Танго на осколках

Тишина была её единственным союзником. Гермиона проснулась в 5:47, как всегда, за три минуты до будильника. Лежала в темноте, слушая, как за стеной тихо гудит холодильник, а где-то на улице проезжает редкая машина. В такие минуты, когда мир ещё не проснулся, а она уже открыла глаза, Гермиона чувствовала себя единственным живым человеком во всей вселенной. Она села на кровати. Свесила ноги. Холодный пол, без коврика, как она любила. Холод заставлял её чувствовать себя настоящей. Живой. Здесь и сейчас. Она прошла босиком в ванную, не включая свет. В полумраке сняла футболку и встала перед зеркалом. Это был не просто ритуал. Это был суд. Она смотрела на себя долго, пристально, безжалостно. Ключицы выпирают. Хорошо. Рёбра прощупываются, но не слишком отчётливо. Можно лучше. Живот плоский, почти впалый. Бёдра узкие, как доска. Она повернулась боком, втянула живот ещё сильнее, туда, куда уже некуда. Удовлетворённо кивнула. Затем она достала весы. Старые механические, с круглой циферблатом и шаткой стрелкой. Они стояли в углу ванной, припорошенные пылью, Гермиона специально не вытирала их, чтобы никто не догадался, как часто она ими пользуется. Она встала на платформу, замерла, задержала дыхание. Стрелка дёрнулась, качнулась, замерла. Сорок семь и три десятых. На два килограмма меньше, чем было две недели назад. На полкилограмма меньше, чем вчера. Гермиона выдохнула. Не облегчение, скорее короткую передышку, как будто она пробежала длинную дистанцию и на секунду остановилась перевести дух. Но бег не прекращался. Он никогда не прекращался. Она слезла с весов, убрала их обратно в угол. Открыла кран, умылась ледяной водой, чтобы смыть сон, чтобы разогнать кровь, чтобы не думать о том, что она только что сделала. В зеркале отражалась девочка с острыми скулами и впалыми щеками. Красивая? Гермиона не знала. Она давно перестала оценивать себя в категориях «красивая» или «некрасивая». Только цифры. Только граммы. Только проценты. Восемнадцать процентов жира. Хорошо. Но можно меньше.

***

Она готовила завтрак с методичной точностью хирурга. Слава богу, что Блэк дернули в федерацию сегодня, поэту прием пищи был на ее совести. Овсяные хлопья: сорок граммов. Вода двести миллилитров. Никакого сахара, никакого мёда, никаких сухофруктов. Половина банана, но не потому, что она хотела банан, а потому, что так положено по «здоровому питанию». Она взвесила банан, шестьдесят три грамма. Записала в телефон: «Завтрак — 186 ккал». Она села за стол, пододвинула тарелку. Взяла ложку. Замерла. Овсянка пахла пресной кашей, которую варят в больницах и детских садах. Гермиона ненавидела этот запах. Но она заставляла себя есть. Не потому, что хотела. А потому, что Блэк сказала есть. Потому что Блэк следила. Потому что Блэк могла заметить, если она пропустит завтрак. Гермиона съела треть. Остальное выбросила в мусорное ведро, присыпав сверху кофейной гущей. Кофейную гущу она специально хранила в маленькой банке, для маскировки. Никто не должен знать. Никто. Она выпила стакан теплой воды, медленно, глоток за глотком, чтобы заполнить желудок, чтобы обмануть голод. Голод был всегда. Он стал её постоянным спутником, тихим, навязчивым, как фоновая музыка, которую уже не замечаешь. Иногда он напоминал о себе, тянущей болью под ложечкой, головокружением, слабостью в руках. Но Гермиона привыкла. Она привыкала ко всему. Она оделась, собрала сумку, проверила, всё ли на месте. Форма аккуратно сложена. Бутылка воды, пол-литра, не больше, не меньше. Полотенце, маленькое, чтобы не занимало много места. Всё под контролем. Всё идеально. Она вышла из дома в 6:30. На улице было серо и холодно, обычное лондонское утро, без солнца, без обещаний. Гермиона шла быстрым шагом, сжимая лямку сумки. В голове прокручивала программу, каждый элемент, каждый переход, каждое вращение. Но между элементами прокрадывались другие мысли. «Сорок семь и три. Ещё минус два и будет идеально». Она отогнала эту мысль. Не время. Не место. Но мысль вернулась. Как всегда.

***

В спорткомплексе было пусто, она пришла первой, как всегда. Гермиона переоделась в раздевалке, завязала кроссовки двойным узлом, проверила, не торчит ли нитка на форме. Всё идеально. Она вышла в зал. Пустые трибуны смотрели на неё сотнями пустых кресел. Гермиона, как всегда, бросила короткий взгляд на первый ряд, туда, где когда-нибудь, возможно, сядут родители. Пусто. Она отвернулась и начала разминку. Тренировка началась ровно в восемь. Нарцисса Малфой, как обычно, стояла у края ковра, сложив руки на груди, и давала указания, короткие, холодные, профессиональные. Но сегодня её голос звучал чуть напряжённее. Беллатрикс сидела на скамейке, скрестив ноги, и делала пометки в блокноте. Её присутствие всегда меняло атмосферу в зале, воздух становился плотнее, гимнастки работали тише, старательнее, боялись ошибиться. — Начинаем с бревна, — объявила Нарцисса. — Грейнджер, вы первая. Гермиона подошла к снаряду. Сделала глубокий вдох. В голове прокрутила комбинацию: рондад, фляк, бланш, поворот на 360, соскок. Она делала это тысячи раз. Мышцы помнили каждое движение. Она запрыгнула на бревно. Первые два элемента прошли идеально. Но на третьем, бланше, она почувствовала знакомую слабость в руках. Тремор. Мелкая дрожь, которую нельзя было скрыть. Она сделала усилие, удержалась, но приземление после поворота было неточным, пятка соскользнула на миллиметр, пришлось сделать маленький шаг, чтобы восстановить равновесие. Не падение. Но помарка. — Стоп, — раздался голос Блэк. Гермиона замерла. Блэк поднялась со скамейки, подошла к бревну. Посмотрела на Гермиону снизу вверх, взгляд тяжёлый, пронизывающий. — Сойди, — сказала она. Гермиона спрыгнула. Приземлилась идеально, ноги вместе, руки по швам. Блэк обошла её вокруг. Медленно. Как зверь, который принюхивается к добыче. — Твой бланш был вялым. Ты не дотянула носки. Твои руки дрожали. Почему? — Я… — начала Гермиона. — Не говори, что ты не знаешь. Ты знаешь. Твоё тело не слушается, потому что у него нет энергии. Сколько ты сегодня ела? Гермиона сжала кулаки. Вся группа смотрела на них. Джинни с тревогой, Луна с печалью, остальные с любопытством. — Овсянку, — тихо сказала Гермиона. — Сорок граммов. — И всё? — И половину я выбросила. Блэк замолчала. Её лицо ничего не выражало, всё та же ледяная маска. Но Гермиона заметила, как дёрнулся уголок её губ. Не усмешка. Что-то другое. — После тренировки зайдёшь ко мне в кабинет, — сказала Блэк. — А сейчас повтори комбинацию. И постарайся не упасть. Мне не нужны травмы из-за твоей глупости. Она вернулась на скамейку. Гермиона полезла обратно на бревно. На этот раз она сделала комбинацию чисто. Но внутри знала: это было не идеально. Технически да. Но без души. Без огня. Без той искры, которая отличала её лучшие выступления. Блэк ничего не сказала. Только сделала пометку в блокноте. Дальше были вольные упражнения. Гермиона вышла на ковёр. Музыка заиграла: классическая, с резкими переходами, требующая эмоциональной отдачи. Она начала программу. Первая связка хорошо. Вторая отлично. Третья и она почувствовала, как кружится голова. Слишком резко встала после вращения. На секунду потемнело в глазах. Она удержалась. Закончила программу. Приземлилась. Аплодисментов не было, это была тренировка, не соревнования. Но Джинни поймала её взгляд и показала большой палец. Луна улыбнулась. Гермиона отошла к краю ковра, тяжело дыша. Голова всё ещё кружилась. Она сделала глоток воды, маленький, чтобы не затошнило. — Грейнджер, — голос Блэк прозвучал у самого уха. Гермиона вздрогнула, она не заметила, как та подошла. — Вы сегодня зелёная. Если вам станет плохо сразу говорите. Я не хочу, чтобы вы грохнулись в обморок посреди зала. — Я в порядке, — сказала Гермиона. — Вы врёте, — спокойно ответила Блэк. — Но это не моя проблема. Моя проблема, чтобы вы дожили до соревнований. Поэтому после тренировки, ко мне в кабинет. Не опаздывайте. Она отошла, оставив Гермиону одну посреди зала.

***

Тренировка продолжалась ещё полтора часа. Гермиона работала на брусьях, её коронном снаряде. Здесь она чувствовала себя увереннее. Вращения, перелёты, соскоки: всё получалось чисто, почти идеально. Блэк смотрела, не отрываясь. Иногда делала пометки. Иногда просто сидела, скрестив ноги, и наблюдала. После брусьев была растяжка. Гермиона села на шпагат, наклонилась вперёд, коснулась лбом колена. Её тело было гибким, как ива. Она могла сидеть в этом положении часами, мышцы привыкли, не болели, не ныли. Только голова кружилась. Постоянно. Фоново. Как шум в ушах. — Грейнджер, — окликнула её Джинни, когда тренировка закончилась. — Ты идёшь? — Меня Блэк ждёт, — ответила Гермиона. — Опять? — Джинни нахмурилась. — Что ей от тебя нужно? — Не знаю. Наверное, снова читать нотации. — Она к тебе привязалась, — заметила Луна, завязывая шнурки. — Её аура всегда меняется, когда ты рядом. Становится теплее. — Блэк и тепло? — усмехнулась Джинни. — Это как снег и сауна. — Иногда снег тает, — серьёзно ответила Луна. — Если достаточно долго на него смотреть. Гермиона вздохнула. — Вы обе сумасшедшие. Я пошла. Она собрала вещи и направилась в кабинет Блэк.

***

Кабинет находился в конце длинного коридора. Гермиона постучала. — Войдите, — раздалось изнутри. Она открыла дверь и вошла. Кабинет был маленьким и аскетичным: стол, два стула, шкаф с папками. Никаких личных вещей, никаких фотографий, никаких украшений. На столе, блокнот, ручка, и… чайник. Маленький электрический чайник, две кружки, тарелка с орехами и небольшая коробка. Беллатрикс Блэк сидела за столом, подперев голову рукой. Она сняла форму и была в чёрной водолазке с длинными рукавами. Волосы распущены, чёрные волны падали на плечи и спину. Она выглядела уставшей. И почему-то… домашней. Гермиона никогда не видела её такой. — Садись, — сказала Блэк, кивнув на стул. Гермиона села. Блэк молча налила кипяток в две кружки: в одну опустила пакетик чёрного чая, в другую зелёного. Зелёный чай подвинула к Гермионе. — Пей, — сказала она. — Медленно. Не обожгись. Гермиона взяла кружку. Чай был горячим, ароматным, с бергамотом, кажется. Она сделала маленький глоток. Тепло разлилось по груди, спустилось в живот. Она не заметила, как замёрзла во время тренировки, но сейчас, с кружкой в руках, поняла — да, замёрзла. Сильно. Блэк открыла коробку. Там были сухофрукты: курага, финики, инжир и маленькие квадратики тёмного шоколада. Рядом, в целлофановом пакетике, белел зефир в шоколадной глазури. — Ешь, — сказала Блэк, пододвигая коробку к Гермионе. — Я не голодна, — автоматически ответила Гермиона. — Я не спрашиваю. Гермиона посмотрела на еду. Курага блестела в свете лампы. Шоколад пах горьковато-сладко. Зефир в шоколаде выглядел почти празднично, как что-то, что кладут под ёлку, а не на тренерский стол. — Это… — начала Гермиона. — Орехи, — перебила Блэк, пододвигая тарелку с миндалём и грецкими орехами. — Да, в них много калорий, но они полезные. Твоему мозгу нужно топливо. Без него ты не сможешь ни тренироваться, ни соревноваться, ни даже думать нормально. Гермиона взяла один миндаль. Маленький, коричневый, с морщинистой кожицей. Положила в рот. Разжевала. — Ещё, — сказала Блэк. Гермиона взяла курагу. Потом кусочек тёмного шоколада. Шоколад таял на языке, горький, с кислинкой. Не тот сладкий молочный, который она любила в детстве. Взрослый шоколад. Как сама Блэк. — Тебе нужно набирать вес, — спокойно сказала Блэк, отпивая чай. — Не для красоты. Для работы. Твои связки станут хрупкими, если ты продолжишь голодать. Одна травма и ты закончишь. Ты этого хочешь? — Нет, — тихо ответила Гермиона. — Тогда ешь. Гермиона взяла зефир в шоколаде. Откусила. Мягкий, сладкий, почти приторный. Она не ела такого много лет. Родители считали сладкое «пустыми калориями» и не покупали. А потом она сама перестала себе разрешать. — Нравится? — спросила Блэк. Гермиона кивнула, не поднимая глаз. Почему-то ей хотелось плакать. Не от грусти. От того, что кто-то сидел напротив, наливал ей чай и кормил зефиром. Как будто она была важна. Как будто о ней заботились. — Нарцисса любит этот зефир, — сказала Блэк, и Гермиона поняла: она говорит не о гимнастике. Она говорит о чём-то отвлечённом. Обычном. Человеческом. — Она покупает его в маленькой кондитерской возле дома. Говорит, что это единственное место в Лондоне, где делают зефир с настоящей ванилью. — А вы? — спросила Гермиона, удивлённая тем, что Блэк рассказывает о семье. — Вы любите сладкое? — Я люблю чёрный кофе и одиночество, — ответила Блэк с кривой усмешкой. — Это мои слабости. Гермиона сделала ещё глоток чая. Тепло разливалось по телу, разгоняя холод. Она чувствовала, как расслабляются плечи, как перестаёт болеть голова. Наверное, от сахара. Или от того, что кто-то сидел рядом и не требовал ничего, кроме того, чтобы она ела и пила чай. — Расскажи мне что-нибудь, — сказала Блэк. — О чём угодно. О погоде. О книге, которую ты читаешь. О том, почему ты решила заниматься гимнастикой. Не о тренировках. Не о соревнованиях. О чём-то обычном. Гермиона задумалась. Обычное? В её жизни не было ничего обычного. Только гимнастика, учёба, пустая квартира, весы, овсянка, снова гимнастика. — Я читаю «Преступление и наказание», — сказала она. — На английском. Достоевского. — Депрессивная книга, — заметила Блэк. — Для депрессивного подростка. — Я не депрессивная, — возразила Гермиона. — Ты голодаешь, считаешь, что родители тебя не любят, и всё свободное время проводишь в спортзале. Это называется депрессия, Грейнджер. Или очень глубокое отрицание. Гермиона хотела обидеться, но не смогла. Потому что Блэк говорила правду. — А вы? — спросила она. — Вы читаете что-нибудь? — Я читаю отчёты о травмах, диеты идиоток, которые думают, что голод сделает их чемпионками, — ответила Блэк. — Это моя художественная литература. Она отпила чай, поставила кружку. — Достоевский хороший выбор. Он понимал боль. Но он также понимал, что страдание не делает человека лучше. Только сильнее. Это разные вещи. Гермиона посмотрела на неё. Блэк сидела, откинувшись на спинку стула, с кружкой в руке. Её лицо было спокойным, почти мягким. Гермиона не видела её такой раньше: без маски, без брони, без ледяного взгляда. — Почему вы это делаете? — спросила Гермиона. — Пьёте со мной чай. Кормите меня. Говорите о книгах. — Потому что ты талантлива, — ответила Блэк. — И потому что я не хочу, чтобы ты сломалась. Не из жалости. Из уважения. Ты заслуживаешь шанса. Даже если ты сама в это не веришь. Она помолчала. Потом добавила: — А теперь доедай зефир и иди домой. Завтра в семь тридцать точно здесь. Не опаздывай. Гермиона доела зефир. Допила чай. Встала. — Спасибо, — тихо сказала она. — Не благодари, — ответила Блэк. — Это моя работа. Но Гермиона заметила, как уголок её губ дрогнула. Не улыбка. Что-то меньшее. Но что-то тёплое. Она вышла из кабинета, сжимая в кармане горсть орехов, которые Блэк сунула ей перед уходом. «Съешь по дороге», — сказала она. Гермиона съела один. Потом другой. Потом третий. Она не считала калории. Впервые за долгое время.

***

На следующий день, ровно в 7:30 Гермиона стояла у двери кабинета Блэк. Она не спала почти всю ночь, думала, зачем она здесь, почему не может просто отказаться, почему внутри всё сжимается при мысли о том, что Блэк будет на неё смотреть. Она постучала. — Войдите, — раздалось изнутри. Блэк сидела за столом в чёрной водолазке, волосы распущены, на столе: две тарелки. На одной, овсянка с ягодами, на другой — пусто. Чашка чёрного кофе. Блокнот. — Садись, — сказала Блэк, кивнув на стул. Гермиона села. Смотрела на овсянку, чувствуя, как тошнота подступает к горлу. — Ешь, — сказала Блэк. — Я не голодна. — Я не спрашиваю. Гермиона взяла ложку. Маленький кусочек. Поднесла ко рту. Прожевала. Сглотнула. Овсянка была сладкой, с мёдом, с ягодами. Не той пресной кашей, которую она готовила себе. Гермиона чувствовала вкус и это было невыносимо. И прекрасно одновременно. — Расскажи мне что-нибудь, — сказала Блэк, отпивая кофе. — О чём угодно. Только не о гимнастике. Гермиона подняла глаза. — О чём? — О том, почему небо голубое. Не важно. — Небо голубое из-за рассеяния света в атмосфере, — автоматически сказала Гермиона. — Отлично. Расскажи мне о рассеянии света. И Гермиона рассказывала. Сначала робко, потом увереннее, потом с азартом, которого сама от себя не ожидала. Она говорила о физике, об оптике, о том, почему закаты красные, а небо днём, синее. Блэк слушала. Не перебивала. Не комментировала. Просто слушала. Когда Гермиона доела овсянку, Блэк кивнула. — Хорошо. Завтра расскажешь про что-то ещё. — Вы заставляете меня говорить, чтобы я ела? — спросила Гермиона. — Я заставляю тебя говорить, чтобы ты думала о чём-то, кроме еды, — ответила Блэк. — Еда не враг, Грейнджер. Враги у тебя в голове. С ними и разбирайся.

***

— Мы будем обедать вместе, — сказала Блэк через несколько дней. — В столовой. При всех. Ты съешь нормальную порцию. Я прослежу. — Но там люди, — возразила Гермиона. — Они будут смотреть. — Пусть смотрят. Ты спортсменка. Ты должна есть. Это не стыдно. Они сидели в углу столовой, подальше от остальных. Блэк, с чашкой кофе и тарелкой салата. Гермиона с подносом, на котором лежала куриная грудка, рис и овощи. Нормальная порция. Не та, которую она выбрала бы себе. — Я не могу это съесть, — сказала Гермиона, глядя на тарелку. — Ты можешь, — ответила Блэк. — Ты просто не хочешь. Это разные вещи. — Мне будет плохо. — Тебе уже плохо. Ты просто привыкла. Они спорили, тихо, чтобы никто не слышал. Гермиона злилась, Блэк оставалась спокойной. В конце концов Гермиона ела. Не всё, но достаточно. Блэк не давила, не торопила, не комментировала. Просто ждала. — Расскажи мне о чём-нибудь, — попросила Блэк. — Я вчера дочитала «Гордость и предубеждение», — сказала Гермиона. — И как тебе? — Не знаю. Странно. Люди тогда жили медленнее. У них было время думать о чувствах. — А у тебя нет времени? — У меня нет времени на чувства. Блэк усмехнулась, той усмешкой, которая была теплее, чем обычно. — У всех есть время на чувства, Грейнджер. Вопрос в том, что ты с ними делаешь. Ты их прячешь. Я их убиваю. Думаешь, это лучше? Гермиона не знала, что ответить.

***

Видео-звонки по вечерам стали традицией. В девять вечера телефон Гермионы зазвонил. Она посмотрела на экран: «Блэк 🫡». Сердце пропустило удар. — Алло? — ответила она, чувствуя, как голос дрожит. — Ела? — спросила Блэк. Экран показывал её лицо, уставшее, без макияжа, в чём-то домашнем. Чёрные волосы распущены, спадают на плечи. — Да. — Что? — Салат. Курицу. — Сколько? — Двести граммов. — Маловато. — Я стараюсь. — Старайся лучше, — Блэк помолчала. — Что ты делала вечером? — Училась. — Скучно. Завтра прочитай что-нибудь не по учёбе. Расскажешь мне. — Вы правда хотите слушать? — Я не предлагаю то, чего не хочу делать, Грейнджер. Это называется честность. Попробуй, может, понравится. Она отключилась. Гермиона смотрела на потолок, сжимая телефон. На следующий день она прочитала статью о чёрных дырах. Рассказала Блэк за завтраком. Блэк слушала, задавала вопросы, иногда усмехалась. — Чёрные дыры это как твоя голова, — сказала она. — Втягивает всё, ничего не выпускает. Работаем над этим. Гермиона не знала, смеяться или обижаться. Она улыбнулась. На шестой день Блэк сказала: — Завтра завтракаем в парке. — В парке? — удивилась Гермиона. — На свежем воздухе. Ты слишком много времени проводишь в четырёх стенах. Это вредно для психики. — У меня всё в порядке с психикой. — У тебя всё в порядке с психикой? — Блэк усмехнулась. — Ты голодаешь, считаешь себя толстой, хотя весишь как воробей, и каждое утро смотришь на трибуны в поисках родителей, которые никогда не приходят. У тебя не всё в порядке с психикой, Грейнджер. И я не собираюсь делать вид, что это не так. Они сидели на скамейке у пруда. Утро было холодным, но солнечным, редкое лондонское чудо. Блэк принесла сэндвичи, яблоки, термос с кофе. Гермиона смотрела на еду и чувствовала, как внутри сжимается привычный страх. — Ешь, — сказала Блэк. — Я не голодна. — Я не спрашиваю. Гермиона взяла сэндвич. Откусила. Жевала медленно, чувствуя, как Блэк смотрит на неё. Не давит. Не торопит. Просто смотрит. — Расскажи мне о чём-нибудь, — попросила Блэк. Гермиона рассказывала о чёрных дырах. О том, как пространство искривляется, как время замедляется, как ничто не может вырваться за горизонт событий. Блэк слушала, задавала вопросы. — Ты как чёрная дыра, между прочим, — сказала Гермиона неожиданно для себя. — Это комплимент? — усмехнулась Блэк. — Не знаю. Просто… вы втягиваете всё в себя. Не выпускаете. — Может быть, — Блэк посмотрела на пруд. — А может, я просто не хочу, чтобы то, что внутри, вырвалось наружу? — А что внутри? Блэк не ответила. Они сидели на скамейке, пили кофе, смотрели на уток. Гермиона чувствовала себя почти нормальной. Не сломанной. Не пустой. Просто сидящей рядом с Блэк. — Завтра в это же время, — сказала Блэк, поднимаясь. — Не опаздывай. — Не опоздаю. Гермиона пошла домой, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое. Не от кофе. Не от сандвича. От того, что кто-то ждал её завтра. В парке. В семь утра.

***

Вечером Гермиона стояла перед зеркалом в ванной. Сняла футболку. Посмотрела на ключицы. На рёбра. На плоский живот. Восемнадцать процентов жира. Она поднесла руку к животу, провела пальцами по рёбрам. Они прощупывались слишком отчётливо. Когда это случилось? Она не заметила. «Ты убиваешь себя, Грейнджер». Она опустила руку. Надела футболку. Она подошла к холодильнику, открыла его. Смотрела на еду долго: минуту, две, три. Потом достала яблоко. Она не взвешивала его. Не считала калории. Просто надкусила, звонко, сочно, громко в тишине пустой квартиры. Яблоко было кислым. Но почему-то это было вкусно. Она съела его целиком, даже огрызок. Потом села на кухне, обхватила колени руками и заплакала. Тихо, без звука, чтобы соседи не услышали. Она плакала не от голода. Не от одиночества. Не от боли. Она плакала оттого, что кто-то впервые за много лет сказал ей, что она заслуживает шанса. И покормил её зефиром. И налил чай с бергамотом. И слушал её рассказы о чёрных дырах. И она плакала оттого, что это была не жалость. Это было уважение. Или что-то большее. Она пока не знала, как это назвать. Но она знала, что завтра снова придёт в парк. В семь утра. Не опоздает.