Танго на осколках

Чемпионат региона начинался через три дня. Гермиона знала это. Она знала дату, время, порядок выступлений, имена судей и даже цвет ковра, на котором будет выступать. Она готовилась к этому чемпионату полгода. Она была готова технически. Но она не была готова эмоционально. Никогда не была. Каждый вечер, ровно в девять, звонил телефон. Гермиона уже не вздрагивала, она ждала. Сидела на диване, сжимая в руках кружку с тёплым молоком, и смотрела на экран, пока он не загорался. «Блэк 🫡». — Алло, — отвечала она, и голос почему-то становился тише, как будто она боялась спугнуть этот странный ритуал. — Ела? — спрашивала Блэк. Её лицо на экране было уставшим, без макияжа, с чёрными волосами, распущенными по плечам. — Да. — Что? — Салат. Курицу. Немного риса. — Немного это сколько? — Сто пятьдесят граммов. — Маловато. Но лучше, чем вчера. — Я стараюсь. — Старайся лучше, — Блэк помолчала. — Что ты делала вечером? — Училась. И думала. — О чём? — О чемпионате. О том, что нужно сделать программу чисто. О том, что… Она замолчала. Не договорила. Блэк ждала, не торопила. Её чёрные глаза на экране смотрели пристально, но без давления. — Что? — спросила она наконец. — Родители обещали приехать, — выдохнула Гермиона. Блэк молчала секунду, может, две. — И ты веришь? — Я хочу верить, — тихо сказала Гермиона. — Я знаю, что не должна. Они обещали сто раз и не приезжали. Но каждый раз я думаю: «А вдруг? А вдруг в этот раз?» — А вдруг, — повторила Блэк без насмешки. В её голосе не было жалости, но не было и льда. Только усталая правда. — Ты знаешь, что будет, если они не приедут? — Я знаю. — Ты выйдешь на ковёр и будешь искать их глазами. Ты потеряешь фокус. Ты сделаешь программу технически, но без души. Ты получишь серебро или бронзу. И будешь ненавидеть себя за то, что снова на них надеялась. Гермиона сжала кружку. — Вы всегда говорите правду? — Это моя работа, — ответила Блэк. — И нет, не всегда. Но с тобой да. Потому что ложь тебя не спасёт. А правда может. — Спасибо, — прошептала Гермиона. — Не благодари, — Блэк отключилась. Но через минуту пришло сообщение: «Не надейся на них. Но если хочешь надеяться, надейся. Только не дай этой надежде сломать тебя». Гермиона смотрела на экран долго, перечитывая слова. И не знала, что чувствовать. Звонок от родителей случился за неделю до соревнований. Гермиона сидела на кухне, пила зелёный чай и перечитывала конспекты, когда телефон завибрировал. На экране высветилось «МАМА». Редкое имя. Редкий звонок. Гермиона смотрела на него несколько секунд, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Она всегда боялась звонков матери. Не потому, что мать была злой или жестокой. А потому, что каждый звонок был напоминанием: они существуют, они помнят, но они не приходят. — Алло? — голос Гермионы дрогнул. — Гермиона, привет, — голос матери был уставшим, как всегда. В нём не было тепла, но не было и холода. Только вечная усталость, от работы, от жизни, от неё, наверное тоже. — Как дела? — Нормально. Готовлюсь к чемпионату. — Да, да, я помню, — мать говорила быстро, как будто боялась, что разговор затянется. — Мы с папой подумали… может быть, в этот раз приедем. Посмотрим. Гермиона замерла. Сердце пропустило удар. — Правда? — Ну, попробуем. Работа, ты же понимаешь.. — мать вздохнула. — Но если получится, приедем. — Вы приедете, — повторила Гермиона, не веря своим ушам. — Постараемся. Не обещаем. Всё, дорогая, мне пора. Работа ждёт. Короткие гудки. Гермиона стояла посреди кухни с телефоном в руке и улыбалась. Впервые за долгое время, искренне, широко, до боли в щеках. Она приедут. Она не знала, почему поверила. Может быть, потому что очень хотела. Может быть, потому что каждая девочка внутри неё всё ещё надеялась, что однажды родители посмотрят на неё с трибун: с цветами, с гордостью, с улыбкой. Может быть, потому что без этой надежды было совсем нечем дышать. Она не спала всю ночь. Прокручивала в голове, как это будет. Мама в своём строгом костюме, папа в рубашке, которую надевает только на важные мероприятия. Они будут сидеть в первом ряду. Мама будет смотреть на неё с удивлением: «я и не знала, что ты так умеешь». Папа будет молчать, но в его глазах будет что-то тёплое. Она представляла это снова и снова, пока не рассвело. На следующий день, вечером, она рассказала Блэк. — Они приедут, — сказала она, чувствуя, как улыбка расползается по лицу. Блэк смотрела на неё через экран. Её лицо было непроницаемым, но в чёрных глазах что-то дрогнуло. — Они сказали, что постараются, — поправила Гермиона, потому что Блэк молчала. — Я знаю, что это не обещание. Но… это уже что-то. — Это ничего, — жёстко сказала Блэк. — Они не приедут. — Откуда вы знаете? — Потому что если бы они хотели приехать, они бы не говорили «постараемся». Они бы сказали «мы будем». И они бы приехали. А они говорят «постараемся», чтобы ты не злилась, когда не приедут. Гермиона почувствовала, как улыбка сползает с лица. — Вы не знаете их, — сказала она. — Я знаю людей, — ответила Блэк. — И я знаю, что надежда это яд, когда она не имеет под собой основы. — Вы хотите, чтобы я не надеялась? — Я хочу, чтобы ты не разбилась, когда они не придут. Гермиона замолчала. Блэк молчала тоже. Только треск связи между Лондоном и её квартирой. — Я всё равно буду надеяться, — сказала наконец Гермиона. — Знаю, — ответила Блэк. — Поэтому ты и разбиваешься каждый раз. Она отключилась. Но через минуту пришло сообщение: «Надейся. Но не слишком. И скажи спасибо Джинни и Луне, что они будут рядом. Они не заменят родителей. Но они не дадут тебе упасть». Гермиона смотрела на экран и чувствовала, как слёзы подступают к глазам. Не от грусти. От того, что кто-то сказал ей правду. И эта правда была ужасной. И облегчающей одновременно. Она не ответила. Но всю ночь думала о словах Блэк. На следующий день на тренировке она была сама не своя. Джинни заметила сразу: — Ты сегодня светишься. Что случилось? Сдала экзамен? Влюбилась? — Родители приедут на чемпионат, — выпалила Гермиона. И тут же пожалела. Не надо было говорить. Теперь, если они не приедут, придётся объяснять. Но Джинни уже засияла: — Серьёзно? Это же круто! Наконец-то они увидят, на что ты способна! — Они обещали постараться, — поправила Гермиона. — Не обещали точно. — Всё равно. Это уже что-то! Луна, которая сидела рядом и завязывала шнурки, подняла голову: — Сегодня твоя аура цвета утреннего неба. Розово-золотая. Это надежда. — Это глупость, — отрезала Гермиона. — Надеяться на то, что может не случиться. — Это не глупость, — спокойно ответила Луна. — Это человечность. И Блэк была права, ты разбиваешься не из-за надежды. Ты разбиваешься из-за того, что не с кем разделить эту надежду. Гермиона хотела ответить, но не успела. — Грейнджер! — раздался голос Блэк из конца зала. — Вы сегодня спите на ходу? Подойдите. Гермиона подошла. Беллатрикс стояла у брусьев, скрестив руки на груди. Сегодня она была в тёмно-синей спортивной форме, волосы распущены, чёрные волны падали на плечи и спину, касаясь локтей. Гермиона в который раз поймала себя на мысли, что Блэк красивая. Не той красивой, которую показывают в глянцевых журналах. А той, которая заставляет воздух становиться плотнее. — Вы сегодня рассеяны, — сказала Блэк. — Что случилось? — Всё в порядке, — ответила Гермиона. — Не врите. Я вижу ваши глаза. Они блестят как у ребёнка перед Рождеством. Что-то случилось. Гермиона замялась. — Личное, — коротко ответила она. Блэк подняла бровь. Один короткий жест, который мог означать что угодно, от насмешки до любопытства. — Личное оставьте за дверью зала, — сказала она. — Здесь вы гимнастка. У вас есть программа, которую нужно отточить. Вы поняли? — Поняла. — Тогда начинайте. И постарайтесь не отвлекаться на свои розовые мечты. Реальность не ждёт. Гермиона кивнула и подошла к брусьям. «Розовые мечты», — подумала она. «Она даже не знает, о чём говорит». Но Блэк, кажется, знала больше, чем говорила. Последние три дня перед чемпионатом пролетели как один миг. Гермиона тренировалась как одержимая. Она оттачивала каждый элемент, каждое вращение, каждое приземление. Она хотела быть идеальной. Не для судей. Не для медалей. Для родителей. Чтобы они увидели и поняли: она не зря тратит время. Она не просто «дурачится со спортом». Она делает то, что умеет лучше всех. Она лучшая. Блэк на тренировках была жёстче обычного. — Ваша программа технически сложная, но скучная, — сказала она Гермионе за день до чемпионата. — Вы делаете всё правильно, но в этом нет жизни. Где эмоция? Где огонь? — Вы же сами сказали, что эмоции мой враг, — напомнила Гермиона. — Я сказала неконтролируемые эмоции. А сейчас у вас вообще никаких. Вы как робот. Судьям нужна история. Им нужно верить, что вы не просто делаете элементы, а проживаете их. Без этого, серебро максимум. — А что мне делать? — спросила Гермиона. — Представьте, что на вас смотрит тот, кто вам важен, — ответила Блэк. И, помолчав, добавила: — Или та, кого вы хотите впечатлить. Она не смотрела на Гермиону, когда говорила это. Она смотрела в блокнот. Но Гермиона всё равно покраснела. «Та, кого вы хотите впечатлить». О ком она? Гермиона отогнала мысль. Не время. Не место. Вечером перед чемпионатом она сидела на диване, сжимая телефон, и ждала. Ровно в девять звонок. — Ты готова? — спросила Блэк. — Не знаю, — честно ответила Гермиона. — Чего ты боишься? — Родителей, — выдохнула Гермиона. — Что они не придут. Что я сломаюсь. Что снова буду искать их глазами. — Они не придут, — сказала Блэк. — Ты это знаешь? — Знаю. — Но ты всё равно будешь их искать? — Да. — Тогда не смотри, — Блэк помолчала. — Смотри на меня. Я буду у края ковра. Ты знаешь, где. Смотри на меня. Гермиона смотрела на экран, на чёрные глаза Блэк, на её непроницаемое лицо. — Зачем? — спросила она. — Потому что я не отвернусь, — ответила Блэк. — Я не уйду. Я не обещала прийти, но буду там. Это разные вещи. Гермиона сжала телефон так, что побелели костяшки. — Спасибо, — прошептала она. — Не благодари. Просто не смотри на пустые места. Смотри на меня. Она отключилась. Гермиона лежала в темноте, сжимая телефон, и повторяла про себя: «Смотри на меня. Смотри на меня. Смотри на меня». Впервые за долгое время она чувствовала, что не одна.

***

Настал день чемпионата. Гермиона проснулась в 5 утра, не от будильника, от нервов. Она лежала в темноте, смотрела в потолок и слушала, как бьётся сердце. Слишком быстро. Слишком громко. «Они приедут. Они обещали». Она встала, прошла в ванную. Встала перед зеркалом. Ключицы выпирают. Рёбра прощупываются. Живот плоский. Всё как надо. Но сегодня она чувствовала себя не «как надо». Сегодня она чувствовала себя маленькой. Уязвимой. Той самой девочкой, которая каждый день смотрит на пустые трибуны и надеется. Она не завтракала. Не потому, что не хотела. Просто не могла, тошнота подступала к горлу при одной мысли о еде. Она надела форму: белый купальник с синими вставками, тот самый, в котором она выиграла прошлые соревнования. Счастливый. Аккуратно собрала волосы в пучок, закрепила невидимками. Немного тонального крема, чтобы скрыть синяки под глазами. Блеск для губ — для цвета. В зеркале отражалась идеальная гимнастка. Готовая. Собранная. Неуязвимая. Гермиона взяла сумку и вышла из дома.

***

Спорткомплекс гудел. Чемпионат региона собирал много зрителей, родителей, журналистов, скаутов, просто любителей спорта. Трибуны постепенно заполнялись. Гермиона стояла за кулисами, смотрела на людей через щёлочку в занавесе и искала их. Маму. Папу. Они не пришли. Пока не пришли. Но чемпионат только начинался. У них было время. — Гермиона, — Джинни подошла сзади и положила руку на плечо. — Ты в порядке? — Да. Ищу родителей. — Они ещё не пришли? — Пока нет. Джинни помолчала. — Может, они опаздывают? Пробки? — Может быть. Гермиона не верила в это. Но она хотела верить. Луна подошла с другой стороны. Она уже была в форме, странной, как и всё, что она делала: белый купальник с вышитыми радугами на рукавах. — Твоя аура сегодня мерцает, — сказала Луна. — Как лампочка перед тем, как перегореть. — Спасибо, Луна, очень обнадёживает, — сухо ответила Гермиона. — Я не хотела тебя расстроить. Я хотела сказать, что ты слишком сильно надеешься. Это опасно. — Я знаю. — Но я всё равно буду рядом, — добавила Луна. — Мы обе будем. И Гарри обещал прийти после заплывов. Гарри Поттер, их общий друг, пловец, который тренировался в соседнем бассейне. Он тоже должен был выступать сегодня, но на других соревнованиях. Он обещал прибежать, как только освободится. Гермиона кивнула. Ей было легче от того, что Джинни и Луна рядом. Но внутри всё равно ныло, тупая, глухая боль, которая не проходила уже много лет. «Они придут. Они придут. Они обещали». Выступления начались. Сначала младшие группы, потом юниоры. Гермиона выступала в середине, не слишком рано, не слишком поздно. У неё было время на разминку, на подготовку, на то, чтобы снова и снова выглядывать из-за кулис и искать в зале знакомые лица. Мамы не было. Папы не было. Она видела других родителей. Они сидели в первом ряду, с цветами, с плакатами, с камерами. Они кричали: «Ты сможешь!», «Мы гордимся тобой!», «Давай, дочка!». Гермиона смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Не зависть. Не злость. Просто… пустоту. Огромную, холодную, бесконечную пустоту, которую никто не мог заполнить. — Грейнджер, — раздался голос за спиной. Она обернулась. Беллатрикс Блэк стояла в двух шагах, скрестив руки на груди. Сегодня она была в строгом чёрном костюме, не спортивная форма, а настоящий костюм, с брюками и пиджаком. Волосы собраны в низкий пучок. Она выглядела как судья, который выносит приговор. — Через пятнадцать минут ваш выход, — сказала Блэк. — Вы готовы? — Да, — ответила Гермиона. — Вы кого-то ищете? Гермиона замерла. — Что? — Вы всё утро смотрите на трибуны. Вы кого-то ждёте. Это был не вопрос. Блэк знала кого именно она ищет. — Родителей, — тихо сказала Гермиона. — Они же обещали приехать. Блэк посмотрела на неё долгим взглядом. В её чёрных глазах не было сочувствия: только странная, твёрдая серьёзность. — Они приедут? — спросила она. — Не знаю. — Тогда не ждите. Выходите на ковёр и делайте свою работу. Не для них. Для себя. Если вы будете думать о них, вы ошибётесь. Вы поняли? — Поняла. — Хорошо. Удачи. Она развернулась и ушла. Гермиона смотрела ей вслед. «Не для них. Для себя». Она знала это. Она всегда знала. Но знать и чувствовать, разные вещи. Через пятнадцать минут Гермиона стояла у края ковра. Судьи заняли свои места. Трибуны затихли. Кто-то в первом ряду поднял камеру. Гермиона посмотрела в зал. Пустые места там, где должны были сидеть родители. Они не пришли. Она знала это ещё до того, как вышла на ковёр. Знала с утра. Знала, когда собирала волосы. Знала, когда надевала счастливый купальник. Знала, когда смотрела на пустые кресла через щёлочку в занавесе. Они не пришли. Как всегда. Гермиона сделала глубокий вдох. «Не для них. Для себя». Она подняла руку, показывая, что готова. Музыка заиграла. И она не искала родителей взглядом. Она смотрела на Блэк. Туда, где та стояла у края ковра, скрестив руки на груди. Чёрная, высокая, с непроницаемым лицом. Блэк смотрела на неё. Не отводила глаз. Гермиона выступала холодно. Технически безупречно, ни одной ошибки, ни одной помарки, ни одного лишнего движения. Судьи кивали. Зрители аплодировали. Но внутри Гермиона знала: это было не её лучшее выступление. В её движениях не было души. Не было огня. Не было той искры, которая отличает чемпиона от просто хорошей гимнастки. Она закончила программу, приземлилась, замерла. Аплодисменты. Она поклонилась, улыбнулась, той профессиональной улыбкой, которую отрабатывала перед зеркалом. И ушла за кулисы. Там её ждали Джинни и Луна. — Ты была великолепна! — сказала Джинни, обнимая её. — Технически идеально! — Но без души, — добавила Луна. — Ты выступала как робот. Гермиона кивнула. Она знала. — Где Блэк? — спросила она. — Ушла куда-то, — ответила Джинни. — Сразу после твоего выступления. Выглядела злой. Гермиона вышла в коридор. Блэк нигде не было. Она прошла к раздевалкам, заглянула в тренерскую пусто. Она уже хотела вернуться, как заметила знакомую фигуру у выхода из спорткомплекса. Блэк стояла на улице, спиной к двери, и курила. Её длинные чёрные волосы развевал холодный ветер, пальто распахнуто, плечи напряжены. Гермиона вышла на холод. Осенний лондонский воздух тут же впился в кожу, она была без верхней одежды, только тонкая спортивная кофта, в которой выступала. По телу пробежали мурашки. Но она не чувствовала холода. Только пустоту. Блэк обернулась. Её лицо было спокойным, но глаза холодными, как лёд под серым небом. Она окинула Гермиону быстрым взглядом, прищурилась. — Для такой умной девочки, — сказала она, и в голосе зазвенела сталь, — ваши действия меня поражают. Осенью, в Лондоне и без верхней одежды. Она вздохнула, не раздражённо, а скорее устало. Сбросила с плеч своё чёрное пальто, дорогое, из тяжёлой шерсти, которое наверняка стоило как месячная зарплата Гермионы и накинула его на неё. Жест был резким, почти грубым, но пальто оказалось тёплым, и запах дыма и мяты накрыл Гермиону с головой. — Не мёрзни, — сказала Блэк, уже отвернувшись. Достала новую сигарету, прикурила. Выдохнула дым вверх, в серое лондонское небо, подальше от Гермионы. — Я не злюсь, Грейнджер. Я разочарована. — Я сделала всё технически правильно, — тихо сказала Гермиона. — Технически да. Но гимнастика это не техника. Это искусство. Вы сегодня были мебелью. Красивой, дорогой, но мебелью. Без жизни. Без огня. Без того, что делает вас особенной. Гермиона опустила глаза. Пальто Блэк скрывало её почти до колен, рукава свисали, приходилось подворачивать. Она чувствовала себя маленькой. Уязвимой. Глупой. — Они не пришли, — сказала она, и голос дрогнул. — Я знаю, — ответила Блэк, не глядя. — Я видела, как вы смотрели на трибуны перед выходом. Я видела, как ваше лицо вытянулось, когда вы поняли, что их нет. Я видела, что вы искали меня. И нашли. — Вы сказали: «Смотрите на меня», — прошептала Гермиона. — Я смотрела. — Я знаю, — Блэк затянулась, выпустила дым. — Плохо, что вы смотрели на меня, а не на свою душу. Эмоции не приходят по команде, Грейнджер. Их нельзя включить, глядя на кого-то. Они должны быть внутри. Вы выступали как робот, которого запрограммировали. Но вы не робот. Вы живая. И если вы не научитесь чувствовать на ковре, вы никогда не станете чемпионкой. — Я пытаюсь, — сказала Гермиона. — Пытайтесь лучше. Она потушила сигарету о стену, коротким точным движением. Бросила окурок в урну. Потом посмотрела на Гермиону долго, пристально, как будто видела её впервые. — И не надейтесь на них больше, — сказала Блэк тише. — Не потому, что они плохие. А потому, что вы заслуживаете того, чтобы кто-то приходил не «постараюсь», а «я буду». Она протянула руку. Положила на поясницу Гермионы, легонько, почти невесомо. И они вместе пошли к дверям. Тепло спорткомплекса накрыло их, но Гермиона не сняла пальто Блэк. И Блэк не попросила. Сзади появилась вспышка камеры также быстро, как и пропала.

***

Церемония награждения прошла как в тумане. Гермиона стояла на пьедестале, улыбалась фотографам, пожимала руки другим гимнасткам. На шее висела серебряная медаль. Она снова посмотрела на трибуны, пустые места. Они не пришли. Она не плакала. Она никогда не плакала в таких случаях. Но когда она спустилась с пьедестала и увидела Джинни и Луну, которые ждали её с цветами, что-то внутри надломилось не от боли, а от того, что они были здесь. Они были всегда. Потом к ней подошла Нарцисса. Обняла коротко, но крепко: — Технически идеально. Артистизм подкачал. Работай над собой. — Да, миссис Малфой, — ответила Гермиона. Нарцисса отошла. А потом подошла Блэк. Встала рядом, положила руку на поясницу, туда, где она была на улице. — Серебро это не провал, — сказала Блэк. — Это урок. Запомните его. — Я запомню, — ответила Гермиона. Блэк сжала пальцы на её пояснице, коротко, почти незаметно. И убрала руку. — Идите к подругам. Завтра тренировка. — А вы? — Я буду смотреть, — сказала Блэк. — Как всегда. Вечером, лёжа в кровати, Гермиона смотрела в потолок. Она не ждала звонка, Блэк звонила ровно в девять, но сейчас было только восемь. Она сжимала в руках шарф Блэк, тот, который та оставила ей неделю назад, и думала. «Ты заслуживаешь того, чтобы кто-то приходил не «постараюсь», а «я буду». Она не знала, что это значит. Не знала, почему Блэк сказала именно так. Не знала, почему эти слова греют больше, чем любое обещание родителей. В девять телефон зазвонил. — Ела? — спросила Блэк. — Да, — ответила Гермиона. — Яблоко. — Мало. — Не могла ничего запихнуть в себя сегодня. Блэк помолчала. — Ты сегодня хорошо держалась. После награждения. Не плакала? — Я никогда не плачу. — Врёшь? — Немного. — Сегодня можно было. Но ты не плакала. Это называется сила. — Это называется привычка. — Привычка это когда делаешь, не думая. А ты думала и решила не плакать. Это выбор. Это сильнее привычки. Гермиона молчала. Она не знала, что ответить. Не знала, как объяснить, что слёз не было не потому, что она сильная. А потому, что она надеялась. До последнего. И когда надежда умерла, внутри стало пусто. А в пустоте не плачут. — Спи, Гермиона, — сказала Блэк. — Завтра тяжелый день. — Спокойной ночи, — ответила Гермиона. — Спокойной ночи. Телефон погас. Гермиона лежала в темноте, сжимая шарф Блэк, и думала о том, что завтра будет новый день. Новая тренировка. Новый шанс. И кто-то будет на неё смотреть. Не родители. Но кто-то. И этого было достаточно.