — Мама переслала мне твоё письмо. Пауза. Феликс не ответил. Он ждал — Хёнджин чувствовал это, даже не видя его лица. Ждал чего-то. Приговора? Насмешки? Удара? — Зачем ты это сделал? — спросил Минхо. Голос у него был как у их отца — ровный, металлический, без интонаций. Идеально поставленный голос человека, который привык вести переговоры. — Ты хоть представляешь, что теперь творится дома? Мать вторые сутки не выходит из спальни. Отец говорит, что ты окончательно сошёл с ума. А я должен был лететь в Токио на конференцию, но вместо этого я здесь. — Сочувствую твоей конференции, — сухо сказал Феликс. Минхо прошёл в комнату, не спрашивая разрешения. Остановился у мольберта. Бросил взгляд на картину — ту самую, с двенадцатилетним мальчиком у окна. Ничего не сказал. Потом обернулся к Хёнджину. — А вы, полагаю, тот самый Хёнджин? Художник. Альфа. Человек, который «читает между строк». — Я Хёнджин, — спокойно ответил тот, не отводя взгляда. — А вы — Минхо. Брат, с которым Феликс никогда о себе не говорил. — О мне вообще редко говорят в таком контексте, — Минхо усмехнулся, но усмешка вышла холодной. — Обычно я — «успешный сын». «Надёжный сын». «Тот, кто не подвёл». Феликс молчал. — Что, даже не предложишь чаю? — Минхо поднял бровь. — Я пролетел четыре часа. Можно хотя бы элементарное гостеприимство. — Чай на кухне, — коротко ответил Феликс. — Сам нальёшь. Минхо хмыкнул, но на кухню пошёл. Через минуту оттуда донёсся его голос: — У тебя тут одна кружка чистая. И та с отколотым краем. Ты серьёзно? Хёнджин подошёл к Феликсу. Положил ладонь на его поясницу — молча, без слов, просто присутствуя. Феликс выдохнул. Длинно. С присвистом. — Он всегда такой? — тихо спросил Хёнджин. — Нет. Иногда хуже. Минхо вернулся с чашкой — той самой, с отколотым краем. Сел в единственное кресло, закинув ногу на ногу. Сделал глоток, поморщился. — Ты завариваешь чай как дворник. — Минхо. — Феликс наконец оторвался от стены и шагнул вперёд. — Зачем ты приехал? Минхо отставил чашку. Сцепил пальцы на колене. Посмотрел на брата долгим взглядом, который Хёнджин не мог расшифровать. Слишком много слоёв. Слишком много истории между этими двоими, истории, которой он не знал. — Ты написал маме, — сказал Минхо. — Ты никогда ей не писал. Даже в день рождения отделывался открыткой с готовым текстом. А тут — целое письмо. Я прочитал. Она переслала мне с подписью: «Посмотри, что он о себе думает». Феликс побледнел. — Она переслала тебе моё письмо? — Она всегда пересылает мне твои... творения. Ты думал, она не показывает? Все твои ранние рассказы, которые ты прятал под матрасом — она находила, копировала и отправляла мне. «Посмотри, что твой брат пишет. Опять эти странные фантазии». Феликс покачнулся. Хёнджин инстинктивно придержал его за локоть. — Ты знал? — голос Феликса стал низким, хриплым. — Ты знал всё это время? И молчал? — А что я должен был сказать? — Минхо пожал плечами. — «Братик, мама читает твои дневники и присылает мне скрины»? Это ничего бы не изменило. — Это изменило бы всё! — Феликс почти крикнул. — Я думал, что я один! Я думал, что никто не знает! А вы... вы там сидели в своей идеальной гостиной и читали мои рассказы? Как образец того, каким не надо быть? Минхо отвёл глаза. Впервые за весь разговор. — Я не читал их как образец. — А как? Как ты их читал? Минхо молчал. Долго. Так долго, что тишина стала физически ощутимой. А потом сказал то, чего Феликс не ожидал: — Я завидовал. В комнате повисла пауза. Густая. Звенящая. — Чего? — переспросил Феликс. — Твоим рассказам. Твоей свободе. Твоей способности... не быть идеальным. — Минхо смотрел в пол. — Ты думаешь, мне легко быть тем, на кого обращают внимание? Тем, на ком все ожидания? «Минхо, ты должен быть лучшим. Минхо, ты наша надежда. Минхо, не подведи». Я не писал рассказов. Я не красил волосы. Я не спорил с отцом. Я делал всё, что они говорили. А ты... ты просто ушёл. Ты взял свою коробку с книгами и ушёл. И с тех пор я думал: как у него получилось? Феликс смотрел на него. На его идеальное пальто. На его кожаную папку. На его прямую спину и уложенные волосы. И впервые увидел не успешного сына, не любимчика, не того, кому досталось всё. Увидел заложника. — Ты мог уйти тоже, — сказал он тихо. — Не мог. Я не такой смелый, как ты. — Смелый? — Феликс горько усмехнулся. — Я не смелый. Я просто не мог больше дышать в том доме. Я задыхался. У меня не было выбора. — Вот именно. — Минхо поднял голову. — У тебя не было выбора, и ты ушёл. У меня выбор был. Каждый день. Остаться или уйти. И я выбирал остаться. Потому что боялся. А ты боялся, но всё равно ушёл. Это и есть смелость, Ли Феликс. Не думай, что я этого не понимаю. Феликс осел на диван, как будто из него выпустили воздух. — Ты никогда не говорил мне этого. — А ты никогда не спрашивал. Они сидели напротив друг друга — два близнеца, два зеркальных отражения, два варианта одной судьбы. Один — обласканный вниманием, вышколенный, успешный, но сломанный внутри. Второй — забытый, отвергнутый, странный, но сумевший вырастить себя сам. Хёнджин тихо вышеёл в кухню. Достал из шкафа бутылку вина — ту самую, недопитую. Налил три бокала. Два поставил перед братьями. Третий взял себе и сел на подлокотник дивана, рядом с Феликсом. — За братьев, — сказал он. — Которые не умеют разговаривать. Но учатся. Минхо посмотрел на него долгим взглядом, потом на бокал. Взял. — Ты странный художник. — Я знаю. Мне говорили. — Но Феликса ты... — Минхо запнулся. — Ты с ним нормально обращаешься? — Я его люблю, — просто сказал Хёнджин. — Если вы об этом. Минхо кивнул. Кажется, что-то в его лице дрогнуло. — Не делай ему больно. Он... — он бросил взгляд на Феликса. — Он хрупкий. Всегда был. — Я не хрупкий, — возразил Феликс. — Ты — тонкий. Как фарфор. И я всегда это знал. И тогда Феликс вдруг закрыл лицо руками и заплакал. Не так, как плакал раньше — от боли или от эйфории. А тихо, почти беззвучно, вздрагивая плечами. Потому что его брат, тот самый идеальный успешный брат, которому досталось всё внимание родителей, на которого вешали все надежды, сказал ему: «Ты тонкий, как фарфор, и я всегда это знал». Знал. И молчал. Но всё равно знал. Хёнджин обнял его одной рукой. Минхо смотрел на них, и в его глазах, кажется, стояло что-то похожее на зависть. Но теперь Феликс понимал: это не зависть к успеху. Это зависть к свободе. К тому, что у Феликса есть человек, который обнимает его, когда он плачет. — Ты останешься на ужин? — спросил Феликс, отнимая руки от лица. Голос был сиплым, но спокойным. — У тебя есть еда? — У нас есть рамён. И вино. И Хёнджин умеет готовить яичницу. Минхо посмотрел на него. Потом на Хёнджина. Потом на панду Фини, которая сидела на спинке дивана и смотрела на всех своими пуговичными глазами. — Ладно, — сказал он, расстёгивая пуговицу на пальто. — Но только если яичница будет приличной. Без скорлупы. — Я постараюсь, — улыбнулся Хёнджин. И в тот вечер они втроём сидели на полу в маленькой квартире на четвёртом этаже старого дома, ели яичницу с рамёном прямо из кастрюли, запивали дешёвым вином и говорили. Говорили до трёх ночи. О родителях. О страхе. О побеге. О том, что значит быть сыном — любимым или забытым, не важно. Потому что боль была у обоих. Просто разная. Минхо рассказывал, как отец впервые похвалил его — не просто кивнул, а сказал «молодец», — и как он потом закрылся в ванной и плакал, потому что это случилось, когда ему было уже двадцать семь. Феликс рассказывал, как написал свой первый роман за две недели, не спал, не ел, только пил кофе и печатал, и как издатель сказал: «Это слишком откровенно, никто не будет читать». А читатели стали читать. Тысячи. Хёнджин рассказывал, как сжёг свои первые картины. Все до единой. Потому что отец сказал: «Это мазня, а не искусство». И как потом, через пять лет, нарисовал ту же самую композицию заново, по памяти. Где-то на полу, среди пустых стаканов и крошек, лежала панда Фини. Минхо, уходя, нагнулся, поднял её и посадил обратно на диван. — Хорошая игрушка, — сказал он. — Мне никто не дарил панд. — Попроси кого-нибудь, — ответил Феликс. — Некого. — Когда будет кого — попроси. Минхо ничего не ответил. Надел пальто. Взял портфель. У двери обернулся. — Ты дашь мне почитать новый роман? Когда допишешь. — Ты читаешь мои романы? — Все, — сказал Минхо. И ушёл. Феликс стоял в коридоре и смотрел на закрытую дверь. — Ты слышал? — спросил он. — Да, — ответил Хёнджин. — Он читает мои романы. — Все. — Боже, — Феликс прижал ладонь ко лбу. — Моя мать читала мои дневники. Мой брат читает мои романы. Вся моя семья — это читальный зал. Хёнджин рассмеялся. Феликс тоже — сначала тихо, потом громче, а потом он хохотал, согнувшись пополам, и этот смех был похож на освобождение. На выдох после долгого-долгого вдоха. — Пойдём спать, — сказал Хёнджин, отсмеявшись. — Пойдём. У меня завтра много дел. — Каких? — Писать роман. Отвечать на письма читателей. Придумывать, как вытащить брата из позолоченной клетки. — Это в роман или в жизни? — Посмотрим. Может, и там, и там. Они легли в кровать. Феликс прижался спиной к груди Хёнджина, и тот обнял его, зарываясь носом в розовые волосы. — Ты в порядке? — прошептал он. — Нет, — ответил Феликс. — Но теперь я знаю, что однажды буду. И уснул. А наутро, когда Хёнджин ещё спал, Феликс тихо встал, подошёл к столу и открыл ноутбук. Новая глава ждала. Она называлась «Близнец». И начиналась со слов: «Мой брат всегда был любимым. Я думал, что он этого не замечает. Оказалось — замечает. Просто не знает, как об этом говорить». Клавиши застучали. История продолжалась.

***

15. Дофаминовый шёпот Вечер выдался тяжёлым. Феликс проснулся с комом в горле — тем самым, беспричинным, который не связан ни с каким конкретным событием, а просто приходит, как прилив, и накрывает с головой. Такое случалось с ним всю жизнь. С двенадцати лет — а может, и раньше, просто тогда он ещё не знал, как это называется. Серая пелена, которая затягивает мысли, делая каждое движение вязким, каждое слово — пустым, каждый вдох — усилием. Он лежал в кровати до полудня, отвернувшись к стене. Хёнджин не спрашивал — он уже научился отличать «мне просто грустно» от «мне нужна тишина». Просто принёс чай и поставил на тумбочку. Просто сел рядом и положил ладонь на спину Феликса — тёплую, тяжёлую, заземляющую. Не убирал, пока Феликс не уснул снова. К вечеру стало легче. Но не до конца. Где-то внутри всё ещё сидел холодный комок — как будто проглотил льдинку, и она застряла между рёбер. Феликс сидел на диване, закутавшись в плед, и смотрел, как Хёнджин рисует. Тот работал над новым холстом — кажется, это были руки. Их руки, сплетённые в замок. Феликс узнал шрам от бумаги на указательном пальце. — Ты рисуешь мой шрам, — тихо сказал он. — Да. Он красивый. — Это просто шрам. — Это место, где твоя история коснулась тебя физически. Это не просто шрам. Это след слова. Феликс промолчал. Но что-то внутри чуть оттаяло. Совсем чуть-чуть. Льдинка стала на градус теплее. А потом, когда они легли в кровать и Хёнджин уже почти уснул, уткнувшись носом в его плечо, Феликс вдруг заговорил. Тихо. Почти шёпотом. Губами в макушку Хёнджина. — Ты не спишь? — Почти, — пробормотал тот. — Тогда слушай. Я скажу тебе кое-что. Можно? Хёнджин чуть отстранился, чтобы видеть его лицо, но Феликс покачал головой. — Нет. Не смотри. Просто слушай. Я хочу сказать тебе... про всё. Про то, что ты со мной делаешь. Но не словами из романов. А... по-другому. Ты знаешь, что такое дофамин? Хёнджин моргнул. — Нейромедиатор. Гормон удовольствия. — Да, — Феликс продолжал гладить его по волосам, и его голос был низким, обволакивающим, как тёплый мёд. — Но это не только удовольствие. Это предвкушение. Это желание. Это «я хочу ещё». Дофамин вырабатывается не когда ты получаешь награду, а когда ты её ожидаешь. Когда ты видишь дверь, за которой — счастье. И ты ещё не открыл её, но ты уже знаешь, что там. И вот эта секунда перед тем, как открыть, — это дофамин. Он замолчал. Провёл пальцами по скуле Хёнджина. — У меня дофаминовая система была сломана, по-моему. С детства. Я не умел предвкушать хорошее. Я ждал только плохого. Проверки телефона. Наказания. Холодного ужина — или никакого. Мой мозг привык: если чего-то ждёшь, будет больно. Хёнджин хотел что-то сказать, но Феликс мягко прижал палец к его губам. — Подожди. Дай договорить. Я читал про это. Когда человек долго живёт в стрессе, у него падает чувствительность дофаминовых рецепторов. Ему нужно больше стимулов, чтобы почувствовать радость. А простых стимулов — вроде «меня любят» или «я в безопасности» — не хватает. И я жил так тридцать лет. Я не чувствовал радости от того, что просыпаюсь утром. От того, что кофе вкусный. От того, что солнце светит. Я думал: это просто характер. А это была нейробиология. Мой мозг экономил дофамин. На случай, если вдруг случится что-то действительно хорошее. Но хорошее не случалось. Он перевёл дыхание. — А потом случился ты. Хёнджин замер. Даже дыхание затаил. — И знаешь, что произошло? — продолжал Феликс. — Не сразу. Не в первый день. Может быть, неделю назад, когда ты сделал мне массаж, и у меня была эйфория — это было оно, дофаминовый взрыв, я думал, что умру от этого. Но важно не это. Важно то, что происходит сейчас. Каждый день. Он наклонился и прошептал в самое ухо Хёнджина: — Когда я слышу, как ты поднимаешься по лестнице, у меня вырабатывается дофамин. Не когда ты входишь. Когда ты ещё только поднимаешься. Когда я слышу твои шаги на третьем пролёте — у меня уже внутри тепло. Мой мозг научился ждать хорошего. Он перестроился. Ты перестроил его. Хёнджин выдохнул. Шумно. Прерывисто. — Теперь серотонин, — Феликс чуть улыбнулся в темноте. — Это гормон спокойствия. Удовлетворения. «Мне хорошо, и мне больше ничего не нужно». Я не знал его вкус, Хёнджин. Вообще. Потому что серотонин вырабатывается, когда ты чувствуешь себя значимым. Признанным. Когда ты знаешь, что твоё место в стае — безопасно. А я никогда не чувствовал себя значимым. Только странным. Только неправильным. Только тем, кто не оправдывает ожиданий. Он провёл большим пальцем по скуле Хёнджина, стирая что-то невидимое. — А ты... ты смотришь на меня так, как будто я — целый мир. Ты читаешь мои книги и помнишь номера глав. Ты рисуешь мой шрам. Ты даришь мне панд. Ты говоришь, что я пахну зефиром, и не морщишься, а вдыхаешь глубже. Мой мозг получает сигнал: «Ты значим. Ты важен. Ты в безопасности». И вырабатывает серотонин. Впервые за тридцать лет — в нормальных количествах. Я проверял. Я гуглил симптомы. И я понял: я больше не в депрессии. Не клинически. У меня просто никогда не было того, что нужно мозгу для счастья. А теперь есть. Ты. Хёнджин молчал. Но в тишине Феликс слышал его дыхание — частое, сбитое. — Теперь окситоцин, — продолжил он, и его голос стал ещё тише, ещё интимнее. — Его называют гормоном объятий. Гормоном доверия. Он вырабатывается, когда мы касаемся друг друга. Когда ты обнимаешь меня со спины. Когда ты кладёшь голову мне на плечо. Когда мы лежим, как сейчас, и твоя рука — вот здесь, — он накрыл его ладонь своей, прижимая к своей груди, — лежит у меня на сердце. Окситоцин снижает уровень кортизола. Гормона стресса. Ты понимаешь? Каждый раз, когда ты касаешься меня, ты буквально вымываешь стресс из моей крови. Ты — моя химия. Ты — мой гормональный баланс. Ты — то, что мой мозг искал тридцать лет и не находил. Он прижался губами ко лбу Хёнджина. Замер так на секунду. На две. — И наконец анандамид. Это самое красивое. «Ананда» на санскрите означает «блаженство». Это эндогенный каннабиноид. Внутренний наркотик. Он вырабатывается, когда мы испытываем что-то настолько прекрасное, что мозг не может вместить это в обычные гормоны. Я читал исследование: анандамид повышается, когда человек смотрит на произведение искусства, которое его потрясает. Или когда слушает музыку, от которой мурашки. Или когда влюблён. По-настоящему влюблён. Он отстранился и посмотрел на Хёнджина, хотя в темноте едва различал его черты. — Когда я смотрю на тебя, у меня вырабатывается анандамид. Я это знаю. Я чувствую. Это как будто всё внутри замирает, а потом разливается тепло — от груди к пальцам. Как если бы я стоял перед картиной, которую писал Бог в свой лучший день. И эта картина — ты. Твои глаза с золотыми крапинками. Твои руки в краске. Твоя улыбка, когда ты рисуешь и думаешь, что я не смотрю. Твой голос, когда ты читаешь мои книги и ставишь ударения именно там, где я их ставил мысленно. Ты — моё искусство, Хёнджин. Ты — мой анандамид. Ты — моё блаженство. Он замолчал. В комнате было тихо. Только их дыхание. Только два сердца, бьющихся где-то рядом. А потом Хёнджин всхлипнул. Феликс почувствовал, как его плечи вздрагивают, и потянулся к ночнику. Включил. В тусклом оранжевом свете лицо Хёнджина было мокрым — слёзы текли по щекам, и он не вытирал их. — Эй, — Феликс приподнялся на локте. — Ты чего? Я слишком... заумно? Прости. Я просто хотел сказать, что люблю тебя, а получилась лекция по нейробиологии... — Замолчи, — перебил Хёнджин, и его голос дрожал. — Пожалуйста, замолчи и дай мне... дай мне переварить. Феликс замолчал. Хёнджин закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. — Ты сказал, что у тебя была сломана дофаминовая система, — произнёс он медленно. — А у меня была сломана система... даже не знаю, как назвать. Система «я достоин». Я думал, что меня можно любить только за картинку. За лицо. За внешность. За то, что я могу нарисовать красиво. А ты... ты прочитал меня. Ты препарировал мою душу словами — всеми этими анандамидами и окситоцинами — и сказал: «Ты — моё блаженство». Не картина. Не лицо. Не альфа. Ты. Он открыл глаза и посмотрел на Феликса. — Я плачу не потому, что мне грустно. Я плачу, потому что мой мозг, кажется, впервые вырабатывает этот твой... дофамин. Предвкушение. Я слышу, как ты печатаешь на своей машинке, и у меня внутри тепло. Я вижу, как ты расчёсываешь эти дурацкие розовые волосы, и мне хочется рисовать тебя бесконечно. Я просыпаюсь и первым делом проверяю, рядом ли ты, — и если рядом, то всё, день удался. Даже если больше ничего не случится. Даже если мы просто будем сидеть и молчать. Ты... ты перепрошил меня. Как будто я старый жёсткий диск, а ты взял и переустановил систему. И теперь вместо «страх, страх, страх» у меня — «он рядом, он рядом, он рядом». Феликс смотрел на него и чувствовал, как льдинка между рёбер исчезает окончательно. Растворяется. Тает от тепла. — Значит, мы оба перепрошились, — прошептал он. — Выходит, так. — Нейропластичность, — сказал Феликс. — Это когда мозг меняется под воздействием опыта. Самый важный термин. Я забыл его добавить. Мозг не статичен. Он может учиться новому в любом возрасте. Даже в тридцать. Даже в двадцать пять. Он может научиться не бояться. Может научиться доверять. Может научиться быть счастливым. Просто нужен правильный стимул. — И какой у тебя стимул? — Ты. Хёнджин потянулся к нему. Прижался всем телом — так, как будто хотел врасти, стать частью, исчезнуть в другом человеке и найтись там заново. — А у меня — ты, — прошептал он в ключицу Феликса. — И знаешь, что ещё? Ты сказал — анандамид. Блаженство. А у меня он вырабатывается, когда ты говоришь. Когда ты шепчешь мне все эти слова — дофамин, серотонин, окситоцин. Я не понимаю половины, но твой голос... твой голос — это мой анандамид. Просто звук. Просто тембр. Просто ты рядом. И всё. Я счастлив. Они лежали обнявшись, и оранжевый свет ночника рисовал на стене две тени, которые сливались в одну. — Я люблю тебя, — сказал Феликс. — Я знаю. Ты только что объяснил это через четыре нейромедиатора. — Через пять. Я забыл эндорфины. Но это на следующую лекцию. Хёнджин тихо рассмеялся. — Завтра? — Завтра. И послезавтра. И всегда. У нас бесконечность, забыл? — Не забыл. Хёнджин поцеловал его в плечо — туда, где кожа была тёплой и пахла зефиром. И в этом поцелуе было всё, чего не выразить ни одним нейромедиатором. Всё, для чего у науки пока нет названия. Но Феликс обязательно его придумает. Он же писатель.

16. Вторая таблетка

Голова болела с самого утра. Не ныла, не давила исподтишка — а раскалывалась, как будто кто-то загнал клин в основание черепа и медленно проворачивал. Феликс проснулся с этим ощущением, полежал минут десять, надеясь, что отпустит, потом поплёлся на кухню, выпил первую таблетку. Ибупрофен. Запил холодным кофе, потому что горячего не было, а варить новый не было сил. Поморщился. Вернулся в кровать. Через час не помогло. Он выпил вторую. Ещё через час боль сидела в голове всё так же плотно — даже не сдвинулась. Она была не просто физической. Она была какой-то экзистенциальной. Как будто болью тело говорило: «Слушай, я устало. Ты слишком много думаешь. Ты слишком много чувствуешь. Дай мне передышку». Хёнджин пришёл с этюдником под мышкой, в старом свитере с дыркой на локте, и с порога понял: что-то не так. Феликс сидел на диване, сгорбившись, обхватив голову руками, и даже не поднял глаз. — Мигрень? — Не знаю. Может, мигрень. Может, кластерная. Может, просто мозг решил выйти через уши. Вторая таблетка не помогла. Хёнджин молча поставил этюдник, скинул свитер, вымыл руки — долго, тщательно, как хирург перед операцией. Феликс слышал, как вода шумит в кране, и этот звук резал слух, отдавался в висках тупой пульсацией. — Ложись, — сказал Хёнджин, возвращаясь. — Я не хочу лежать. Я лежал всё утро. Не помогло. — Ложись на спину. Голова ко мне. Феликс хотел спорить — по привычке, по инерции, — но сил не было. Он лёг. Диван был продавленным, старым, но тело помнило каждую вмятину, и это почти успокаивало. Хёнджин сел в изголовье, положил подушку себе на колени, а на подушку — голову Феликса. Его пальцы легли на виски — прохладные после мытья, с чуть шершавыми подушечками от акрила, который никогда до конца не смывался. — Закрой глаза. Феликс закрыл. Первое движение — большими пальцами, по кругу, от висков к скулам и обратно. Без нажима. Просто обозначая присутствие. Просто говоря коже: «Я здесь». — Нежно, — пробормотал Феликс. — Это... нормально. — Я знаю. Молчи. Он замолчал. Пальцы Хёнджина скользнули выше — на лоб, к линии роста волос. Нашли точки над бровями — те самые, где обычно прячется напряжение, которое копится часами за клавиатурой, — и надавили. Медленно. Методично. Раз, два, три — отпустить. Раз, два, три — отпустить. Феликс выдохнул. Кажется, впервые за день — полной грудью. — Ещё, — сказал он тихо. Хёнджин продолжил. Его пальцы двигались по скальпу — не массировали волосы, а именно работали с кожей, мелкими круговыми движениями, сдвигая её на миллиметры, освобождая фасции, которые стянулись за ночь в тугой шлем. От лба к макушке. От макушки к затылку. К основанию черепа — туда, где сидела боль. Когда он нажал на точку в основании черепа, Феликс зашипел. — Больно? — Да. Но это... хорошо. Это по делу. Не останавливайся. Хёнджин не остановился. Он нажимал — сильно, но без резкости, — на точку за точкой, спускаясь ниже, к шее. Мышцы там были каменными. Феликс годами держал голову так, будто ожидал удара — плечи подняты, шея втянута, — и теперь каждая мышца мстила ему за это. — Ты носишь голову как гирю, — сказал Хёнджин. — У меня в ней слишком много слов. Они тяжёлые. — Тогда выгружай. Я подержу. Феликс хмыкнул — что-то среднее между смехом и стоном, — и позволил себе расслабиться. Не на сто процентов. На сорок. На пятьдесят. Но это уже было больше, чем утром. Хёнджин перешёл на плечи. Его пальцы нашли трапециевидные мышцы — тугие, как корабельные канаты, — и начали разминать. Теперь уже не нежно. Методично. С усилием. Он работал с каждой мышцей отдельно, прокатывая её между пальцами, как глину, которую нужно размягчить перед лепкой. — Ты делал это раньше? — спросил Феликс, не открывая глаз. — Что? — Массаж. Настоящий. Не тот, когда мы... — Я учился. Говорил же. Анатомия для художников. Потом пошёл на курсы — думал, поможет понимать тело для рисунка. Оказалось, помогает не только для рисунка. — Курсы массажа? Ты? — Да. Мне было девятнадцать. Отец сказал: «Позорище, массажист — это прислуга». Поэтому я не стал массажистом. Но руки запомнили. Феликс открыл глаза, посмотрел на Хёнджина снизу вверх. — Твой отец — мудак. Но это мы уже выяснили. А руки... твои руки — это самое честное, что у тебя есть. Не считая глаз. — Лежи ровно. — Лежу. Хёнджин взял его правую руку. Ту самую, со шрамом от бумаги. Начал массировать ладонь — большим пальцем, по кругу, разминая бугорок у основания большого пальца, где скапливается напряжение от печати и писанины. Потом каждый палец отдельно — от основания к кончику, вытягивая, растягивая, разглаживая суставы. Феликс застонал. — Блядь, — выдохнул он. — Это... откуда ты знаешь, что у меня болят руки? — Потому что ты печатаешь каждый день. Перьевая ручка, печатная машинка, ноутбук, заметки в телефоне. Ты не даёшь им отдыха. А когда ты нервничаешь — сжимаешь кулаки. Я видел. Ты делаешь это во сне. — Ты смотришь на меня во сне? — Я рисую тебя во сне. В голове. Запоминаю, как падает свет на твои ресницы. Но это не важно. Расслабь кисть. Феликс попытался. Получилось не сразу. Хёнджин массировал запястье — круговыми движениями, находя сухожилия, освобождая их, как струны, которые перетянули и забыли отпустить. Боль в висках начала отступать. Не ушла совсем — но отступила. Сдвинулась с мёртвой точки. Стала не клином, а просто тяжестью. Уже терпимой. — Вторая рука, — скомандовал Хёнджин. Феликс дал левую. Процесс повторился: ладонь, бугорок, каждый палец, запястье. Методично. Нежно. Без лишних слов. Когда Хёнджин закончил, он просто положил руки Феликса ему на грудь и накрыл своими ладонями. Тёплыми. Тяжёлыми. Заземляющими. — Как голова? — Отпускает, — голос Феликса был сиплым, но спокойным. — Медленно. Но отпускает. — Хорошо. Они помолчали. В тишине было слышно, как за окном шуршит дождь — мелкий, сентябрьский, бесконечный. И как тикают часы на стене — старые, ещё от прошлых жильцов, с облупившимся циферблатом. И как дышит Хёнджин — ровно, спокойно, размеренно. — Я не хочу, чтобы мою книгу перекроили, — сказал Феликс. Голос был тихим, но стальным. Хёнджин не переспросил. Просто ждал. — Мне звонил редактор. Вчера, пока ты был в мастерской. Они хотят вырезать сцену в отеле. Говорят: «Слишком откровенно. Слишком много физиологии. Читатель не готов». Я сказал: «Читатель готов. Это вы не готовы». Они сказали: «Подумайте до понедельника». Он открыл глаза. Посмотрел на Хёнджина. — Я не буду вылизывать текст. Слышишь? Я не буду делать его удобным. Я не буду причёсывать слова, чтобы они прошли цензуру. Я не для того писал это — выблёвывал, выскребал, вытаскивал из себя, — чтобы теперь кто-то решал, что «слишком». Слишком — это когда враньё. Слишком — это когда боишься. Мои книги — не для того, чтобы быть удобными. Они для того, чтобы быть правдой. — Тогда не перекраивай, — просто сказал Хёнджин. — Что? — Не перекраивай. Откажись. Найди другое издательство. Выпусти самиздатом. Напиши на первой странице: «Для тех, кто готов». Я куплю первый экземпляр. Даже если его напечатают на туалетной бумаге. Феликс моргнул. — Ты правда так думаешь? — Я думаю, что ты потратил тридцать лет, чтобы научиться говорить свою правду. Если ты сейчас дашь кому-то её перекроить, ты предашь того мальчика, который писал рассказы в тетради в клетку. А я не позволю тебе его предать. — Ты не позволишь? — Не позволю. — Хёнджин говорил тихо, но в голосе звенела та самая альфья сталь, которая просыпалась в нём редко, но всегда по делу. — Ты — это твои слова. Без компромиссов. Без «давайте уберём вот это и вот это». Если они не готовы — это их проблема. Ты не обязан быть удобным. Феликс смотрел на него. На его лицо — уставшее, с тёмными кругами под глазами (неделя течки давала о себе знать и ему тоже), но спокойное и уверенное. На его руки — всё ещё лежащие поверх его рук. На его губы — чуть потрескавшиеся, потому что он забывал пить воду, когда рисовал. — Ты единственный человек, который говорит мне это, — сказал Феликс. — Все остальные — «будь проще», «будь тише», «будь удобнее». А ты... — А я хочу, чтобы ты был громким. Неудобным. Сложным. Таким, какой ты есть. Потому что иначе — зачем всё это? Феликс сел. Медленно, потому что голова всё ещё была тяжёлой, но уже не раскалывалась. Он взял лицо Хёнджина в ладони и поцеловал — сухо, нежно, без языка, просто губы к губам. — Спасибо, — сказал он. — За массаж? — За всё. За массаж. За слова. За панду. За то, что ты не боишься меня настоящего. Хёнджин хмыкнул. — Я боюсь. Просто я смелее, чем мой страх. — Это цитата. Откуда? — Из «Вкуса твоей тени». Глава четырнадцатая. Страница сто восемьдесят шестая. Феликс засмеялся. Смех вышел хриплым, но настоящим. — Боже. Ты невыносим. — Я знаю. И ты тоже. Они сидели на диване — Феликс с всё ещё влажными от испарины висками, Хёнджин с пальцами, пахнущими акрилом, — и дождь за окном стихал. А на журнальном столике лежала рукопись, которую редактор хотел перекроить, и теперь Феликс знал, что скажет в понедельник. Он скажет: «Нет». Он скажет: «Это моя правда. Либо вы публикуете её целиком, либо я ухожу». Он скажет: «Я не вылизываю текст. Никогда. Ни для кого». А Хёнджин будет рядом. И если понадобится — нарисует обложку. И если понадобится — напечатает книгу сам, на старом принтере, страницу за страницей. Потому что это и есть любовь. Не розовые сопли. Не сладкие признания. А методичный массаж рук, когда у тебя болит голова и вторая таблетка не помогает. И слова: «Ты — это твои слова. Без компромиссов». 17. Тридцать один Феликс вырубил телефон ещё вчера. Не просто поставил на беззвучный — выключил совсем, зажал кнопку, дождался, пока экран погаснет, и швырнул его в ящик стола. Туда же, где лежали старые зарядки, сломанные ручки и коробка из-под шоколада, которую он так и не выбросил. Телефон стукнулся о деревянное дно и затих. Сегодня ему исполнился тридцать один. Он не хотел отмечать. Не хотел звонков — редких, неловких, от мамы, которая скажет сухое «с днём рождения» и повесит трубку через минуту. От Минхо, который пришлёт короткое сообщение, потому что не знает, как говорить длинно. От коллег по издательству, которые позвонят по обязанности, а не потому что помнят. Он не хотел ничего этого. Он хотел тишины. Плотной, как вата, в которую можно завернуться и исчезнуть. Хёнджин ушёл утром — сказал, что ему нужно в мастерскую, но Феликс видел по его лицу, что он что-то задумал. Слишком старательно отводил глаза. Слишком долго завязывал шнурки. Слишком тихо закрыл дверь. Феликс не стал его останавливать. Просто лёг на диван и уставился в потолок. Там была трещина. Старая, ещё с тех времён, когда он только въехал. Три года назад — нет, уже три с половиной. Тогда трещина была тонкой, как волос, и он дал себе обещание заделать её, как только допишет первый роман. Он дописал первый роман. И второй. И третий. И ещё три под псевдонимом Эля Роуз. А трещина всё росла. Теперь она разветвлялась, как дельта реки, и напоминала ему о чём-то, что он не хотел формулировать словами. Тридцать один год. Тридцать один год — и всё ещё живет в съёмной квартире с протекающими трубами. Всё ещё прячется за женским именем. Всё ещё боится, что однажды слова кончатся, и тогда он останется ни с чем. Ни с кем. В голове было пусто и гулко, как в заброшенном доме. Не больно. Не грустно. Никак. Это и было самым страшным — «никак». Когда эмоции не острые, а плоские, как кардиограмма мертвеца. Когда еда не имеет вкуса. Когда музыка — просто шум. Когда ты лежишь и смотришь на трещину в потолке, и единственная мысль, которая вяло шевелится в голове: «Вот и тридцать один. А толку?» Великая депрессия. Не та, о которой пишут в глянцевых журналах — «осенняя хандра, пять способов взбодриться». А та, что приходит без предупреждения, садится на грудь и ждёт. Неделями. Месяцами. Иногда — годами. Феликс знал её в лицо. Он жил с ней с двенадцати лет, и за эти годы они, можно сказать, сдружились. Он научился функционировать, когда она рядом. Научился писать сквозь неё. Научился дышать, когда она сжимала горло. Но в день рождения она всегда становилась сильнее. Как будто говорила: «Ну что, ещё один год прошёл. А ты всё тот же. А ты всё там же. А воз и ныне там». Он не слышал, как открылась дверь. Просто в какой-то момент в комнате появился новый запах. Не пыль, не старый кофе, не акрил, к которому он уже привык. Что-то сладкое. Ваниль. Какао. Сливки. — Я знаю, что ты вырубил телефон, — сказал Хёнджин. Феликс не ответил. Даже не повернул головы. Просто продолжал смотреть на свою трещину. Хёнджин прошёл в комнату, поставил что-то на журнальный столик — послышался глухой стук картонной коробки о дерево. Потом сел на пол рядом с диваном. Так, что его лицо оказалось на одном уровне с лицом Феликса. Заглянул в глаза. — Привет, — сказал он. — Привет, — отозвался Феликс. Голос был сиплым. Как будто он не говорил несколько дней, хотя прошло всего несколько часов с тех пор, как Хёнджин ушёл. — Ты смотрел на трещину? — Да. — Что думал? — Что я не заделал её три года назад. Что я ничего не заделываю. Что я функционирую, но не живу. Что мне тридцать один, а я всё ещё сплю на продавленном диване и жду, когда кто-то придёт и скажет, что я имею право существовать. Он говорил это ровно. Без эмоций. Как констатируют факты. Температура за окном — плюс четырнадцать. Курс доллара вырос на два пункта. У меня депрессия. Хёнджин выслушал. Не перебил. Не сказал «не говори глупостей» или «всё будет хорошо». Просто слушал. А потом взял со столика картонную коробку и поставил её на пол, прямо перед лицом Феликса. Открыл. Торт. Маленький. На четверых — или на двоих, если есть глазами. Бисквитный, с шоколадным кремом и свежими ягодами малины сверху. Одна свечка — цифра «1». Не «31». Просто «1». — Я хотел купить тридцать одну, — сказал Хёнджин. — Но потом подумал: это неправильно. Ты не тридцать один. Ты — один. Первый год твоей новой жизни. Первый год, когда ты больше не прячешься. Первый год, когда ты знаешь, что тебя любят. Это первый день рождения настоящего Феликса. Феликс моргнул. В груди что-то дрогнуло. Не сильно. Не ярко. Просто на один процент потеплело там, где до этого была ледяная пустота. — Ты принёс торт, — сказал он. — Да. — Несмотря на то, что я вырубил телефон и лежал лицом к стене. — Именно поэтому. Особенно поэтому. Я знаю, что такое дни рождения, когда не хочется жить. У меня таких было... много. И в каждый такой день я мечтал, чтобы кто-то просто пришёл. Просто принёс торт. Просто сел рядом и не требовал веселья. Потому что веселье — это слишком. Но торт — это нормально. Феликс медленно сел. Голова закружилась — он слишком долго лежал без движения. Хёнджин придержал его за плечо. — У меня депрессия, — сказал Феликс. Не как оправдание. Как диагноз, который наконец можно произнести вслух. — Не хандра. Не плохое настроение. Клиническая. Большое депрессивное расстройство. Я принимал таблетки, когда мне было девятнадцать. Потом перестал — думал, что справлюсь сам. Иногда справляюсь. Иногда — нет. Сегодня — нет. Хёнджин молча взял зажигалку. Поднёс к свечке. Та вспыхнула — маленький, дрожащий язычок пламени, жёлтый и белый, отражающийся в глазах обоих. — Я не знаю, как лечить депрессию, — сказал Хёнджин. — Я не психиатр. Я художник. Но я знаю, что ты имеешь право на неё. Ты имеешь право на «никак». Ты имеешь право лежать лицом к стене. Ты имеешь право вырубить телефон. Я не буду тащить тебя веселиться. Но я испёк торт. Сам. Он кривой. Бисквит опал в середине. Крем получился слишком сладким. Малину я купил. Но он настоящий. И он твой. Феликс смотрел на торт. На кривой бисквит. На малину, которая чуть потекла и оставила розовые разводы на креме. На свечку с цифрой «1». И что-то в нём — не депрессия, а что-то под ней, глубже, — сдвинулось. Как тектоническая плита. Медленно, со скрипом, но сдвинулось. — Ты испёк торт, — повторил он. — Я испёк торт. — Ты. Художник. У которого все стены в акриле и который забывает есть, когда рисует. Ты испёк торт. — Ну, пришлось позвонить маме. Не твоей. Моей. — Ты позвонил своей матери ради моего торта? — Я позвонил своей матери, с которой не разговаривал два года, ради твоего торта. Она была в шоке. Спросила, для кого. Я сказал: для человека, которого я люблю. Она помолчала и сказала: «Тогда добавь в крем меньше сахара, а то будет приторно». Это был наш первый нормальный разговор за два года. Так что у этого торта уже есть послужной список. Феликс засмеялся. Смех был слабым, тихим, больше похожим на выдох, но он был. Хёнджин услышал его и улыбнулся — сдержанно, уголками губ. — Загадай желание. Феликс посмотрел на свечку. На её дрожащий огонёк. На торт. На Хёнджина, который сидел на полу перед ним, в старом свитере с пятнами муки на рукавах. — Я не верю в желания, — сказал он. — Тогда не загадывай. Просто дунь. Просто чтобы я видел. Феликс дунул. Свечка погасла. Тонкая струйка дыма поднялась к потолку, к трещине, которую он так и не заделал. — Ты не спросил, что я хочу в подарок, — сказал Феликс. — Ты хочешь что-то? — Да. Я хочу, чтобы ты просто сидел здесь. Не уходил. Не пытался меня развеселить. Не говорил, что жизнь прекрасна. Просто... будь. Рядом. Пока мне никак. А потом — когда мне станет чуть-чуть лучше — мы съедим этот торт. Вдвоём. Прямо руками, без тарелок. Хёнджин забрался на диван, лёг рядом, прижался всем телом. Не говорил ничего. Просто дышал. Просто был. — Это лучший подарок, который у меня когда-либо был, — сказал Феликс. — Я не дарил тебе ничего. — Ты подарил мне право быть никаким. Раньше я должен был всегда быть в порядке. Дома — чтобы не расстраивать мать. В издательстве — чтобы не подводить редактора. Перед читателями — чтобы оправдывать ожидания. А с тобой... я могу просто лежать. И ты не уходишь. — Не ухожу. — Даже если я смотрю на трещину три часа подряд? — Даже если ты смотришь на неё три дня. Я буду рисовать тебя, смотрящего на трещину. У меня будет серия: «Феликс и его потолок». Критики скажут: «Новое слово в contemporary art». Феликс тихо фыркнул. — Ты дурак. — Да. Но я твой дурак. И я принёс торт. Они лежали на диване — Феликс, свернувшись калачиком, Хёнджин, обнимая его со спины, — и торт стоял на полу, и свечка догорела, и за окном снова начинался дождь. Депрессия никуда не ушла. Она всё ещё сидела в углу комнаты, тяжёлая и плотная, как старая мебель, которую некуда вынести. Но теперь рядом с ней сидел ещё кто-то. С тёплыми руками и пятнами муки на свитере. И это меняло всё. Не излечивало. Но меняло. — С первым днём, — прошептал Хёнджин в его затылок. — С первым днём, — эхом отозвался Феликс. И то ли ему показалось, то ли трещина на потолке стала чуть меньше. Совсем чуть-чуть. На миллиметр. Но стала.