Часть 28
23 апреля 2026 г., 08:27
Время в поместье остановилось.
Снаружи лучилось солнцем лето, тяжелой влагой оседали на черную землю дни, пробивались все новыми и новыми сочными ростками, разворачивались во всей своей неуемной зеленой силе, распускались белыми благоуханными цветами навстречу морскому бризу и соли.
Ветер тянул из спальни легкие прозрачные кисейные занавески, они воздушно взлетали огромными крыльями, пузырились невесомым дыханием наружного мира.
Внутри было тихо и не происходило ничего.
Каждый из обитателей особняка, подобно часовому, занял свой пост, когда окровавленные носилки подняли на второй этаж, и теперь безотлучно нес службу.
Эмиль со своей женщиной стояли у ворот, потому что к враньему гнезду потоком шли люди. Родственники освобожденных детей тащили нехитрую благодарность: круг сыра, корзину овощей, охапку цветов, поклон. “Соберано в отъезде”, – объясняла Эдже. К ногам ее жался зеленоглазый ребенок, неизменно молчаливый и образцово послушный. Эмиль чистил и перечищал лошадей, инспектировал сбрую, подковы и зубы, чесал гривы, мешками скармливал яблоки, потому что говорить на кэналли так и не выучился.
После смерти Долорес Алва в домовой церкви особняка бывали разве что слуги – пыль стереть, украсить изображение Святой Октавии к празднику – но теперь в прохладном голубоватом мраморе, в меланхоличной хрупкости тонких нервюр, в высоком небесно-синем потолке и запахе мирта постоянно искал чего-то Ричард. Икона Октавии глядела на него прозрачными нежными глазами, и не было в них ничего от дерзкого, прямого взгляда эра Рокэ. Дикон молился впервые, наверное, в жизни так чисто и честно, так истово. Что еще ему оставалось? Виновные уже были повержены. А призывать и без того болтавшуюся где-то опасно близко смерть на голову единственного и самого дорогого врага он и вовсе не догадался.
Росита приходила к мужу и за руку уводила его за стол или в постель, слушала сбивчивые ненужные оправдания – он, Дикон, ведь остался тогда снаружи, караулить черный ход, он не знал, что происходит в игорном доме! если бы он настоял, если бы пошел с остальными, то, конечно, все сложилось бы иначе: быстрей бы разобрались с мелкими сошками, вовремя бы увидели пистолет! он не знал, не знал, что так будет! если бы только он как-нибудь почуял, то непременно… Росита кивала и накрывала ладонями в кровь раскорябанные пальцы Ричарда. Потом супруг снова уходил молиться, а девушка отправлялась помогать на кухню.
Там верховодил Марсель. Настоящий офицер для особых поручений при особе, Валме в отсутствии особы нашел для себя поручения сам: как назло, мелкие дела, требующие слова Рокэ, как хозяина земель, копились и множились. Кто-то должен был их делать – скоро страда, скоро народятся жеребята, скоро придет время собирать виноград… Марсель с головой погрузился в изучение особенностей чужой земли и природы, свойств почвы и гороскопы беременных кобыл. Хуан помогал ему, еще более мрачный и немногословный, чем обычно. К ночи они обычно едва держались на ногах, но все равно шли забирать к себе Кончиту. Женщина хлопотала при мэтре Махрадэ, морисском хирурге, что пользовал Рокэ.
Старик приходил и уходил, прикладывал к бледной голой груди трубку и слушал слабое биение сердца, приказывал менять пропитанные кровью повязки, внимательно разглядывал сквозь желтоватые стеклышки пенсне края раны. Лионеля, неподвижно замёрзшего в кресле подле кровати, он заметил лишь раз, и случилось это на третьи сутки бдения.
– Поди вымойся, – сказал лекарь, не отвлекаясь от тщательного осмотра прорехи в печенке Росио, – Завтра я буду перешивать его набело. И лучше б ты не тряс на мальчика заразой со своего грязного шмотья.
Лионель, повинуясь, поднялся. Одежда захрустела, твердая, продубленая чужой кровью. Кончита зачем-то ухватила его за локоть, и беспечно накренившийся было мир, встал, покачиваясь, на свое место.
В купальне Савиньяк равнодушно, будто со стороны следил за тем, как мыло пенится на теле грязно-бурыми клочками, как склеившиеся ржавые волосы, наконец, светлеют. Если бы топились камины, то заскорузлые тряпки отправились бы в огонь вместе с сапогами. В любое время года работала только кухонная печь, но искать ее было слишком долго. Оставлять Росио на такой срок Ли не захотел – жуткая всепоглощающая тревога забила в виски, стоило только выйти за порог спальни.
Когда он вернулся, Махрадэ был еще с раненым, он заканчивал накладывать повязку.
– Если бы не малокровие мальчика и не удар по голове, я бы сказал, что он выживет: рана не гноится, можно латать насовсем, – чистые, пахнущие чем-то едким руки с длинными морщинистыми пальцами ловко затянули узел, а потом старик неожиданно ласково поправил подушку под безучастно откинутой головой Алвы, – Но он с детства плохо выздоравливает.
Это Лионель знал и без него. Помнил даже лучше, чем хотелось бы, запавшие глаза, бледное лицо, вечную морозную дрожь, медленные, будто сонные движения, долгие дни восстановления. И спину располосованную тоже помнил.
Когда мэтр ушел, они с Кончитой занялись Рокэ сами: сменили простыни на свежие, обтерли. Потом женщина принесла зачем-то тарелку с ломтями мяса, сыра и хлеба, и Ли понял, что ел последний раз три дня назад.
Будучи молодыми и глупыми, в Олларии Лионель и Росио условились не щадить друг друга во благо Талига и не горевать, буде кому-то из них доведется умереть прежде второго. В слезах нет смысла, они никому не помогут, рыдающий глуп и невнимателен, он тратит драгоценное время и упускает возможности… Один Леворукий знает, отчего Лионель согласился с этим. Не планировал, видимо, оставаться в одиночестве. Потому что свой ступор и опустившуюся на мир тишину после смерти отца он тоже помнил отлично.
Росио пока был жив – таковым он и останется! – но двигаться Лионель все равно не мог. Любовник в нем ошибся. Все, что стоило внимания, лежало в кровати и сливалось цветом кожи с белоснежными простынями. Приоткрытые губы быстро высыхали, кончики пальцев на ощупь были ледяными, волосы черной неопрятной паутиной сбились под до нелепости аккуратной повязкой, опасно заострились скулы и нос. Ли коснулся трехдневной щетины на будто бы чужом лице. Единственное, о чем он помнил кроме Рокэ, было естественным продолжением возлюбленного.
– Рано или поздно ты упадешь, сломаешь ногу и умрешь от заражения крови. Тогда твой отец точно оставит тебя без сладкого.
Синие глазищи глядели из окна, и весь Карлос целиком состоял только из этого взгляда: бездонного, огромного и жалкого. Мальчишка не заходил в дом, но время от времени забирался на старую оливу и с подоконника следил за отцом. Выглядел он едва ли лучше Алвы: осунувшийся, зареванный, мятый, но зато в чулках и туфлях. Будто родитель должен был проникнуться исправившимся отпрыском и подальше отойти от края.
Вряд ли взбираться на деревья в обуви было удобно. Не хватало еще, чтобы дурак действительно упал и расшибся.
– Иди сюда. Все будет хорошо. Лекарь сказал, он выкарабкается.
Короткий задушенный всхлип – синие глаза, глаза Алва, глаза Росио, снова вскипели слезами:
– Ты врешь. Я все слышал. Это из-за м-м-меня…
Из-за него. Но кто бы поступил иначе на месте Рокэ?
Думать об этом Лионель не хотел. Он быстро пересек комнату, сгреб грязную одежонку на тщедушной груди и грубо втащил мальчишку под крышу.
– Хватит. Он выживет – ему не привыкать.
Язык ворочался неохотно, но говорить надо было обязательно. Чтобы вороненок знал, что есть шанс. Чтобы верил в него. Чтобы не пошел и не удавился где-нибудь за сараем, снедаемый чувством вины, не сбежал никуда, не наделал с собою глупостей. Размазанные сопли Росио Ли еще простит, упущенного сына – нет.
– Он очнется и захочет тебя увидеть. Так что сиди здесь и не залезай больше на деревья.
***
– Ты же понимаешь, что это ничего не меняет? – спросил Росио целый год назад. Прекрасный, счастливый год, полный щекотного, по-кошачьи тягучего чувства, от которого губы неудержимо растягивались в улыбке, от которого постоянно тянуло под ложечкой, от которого слабели колени. От которого – вот уж удивительное дело – находить в собственном кабинете нежданного визитера было приятно, сладко и… В Рафиано научили дважды бродить зеленое вино. После того, как процесс брожения завершался вторично, напиток приобретал интересные свойства: он пузырился, искрился на языке, быстрее давал в голову, сообщая всем членам легкость и воздушность. Это вино назвали “смехом”. Каждый визит Росио в неурочный час был как глоток хрусткого парящего “смеха” – Ли изнутри всего будто кололо тысячью мелких иголок, будто он стал в десяток раз легче воздуха, будто под кожей прорастали зеленые побеги. На дворе стояла унылая осень, небо забыло о том, что существуют цвета, кроме серого, и даже деревья совсем облетели, а Ли так и застыл в вечной необратимой нежной зеленой весне. Росио заправлял рубашку в штаны, надевал колет, перевязь, говорил о чем-то важном, серьезном… Лионель видел только, как двигаются его губы. Как они изгибаются в усмешке, стоит только потянуть наверх прилежно заправленную сорочку, как раскрываются в беззвучном “ах!”, когда приникнешь ртом к нежной коже прямо над пупком. Оставляет ли он свои благородные помыслы за порогом, когда заходит и с лукавой улыбкой запирает за собой дверь на засов? Вряд ли. Росио и свершения неразделимы так же, как Росио и лишения, Росио и терпение, Росио и необходимость. За этот год Лионель научился ненавидеть Талиг. Презирать Фердинанда, испытывать отвращение к Катарине, пренебрегать маршалами, скалиться на войны. Впервые в жизни он не понимал, почему кто-то может предпочесть абстрактное благополучие страны вполне конкретному собственному счастью. Будь его воля, он бы сунул Росио к карету и увез в Сэ – нет, еще дальше, в никому не известный дом в Силенсьё, где на одного человека приходится три белки и десяток сосен, где пахнет сеном и костром, где их бы просто никто не нашел. – Ничего не поменялось, – говорил Росио, и зацелованные губы его вишнево блестели в неярком каминном свете, по белому животу вниз, к скомканным простыням, сбегала темная дорожка волос, а у Лионеля выламывало суставы от желания сгрести, смять, скомкать и запихнуть Росио в карман, чтобы никто и никогда больше не смел в нем нуждаться. – Ничего не поменялось, – напоминал Алва, – Мы вторичны. Прежде всего – Талиг. Талиг. Страна. Высшая цель. Порой Лионелю хотелось сжечь его дотла: запалить факел и самолично ходить из угла в угол, наблюдая за тем, как занимается веселым яростным пламенем королевский дворец. Он не думал о том, пожертвует ли Рокэ им при необходимости – пусть бы и пожертвовал, мертвые же не чувствуют: может, стало бы легче. Но в своем безбрежном всепоглощающем безумии не мог даже представить ситуации, в которой Росио мог бы стать разменной монетой. Однако под испытующим взглядом ярких синих глаз Ли все равно кивал: да, герцог Алва, я, безусловно, пожертвую вами, если того потребует Талиг!.. Как бы не так. Проще было отгрызть себе ногу. Росио был везде: взгляд натыкался на него, слух невольно различал гитарный перебор в любой сумятице, запах трав оставался на подушках казенной дворцовой софы, а вкус… Какой из вкусов не был вкусом Рокэ? Горечь – прошлое, соль – море в его песнях, кислинка в острых его словах, сладость – в беззвучных поцелуях. Все на свете говорило о нем, и Лионель сходил с ума сильней, чем в пятнадцать, потому что теперь вожделенного наваждения можно было коснуться, его можно было прижать к себе, на нем можно было оставить собственный росчерк… И можно было сгореть, глядя, как он удовлетворенно разглядывает следы твоего помешательства на собственном теле. Со временем стало легче. Ли научился смирять себя, отделять постель от рутины, различать невозмутимого Первого Маршала и требовательного, голодного Росио. Это было сокрушительно, но необходимо. Той бесприютной осенью, той заполошной зимой они оба нуждались в безбрежном зеленом лете, насквозь телесном и чувственном, как в шансе отыграться за все прошлые годы слепоты и преступного неведения. Алвасете должен был стать окном в безвременное блаженное небытие, где реальность определяется лишь тем, как долго на шее остаются засосы. Солнечный жар, морская волна и вкус чужой кожи в яремной впадине – больше не должно было быть ничего. Но сперва в утопические планы влез вездесущий (и не слишком сообразительный) юноша, потом – лилейно-мускусный Валме, а затем и брат прицепился. Окделл решил жениться, потом вылез, как закатная тварь из подпола, внезапный наследник… Теперь Росио лежал в собственной постели, и от смерти его отделял только слабый, едва слышимый звук дыхания. Кого нужно было убить, чтобы он снова встал на ноги? Сколько нужно было заплатить? Что принести в жертву? Лионель был готов на любые условия.
