Танго на осколках

Серебряная медаль висела на крючке у кровати уже три дня. Гермиона смотрела на неё каждый вечер перед сном и каждый раз чувствовала одно и то же: не гордость, не разочарование, а глухую, тянущую пустоту. Полбалла. Всего полбалла отделяли её от золота. Полбалла артистизма. Полбалла души, которой у неё в тот день не было. Она не винила родителей. Ну, то есть винила, конечно. Но не только их. Она винила себя за то, что позволила надежде взять верх над разумом. Она знала, знала ведь, что они не придут. Знала, но всё равно надеялась. Идиотка. Шептало подсознание. Родители не позвонили после чемпионата. Ни поздравить, ни извиниться, ни спросить, как прошло. Гермиона узнала из новостей, что мать была на какой-то конференции стоматологов в тот день, а отец на операции. Они не забыли. Они просто выбрали другое. Она не плакала. Она перестала плакать по ним много лет назад. Но внутри ныло. Всегда ныло. Тихая, глухая боль, которая стала такой привычной, что Гермиона уже не представляла жизни без неё. Как фон. Как шум в ушах. Как пульс.

***

Каждое утро в 7:30 она приходила в кабинет Блэк. Каждое утро один и тот же ритуал: стук в дверь, короткое «Войдите», и Гермиона садилась на стул напротив. Блэк молча ставила перед ней тарелку, сегодня овсянка с мёдом и ягодами, вчера была яичница с тостами, позавчера гранола с йогуртом. — Ешь, — говорила Блэк. — Я не голодна, — отвечала Гермиона скорее из привычки. — Я не спрашиваю. Это стало их утренней игрой: короткой, почти ритуальной. Гермиона ела медленно, маленькими кусочками, чувствуя, как Блэк смотрит на неё. Не давит. Не торопит. Просто смотрит. — Расскажи мне о чём-нибудь, — просила Блэк. Гермиона рассказывала. О книгах, которые читала на ночь вместо того, чтобы спать. О статьях, которые находила в интернете. О том, как Луна вчера сказала, что её аура стала «менее свинцовой и более серебристой». — Она странная, — заметила Блэк. — Она просто видит то, чего другие не видят. — И что же она видит во мне? Гермиона замялась. Луна видела многое, слишком многое, чтобы говорить об этом вслух. — Она говорит, что у вас аура цвета воронова крыла. Но внутри — золотые искры. Блэк усмехнулась, холодно, но в этой усмешке не было злости. — Передайте Лавгуд, что золотые искры, это, наверное, холестерин. Гермиона улыбнулась. Блэк умела быть смешной, даже когда не пыталась. Или пыталась, но скрывала это. Обеды в столовой стали продолжением утренних ритуалов. Блэк сидела напротив, перед ней: чёрный кофе и салат, Гермиона с подносом, на котором лежала нормальная порция. Не та, которую она выбрала бы себе. Та, которую выбрала Блэк. — Я не могу это съесть, — говорила Гермиона. — Ты можешь. Ты просто не хочешь. — Меня вырвет. — Не вырвет. Ты просто боишься. Они спорили. Гермиона злилась, Блэк оставалась спокойной: ледяной, непроницаемой, но упрямой. В конце концов Гермиона ела. Не всё, но достаточно. Блэк не давила, не торопила, не комментировала. Иногда к ним подходила Нарцисса, смотрела на сестру долгим взглядом, но ничего не говорила. Порой, Андромеда, которая работала в соседнем кабинете и иногда забегала на обед. — Белла, ты её заговорила, — сказала Андромеда однажды, заметив, как Гермиона сидит с кислым лицом над тарелкой риса. — Я делаю свою работу, — отрезала Блэк. — Ты делаешь больше, чем работу, — тихо ответила Андромеда и ушла. Гермиона не поняла, что она имела в виду. Блэк сделала вид, что не слышала. По вечерам, ровно в девять, звонил телефон. Гермиона ждала этого звонка. Не признавалась себе, но ждала. Сидела на диване, сжимая кружку с тёплым молоком, и смотрела на экран, пока он не загорался. — Ела? — спрашивала Блэк. — Да. — Что? — Курицу. Рис. Овощи. — Сколько? — Двести пятьдесят граммов. — Это уже лучше. Ты стараешься, а это главное! Блэк смотрела на неё через экран, уставшая, без макияжа, в чём-то домашнем. Чёрные волосы распущены, спадают на плечи. Гермиона думала о том, что Блэк никогда не показывает свой дом, только лицо. И этого было достаточно. — Что ты делала вечером? — спрашивала Блэк. — Училась. Думала. — О чём? — О чемпионате. О том, как я выступала. О том, что вы сказали. — Я много чего говорю. О чём конкретно? — Что я была мебелью. Блэк помолчала. — Ты обиделась? — Нет. Вы были правы. — Я часто бываю права. Это бесит. Особенно окружение и Нарциссу. Гермиона усмехнулась. Блэк тоже, чуть-чуть, краем губ. — Спокойной ночи, Грейнджер. — Спокойной ночи.

***

Прогулки в парке стали субботним отвлечением. В семь утра, скамейка у пруда. Гермиона куталась в пальто (потому что Блэк запретила ей выходить без верхней одежды, «не хватало ещё, чтобы вы заболели перед соревнованиями»), Беллатрикс приносила сэндвичи, яблоки и термос с кофе. Они сидели на скамейке, смотрели на уток, которые плавали по холодной воде и говорили. Не о гимнастике. О книгах, о фильмах, о том, как Гермиона училась в школе, а Блэк приходила туда раз в месяц («Я была слишком занята спортом, а школа подождала»). — Вы жалеете? — спросила Гермиона однажды. — О чём? — Что не учились. Что не было нормального детства. — У меня не было нормального детства не из-за спорта, — ответила Блэк. — У меня были другие причины. Спорт меня спас. — От чего? — От одиночества. От скуки. От желания сжечь всё вокруг. Она замолчала и Гермиона не стала спрашивать больше.

***

Через два дня в комплекс зашел Рон. На этот раз с цветами. Дешёвыми, в целлофане, купленными в супермаркете у метро. Гермиона обрадовалась ему, как другу, как брату Джинни, как человеку, который всегда был рядом. Но эта радость мгновенно угасла, когда она увидела его лицо. Рон был настроен решительно. — Грейнджер, — сказал он, протягивая букет. — Это тебе. — Рон… — Не говори ничего. Я знаю, что ты занята. Знаю, что у тебя тренировки. Знаю, что ты не ищешь отношений. Но я просто хочу, чтобы ты знала: я здесь. Я тебя поддерживаю. Ты огненная, Грейнджер. Ты самая талантливая из всех, кого я знаю. И я хотел бы… ну, попробовать что-то большее. Если ты не против? Он смотрел на неё с надеждой. Как щенок, который принёс палку и ждёт, что хозяин похвалит. Гермиона чувствовала себя ужасно. Она не хотела его обижать. Он был хорошим. Добрым. Простым. Именно таким, какой нужен нормальной девушке. Но Гермиона не была нормальной девушкой. — Рон, — сказала она мягко. — Ты замечательный. Правда. Но я… я не могу. У меня тренировки, учёба, я не ищу отношений. Ты же знаешь. — Но мы могли бы просто… встречаться? — не сдавался он. — Не обязательно сразу что-то серьёзное. Просто кофе, прогулки. Я не буду мешать твоим тренировкам. — Ты уже мешаешь, — тихо сказала Гермиона. — Прости, но я правда не могу. Я не хочу тебя обнадёживать. Рон замолчал. Его лицо вытянулось, сначала удивление, потом обида, потом что-то похожее на злость. — Ты всегда так говоришь, — сказал он. — «Тренировки, учёба, не ищу отношений». Но ты просто боишься, да? Боишься кого-то подпустить. — Может быть, — ответила Гермиона. — Это не меняет сути. — А может, дело не в этом? — Рон посмотрел на неё пристально. — Может, ты просто не любишь парней? Гермиона замерла. Сердце пропустило удар. — Что? — переспросила она. — Я не слепой, Грейнджер. Ты никогда ни с кем не встречалась. Ни с одним парнем. Даже не смотрела ни на кого. А на Джинни смотришь. И на Луну. И на эту… свою новую тренершу, Блэк. Ты на неё так смотришь, будто она… ну, не знаю. Будто она солнце, а ты цветок, который тянется к свету. Гермиона покраснела. Сначала щёки, потом шея, потом уши. Она чувствовала, как жар поднимается от груди к лицу, как предательское тело выдаёт её с головой. — Ты ничего не знаешь, — сказала она холодно. — Не говори о том, в чём не разбираешься. — Я разбираюсь, — Рон усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Я просто надеялся, что ошибаюсь. Что ты просто ждёшь подходящего парня. Но теперь я вижу: ты ждёшь не парня. Он развернулся, уже собираясь уйти, но не успел сделать и шага. — Уизли. Голос Блэк прозвучал как удар хлыста. Холодный, резкий, не терпящий возражений. Он разнёсся по коридору, заставив Рона замереть на месте. Гермиона подняла глаза. Беллатрикс Блэк стояла в нескольких шагах, в чёрной спортивной форме, волосы распущены, лицо ледяная маска. Но в чёрных глазах горело, нет, полыхало что-то, чего Гермиона никогда не видела. Не холод. Не сталь. Ярость. Чистая, обжигающая злость. — Я слышала достаточно, — сказала Блэк, делая шаг вперёд. — Вы пришли в мой зал. Вы пристаёте к моей гимнастке. Вы позволяете себе оскорблять её и делать грязные предположения о её личной жизни. Вы понимаете, что это нарушение правил спортивного комплекса? И этики, если вам, конечно, знакомо это чувство. Рон побледнел. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но Блэк не дала ему и секунды. — Вы понимаете, что я могу подать жалобу вашему тренеру? В федерацию? В дисциплинарный комитет? — Она сделала ещё шаг, и Рон попятился. — Вы понимаете, что ваши слова можно расценивать как домогательство? Как нарушение этики? Если вам, конечно, известны подобные слова. — Я не… — начал он. — Вы не что? — перебила Блэк. Её голос стал тише, и это было страшнее крика. — Не домогались? Не оскорбляли? Не выставляли себя идиотом, который не умеет принимать отказ? Вы получили «нет». Не один раз. Но вы продолжаете. Это называется преследование, Уизли. За это исключают из сборной. Рон сжал кулаки. Его лицо стало красным, от стыда или от злости, Гермиона не поняла. — Я просто хотел… — Вы просто хотели, чтобы она была вашей. А она не хочет. Вам уже неоднократно говорили об этом. Сколько раз нужно повторить, чтобы до вас дошло? Блэк говорила тихо. Тише, чем обычно. И каждое слово падало как приговор. — Убирайтесь из моего зала, Уизли. Если я ещё раз увижу вас рядом с моей спортсменкой, я лично позвоню вашему тренеру, в федерацию и в прессу. Я сделаю так, что ваше имя будет ассоциироваться только со скандалами. Вы меня поняли? Рон смотрел на неё, не веря. Потом перевёл взгляд на Гермиону и в его глазах промелькнуло что-то похожее на обиду. На предательство. На боль, которую он не умел выразить иначе. — Извините, — выдавил он и почти бегом направился к выходу. Дверь хлопнула. В коридоре стало тихо. Так тихо, что Гермиона слышала, как бьётся её сердце. — Вы не должны были, — тихо сказала Гермиона. — Не должна была что? Вмешиваться? Чтобы завтра на тренировке вам было тяжело концентрироваться? — Блэк повернулась к ней. Её лицо было всё таким же холодным, но в глазах что-то дрожало. — Это моя работа. Но этот… этот идиот. Он перешёл все границы. — Он просто… — Он просто не умеет принимать отказ. Такие, как он, не умеют. Они привыкли, что всё им даётся. А когда не даётся, начинают обвинять других. «Ты просто не любишь парней». Какое ему дело, кого вы любите? Это ваша жизнь. Ваше право. Ваш выбор. Гермиона опустила глаза. Внутри всё кипело, от стыда, от благодарности, от того, что Блэк снова вмешалась, а она снова не смогла защитить себя сама. — Ты просто не любишь парней, — повторила Блэк, и в её голосе прозвучала странная интонация. Не насмешка, не вопрос, что-то среднее. — Это правда? — Я не знаю, — прошептала Гермиона. — Наверное. — Ты не знаешь или боишься признаться? — И то, и другое, наверное? Блэк смотрела на неё долго, пристально, как будто видела впервые. — Это не его дело, — сказала она наконец. — Это вообще ничьё дело, кроме вашего. Она помолчала. Потом добавила, уже жёстче: — Поздно, темно, и не хватало ещё, чтобы вы по пути подцепили кого-то вроде него, так что я отвезу вас. «Ты просто не любишь парней». Рон сказал это с усмешкой. Блэк, с холодной яростью. А Гермиона впервые за долгое время почувствовала, что кто-то встал на её сторону. И почему-то это было страшнее, чем быть одной. Они сели в машину. Блэк вела молча, держась за руль с таким напряжением, будто это помогало ей не взорваться. Гермиона сидела на пассажирском сиденье, сжимая в руках ремень безопасности. За окном проплывали мокрые лондонские улицы, фонари выхватывали из темноты серые фасады домов и редких прохожих. — Вы злитесь, — сказала Гермиона, нарушая тишину. — Я не злюсь. Я просто… — Блэк замолчала, сжала челюсти. — Я ненавижу, когда кто-то лезет не в своё дело. Особенно когда этот кто-то лезет к моим спортсменкам. — Я не ваша собственность, — тихо сказала Гермиона. — Я знаю. Но вы моя ответственность. Это разные вещи. Они не заметили вспышку камеры. Не заметили человека в серой куртке, который стоял у светофора с телефоном в руках. Не заметили, как он щёлкнул их через лобовое стекло, потом отъезжающую машину, потом номер. — Выходите, — сказала Блэк, останавливаясь у подъезда Гермионы. Гермиона вышла. Блэк не уехала сразу, стояла с включёнными фарами, пока Гермиона не скрылась за дверью. — Спокойной ночи, — написала Гермиона, поднимаясь по лестнице. — Спите спокойно, — ответила Блэк через минуту.

***

На следующий день Блэк была ледяной. Она не смотрела на Гермиону. Вообще. Ни разу за всю тренировку. Она давала указания Нарциссе, проверяла других гимнасток, делала пометки в блокноте. Но на Гермиону ни взгляда. Как будто её не существовало. Гермиона работала как робот. Элементы получались чисто, но внутри было пусто. Она чувствовала себя невидимкой. Снова. Как в детстве. Как всегда. После тренировки она хотела подойти к Блэк, но та уже ушла, быстрее обычного, не попрощавшись. Гермиона стояла в пустом зале, чувствуя, как комната плывёт перед глазами. От обиды. От усталости. От того, что Блэк снова закрылась, как будто между ними ничего не было. — Ты в порядке? — спросила Джинни, подходя. — Нет, — честно ответила Гермиона. — Из-за Рона? — Из-за Блэк. Джинни вздохнула и ничего не сказала. Просто обняла её. Гермиона не плакала. Но ей хотелось.

***

Через три дня всё рухнуло. Гермиона увидела статью утром, ещё лёжа в кровати. Джинни прислала ссылку со словами: «Твою мать, Грейнджер, ты это видела?» Заголовок был крупным, жирным, как удар под дых: «ЗОЛОТАЯ НАДЕЖДА И ЕЁ ТРЕНЕР: ОСОБЫЕ ОТНОШЕНИЯ?» Ниже фотографии. Две. Первая: они с Блэк на чемпионате, Блэк держит руку на её пояснице, и камера поймала тот самый момент, когда Гермиона повернула голову и их взгляды встретились. Вторая, тёмная, размытая, но узнаваемая: Блэк за рулём своей машины, Гермиона на пассажирском сиденье, и их лица освещены только светом фонарей. Текст был мерзким. Намёки, недомолвки, грязные предположения. «Особые отношения», «фаворитизм», «непрозрачные методы тренировок». Автор статьи не утверждал ничего прямо, но подразумевал всё. Гермиона прочитала статью три раза. Сначала не веря. Потом с ужасом. Потом с пустотой. Она набрала номер Блэк. Без ответа. Набрала ещё раз. Сбросила. Написала сообщение: «Вы видели?» Ответ пришёл через полчаса: «Да. Я всё решу. Не отвечай ни на какие звонки. Не выходи в интернет. Молчи.»

***

В спорткомплексе было тихо, слишком тихо для разгара дня. Гермиона сидела в раздевалке, сжимая в руках телефон. Ни Джинни, ни Луны не было, они ушли на разминку. Она осталась одна, чувствуя, как стены сдвигаются, как воздух становится тяжелее, как внутри разрастается паника. Дверь открылась. Вошла Нарцисса Малфой, белая, как мел, с горящими глазами. — Грейнджер, — сказала она, и голос её звенел от сдерживаемой ярости. — Почему вы еще не в зале? Начинайте все разминаться, мы подойдем позже Гермиона поднялась, чувствуя, как дрожат колени и каждый шаг отдавался в висках глухим стуком. Нарцисса шла в сторону кабинета Беллатрикс как цунами. Медленно, но приближение катастрофы ты чувствуешь кожей. В кабинете уже были Блэк и Андромеда. Блэк стояла у окна, спиной ко всем, её плечи были напряжены, кулаки сжаты. Андромеда сидела на стуле, сжимая в руках чашку чая, и смотрела на сестёр с усталостью. — Белла, ты понимаешь, что ты наделала? — Нарцисса повернулась к сестре, и её ледяной голос треснул. — Эти фотографии, эта статья… ты понимаешь, что это значит? Её карьера под угрозой! Твоя карьера под угрозой! Репутация всего клуба! Блэк не обернулась. — Было бы за что! Я не делала ничего неподобающего, — сказала она. — Не делала? — Нарцисса повысила голос. — Ты прикасаешься к ней на людях! Ты возишь её домой! Ты проводишь с ней время вне тренировок! Даже если там ничего нет, все подумают, что есть! — Пусть думают, — голос Блэк был тихим, но в нём звенела сталь. — Это не их дело. К тому же я не понимаю какого черта! Это не выходит за рамки! — Это их дело, когда они пишут статьи! Это их дело, когда спонсоры начинают нервничать! Это их дело, когда федерация начинает задавать вопросы! Нарцисса замолчала, переводя дыхание. Её холодная маска дала трещину, под ней оказалась усталость. И страх. — Ты неисправима, — сказала она тише. — Ты всегда была такой. Всегда думала, что тебе всё позволено. Так вот нет! Нравятся последствия? Хочешь лишиться лицензии? — А ты всегда была такой, — парировала Блэк, наконец оборачиваясь. Её лицо было бледным, глаза, чёрными, как уголь. — Всегда думала, что правила важнее людей. Нарцисса, очнись, она лучшая в команде, она одна, нам нужно дотянуть ее до Олимпиады! Андромеда вздохнула и поднялась. Медленно, тяжело, как будто годы давили на плечи. — Хватит, — сказала она спокойно. — Вы обе, сядьте. Никто не сел. — Сядьте, — повторила Андромеда, и в её голосе появилась та мягкая, но несгибаемая сила, которая не терпела возражений. Нарцисса села. Блэк осталась стоять. Андромеда подошла к ней, взяла за руку и буквально усадила на стул. — Ты всегда была упрямой, — сказала она. — С детства. Помнишь, как ты в пять лет объявила голодовку, потому что мама не купила тебе ту куклу? — Три дня не ела, — неожиданно ответила Блэк. — Потом сдалась. — Ты никогда не сдаёшься, — поправила Андромеда. — Ты просто переключаешься на другое. Тебе стоило быть осторожнее, Белла, — сказала Андромеда, разливая чай по чашкам. — Это не из-за злого умысла. Это из-за того, что ты не умеешь скрывать. Ничего. Никогда. — Я умею и повторяю снова, скрывать нечего, — возразила Блэк. — Ты умеешь притворяться. Это разные вещи. Ты можешь вбивать себе в голову что угодно, но мы втроем знаем, что ты привязываешься. Андромеда подвинула чашку Нарциссе, потом Блэк, потом Гермионе. Гермиона взяла чашку, чувствуя, как тепло проникает в ладони. — Я знаю, что ты злишься, Нарцисса, — сказала Андромеда. — И ты права. Белла была неосторожна. Но сейчас не время для крика. Нужно думать, как решить проблему. — Как? — спросила Нарцисса. — Статья уже в интернете. Фотографии уже разошлись. Ты предлагаешь делать вид, что ничего не случилось? — Я предлагаю подождать. Скандалы быстро забываются, если не подливать масло в огонь. К тому же это издательство всегда славилось тем, что там пишут бред. — А если кто-то из родителей подаст жалобу? — Тогда будем думать дальше. Андромеда отпила чай, поставила чашку на стол. Посмотрела на Блэк долгим, пристальным взглядом. — Я знаю, почему ты это делаешь, — сказала она тихо. — Что именно? — спросила Блэк. — Следишь за ней. Возишь домой. Кормишь завтраками, обедами и гуляешь. — Я просто делаю свою работу. — Нет, — Андромеда покачала головой. — Ты делаешь больше, чем работу. Ты делаешь то, что когда-то делала со мной. Помнишь? Блэк замерла. В её чёрных глазах промелькнуло что-то, боль, или гнев, или воспоминание, которое она хотела забыть. — Не начинай, не сейчас, — сказала она. — А что мне начинать? — Андромеда не повысила голос. Она стала ещё тише, ещё мягче. — Ты была единственной, кто меня поддерживал. Когда я решила уйти из спорта. Когда я сказала, что беременна. Когда родители выгнали меня из дома. Ты приехала. Ты была рядом. — И ты всё равно ушла, — голос Блэк дрогнул. — Ты бросила спорт. Бросила меня. Бросила всё ради него! — Я никого не бросала, — спокойно ответила Андромеда. — Я сделала выбор. Неправильный? Может быть. Но это был мой выбор. Я выбрала дочь в животе и любимого человека. — Твой выбор разрушил твою карьеру. Твой выбор сделал тебя… — Блэк замолчала, не договорив. — Сделал меня счастливой? — Сделал тебя никем! В комнате повисла тишина. Нарцисса отвернулась к окну. Блэк не злилась. Она испугалась. Она боялась, что то же самое случится с Гермионой. Что она тоже сделает выбор, который разрушит её карьеру. — Белла, — Андромеда встала, подошла к сестре, положила руку на плечо. — Девочка не я. Она сильнее. И она не одна. У неё есть ты. Есть подруги. Есть Нарцисса, даже если она это не показывает. — Я не хочу, чтобы она повторила твою ошибку, — тихо сказала Блэк. — Тогда помоги ей не повторить. Не контролем. Не запретами. Просто будь рядом. Как тренер, наставник. Андромеда отпустила её плечо, вернулась на своё место. Взяла чашку чая, отпила. — Я люблю вас обеих, — сказала она. — Даже когда вы ведёте себя как дуры. Сейчас мы решим эту проблему. Вместе. Как семья. Нарцисса фыркнула, но не возразила. Блэк молчала, сжимала чашку и чувствовала, как тепло разливается по груди. Не от чая. От того, что эти две женщины, такие разные, такие сломанные, сидели сейчас в одной комнате и пытались защитить её. Она не знала, заслуживает ли этого. Но была благодарна.

***

В последующие дни Блэк стала жёстче. Не с Гермионой, с собой. Она сократила прогулки в парке до пятнадцати минут, убрала долгие разговоры, перестала шутить. Завтраки и обеды стали формальными: еда, короткое «как дела?», кивок и «иди тренироваться». Вечерние звонки превратились в сухие отчёты: «Ела?» — «Да» — «Что?» — «Курицу, рис, овощи» — «Хорошо. Спокойной ночи». Гермиона чувствовала стену и не знала, как её пробить. — Вы обиделись на меня? — спросила она однажды вечером. — Из-за статьи? — Нет, — ответила Блэк. — Я обиделась на себя. — За что? — За то, что была неосторожна. За то, что подставила вас под удар. — Вы не подставили. Вы просто… были рядом. — Этого достаточно, чтобы разрушить вашу карьеру. И мою. Она помолчала. Потом добавила: — Может, вам стоит перейти к другому тренеру? — Нет, — Гермиона сказала это твёрже, чем ожидала. — Я не уйду. — Вы глупая. — Я упрямая. Это разные вещи. Блэк посмотрела на неё через экран долгим взглядом. В чёрных глазах что-то дрогнуло. — Упрямая дура, — повторила она. — Ваша, — выпалила Гермиона и тут же покраснела. Блэк молчала секунду. Две. Три. Пять. — Не говорите так, — сказала она наконец. — Даже в шутку. — Почему? — Потому что это может оказаться правдой. А правда сейчас это риск. Она отключилась. Гермиона смотрела на потухший экран, чувствуя, как внутри закипает что-то горячее. Не гнев. Не обиду. Надежду. Она не знала, что Блэк в ту ночь не спала. Сидела на кухне, пила виски и смотрела на блокнот с записями о Гермионе. «Грейнджер — талант. Наблюдать. Грейнджер — не хочет умеет есть. Контролировать. Грейнджер — упрямая. Опасная.» Она дописала внизу, почти неразборчиво: «Почему мне не всё равно?» И не нашла ответа.