Ли, Росио, кошачий потрох и свадьба герцога Окделла, прекрасного и благородного

Савиньяк выглядел пугающе: глаза его ввалились, темная густая щетина тенью заострила резко очерченное лицо. Он говорил приятные слова, из-за которых груз с души мог бы и упасть… Но выглядел при этом, как живой мертвец. И потому словам его не было веры. Отец… был спокоен и тих. Лекарь пришел с рассветом, привел с собой серьезного степенного помощника, принес едкий запах снадобий и склянки с неизвестным содержимым. Тогда Савиньяк сжал в сухой пылающей ладони руку Карлоса и наотрез отказался выходить из комнаты. Дырку в туловище отца зашивали заново – это длилось ужасно долго, и кожу стали стягивать вовсе не сразу. Незнакомые люди равнодушно переговаривались на незнакомом языке, а потом лезли пальцами прямо в самое нутро живого человека, будто любопытный молокосос – во вспоротый живот набитой соломой куклы. Карлос дрожал от страха и тревоги, и Лионель заставил его отвернуться, вжаться лицом в тонкую ткань сорочки. Сам он смотрел, не отводя взгляда. Следил, чтобы никто не вытащил ненароком сердце Рокэ Алвы. Или чтобы лекари все сделали верно. Когда все закончилось, старый мориск снял нелепое пенсне, протер стеклышки краем рукава, и указал на широкую полосу бинтов, накрепко обнявших неожиданно хрупкое тело: – Моя работа здесь окончена. Дальше – только горняя воля… Потом чужие ушли, и стали приходить свои. Эмиль, Марсель, Ричард, Хуан, Кончита. Серьезные лица, сведенные брови, тихая поступь. Заметная разобранность, шаткость, пограничность – в каждом. Рты, тем не менее, говорили разное. Кто-то звал Создателя и святых на помощь, кто-то пытался посрамить близкую смерть насмешками… От каждого Карлос ждал брани в свой адрес. Обвинений, яда, ругани, сетований. Никто не произнес ни слова, и от того было лишь гадостней: груз своей вины маленький Алва тащил сам. Поздним вечером Савиньяк, выпавший вдруг из забытья, поднялся с кресла, к которому, казалось, прирос за последние четыре дня, и сжал плечо мальчишки: – Идем. Тебе надо по-человечески выспаться. Ладонь его не была ни мягкой, ни ласковой, и от того, как Ли бездумно скользнул ею по волосам Карлоса, глаза только сильней защипало. Уходить мальчик не хотел, но его не слушали. Всего-то и удалось, что заглянуть в белое, почти неузнаваемое под щетиной лицо отца. Ворон бездвижно лежал и молчал, и это было очень страшно. Лионель привел ребенка в спальню с тяжелыми темными шторами. Статуэтка эвро и увесистый канделябр стояли там же, где Карлос их и оставил четыре дня назад. Ярко горели на стенах светильники, свежестью благоухала заботливо застеленная чистым бельем кровать. Карлос попятился. Мама умерла во сне. Все утро она мучилась головою, не могла даже встать с постели. Маленький сынишка не хотел от нее отходить дальше, чем до кастрюльки с лечебным отваром, но Исабель Овьедо накрыла рукой глаза – их в ту пору резал даже слабый свет, пробивающийся сквозь щели в закрытых ставнях – и велела ему спокойно идти в доки: – Ты слишком шумный, я с тобой не усну. Беги работай, малыш. К тому времени, как ты вернешься, я уже отдохну и буду на ногах. Все в тот день валилось у мальчика из рук, и он не утерпел – в полуденный час, когда камни на мостовых плавились от жары, прибежал домой проверить. Мама действительно спала, совсем тихо дыша. Карлос постоял над нею немного, вслушиваясь, успокоился и, не рискнув будить, умчался обратно. Вечером мамы уже не было, только тело в той же позе лежало на застиранных до серости простынях. И отец, если оставить его одного, уйдет так же. – Нет, я не хочу тут, я не буду, – торопливо замотал головой мальчишка, потянулся назад, в панике попытался вывернуться из держащей руки. Сердце уже заполошно трепыхалось в груди, вон выбивая весь воздух, – Не буду, нет, нет… Надо туда, обратно… – в виски тупым сверлом врезалась боль, – Ли, пойдем обратно!!! В темных непроницаемых глазах взрослого колыхнулось что-то живое, но руку мужчина бессознательно сжал сильнее: – Я буду с ним все время. Тебе нужно поспать, ты устал. Придешь утром. – Нет!!! – Карлос почти целиком повис в чужой хватке, и она, наконец, поддалась. Комната, коридор, балюстрада, ковры, ступени, тяжелые шандалы – все размазалось, слилось по краям зрения, когда мальчишка несся к отцовской спальне. Треснула, распахнувшись, тяжелая дверь, бросилось вперед кипенно-белое пятно ткани с бледным человеком в самой его сердцевине, и мир перестал издавать звуки. Не существовало больше ни птичьих трелей, ни трепета листвы за окном, ни размеренного тиканья часов. Даже шагов Лионеля Карлос не слышал до тех пор, пока не различил тихий шелест дыхания. Отец был все еще здесь. Сквозь туры повязок змеей кралась смертельная краснота. Ее пока не было видно, но Карлос знал, что она там, он чуял ее металлический густой запах, и было страшно, так страшно! Что он может сделать? Как ее остановить?! На плечо легла осторожная ладонь, и Карлос дернулся, как от удара: – Я не уйду! Пожалуйста, можно я буду тут? Я могу поспать на полу! Или на дереве посидеть! Только не выгоняй! Лионель поморщился – звонкий голос мальчишки надутым мячом скакал по утонувшей в тишине спальне. Будто кто-то в лестничный проем высыпал целый кошель монет. Гнать Карлоса вон Савиньяк не стал. – Сядь, – он кивнул в сторону кресла, где до этого плавал между явью и сном сам, – Стоять быстро устанешь. – А ты? – А я тут, – широкий пуф на кривых ножках мужчина подтащил к стене у изголовья кровати, на него и опустился. В приоткрытую дверь робко заглянула служанка, совсем девчонка еще, темнокосая и тоненькая. Она принесла свечи и молча заменила огарки в канделябрах. Большие светильники не зажигали, да и ни к чему это было. Особняк медленно погружался в ночь, остывали в темноте последние человеческие звуки, ветер нес в раскрытое окно чистоту и соленую прохладу – ему было все равно, что за тревоги снедали людей. Умри названный его Повелителем, почувствует ли это бриз? Серебряный диск луны незаметно оказался в самом центре оконного проема, и рыжее свечное пламя трусливо задрожало, отпрянуло от холодных бледных лучей. Погас сперва один фитиль, потом другой, третий… Мальчик услышал мерное глубокое дыхание – Лионель уснул, уронив голову на край перины. Устал. Ничего, Карлос покараулит за двоих, он для того тут и сидит, чтобы следить. В лунном свете лицо отца отливало мертвенной синевой. Темнокосая служанка, молоденькая – не старше самого Карлоса – невесть как оказалась на подоконнике и шагнула с него по молочному сиянию на пол. Легкие волосы расплелись, играя с ветром, шелковым плащом накрыли до самых колен обнажившуюся вдруг белую кожу. – Марти́, – искрящиеся серые глаза в пол-лица смеялись. Карлос почувствовал, как у него стучат зубы. Он, оскальзываясь, вылетел вон из кресла, врезался бедром в край кровати и, как вкопанный, встал между отцом и закатной тварью. – Нет, не забирай его! Еще рано! – крикнул. Он наделал столько шума, что Савиньяк уже давно должен был проснуться, но то ли тот слишком глубоко спал, то ли эвро околдовала его чем-то… В прозрачном льющемся серебре Карлос и астэра стояли вдвоем. Нет, они стояли один на один. Мальчишка сжал руки в кулаки в попытке смирить бьющую его дрожь, – Ты же добрая, я знаю. Ты мне помогла! Не надо его трогать пока… Эвро по-птичьи склонила хорошенькую головку к голому веснушчатому плечу. У нее был длинный вздернутый носик и озадаченно приподнятые брови: – Мне ни к чему его трогать: он чужой, – прохладные пальцы дуновением ветерка скользнули по запястью Карлоса, сжались, потянули, – Король умер, да здравствует король… Идем играть. Я буду первая играть с новым королем! – нездешне красивое личико расцвело рассветной улыбкой. – Чт… Нет! Какие, к Леворукому, короли, какие игры?! Карлос рванулся из призрачной ручонки, в страхе шарахнулся к отцу, сунул ему ладонь под нос, замер… На окоченевшие дрожащие пальцы осел еле теплый выдох, потом еще один, и еще. – Никто не умер. И не умрет! – глаза уже жгло, но рыкнуть у Карлоса вышло на славу – зло, яростно, тяжело. Он думал, что эвро обидится и улетит, растворится в лунном свете так же, как из него соткалась – или бросится на него, ощерив клыки да выпустив когти. Но девчонка только отпрянула испуганно, смущенно завертела в пальцах длинную черную прядь: – Всякий путь конечен, – пробормотала она, часто моргая, будто тоже вот-вот расплачется. Карлоса укололо совестью – эвро не собиралась убивать отца, она всего лишь не вовремя пришла поиграть. Полетать, наверное, хотела, как в тот раз… Просто она видела скрытое от людского глаза и не умела щадить, – Его – близок к завершению. К горлу подступила дурнота, по спине расползся холод. В голове что-то ныло, выло, било в сигнальный колокол. – Ты можешь помочь? Ты же… Ты же волшебная! – Помочь? Могу, – астэра уже забыла о своих обидах, теперь она отщипывала от призрачного серебряного луча прядки, завивала их в локоны на пальцах, плела в косу… – А зачем? Король ведь и так есть. Для чего второй? Карлос не выдержал, всхлипнул: – Какой еще король… Он – не король, он – мой папа. Он из-за меня… Он меня спасал! Помоги ему, раз можешь! Я все, что хочешь, сделаю! Что угодно отдам! Птичья головка с интересом повернулась: – Что угодно отдашь? – Все, что скажешь! – из-за слез ничего уже не было видно, и горло постоянно перехватывало. Но астэра вдруг оказалась так близко, что Карлос невольно шарахнулся назад. – Все-все, что скажу?! – в огромных глазах отразился светящийся лунный шар, застил зрачки, залил серебром комнату, – Даже то, что только раз можно отдать? Даже то, что больше никто не получит? Даже то, чему ты сам цены не знаешь?! Мальчишка сглотнул, на мокрых ресницах его дрожали мелкие капли: – Да. Все забирай, только вытащи его. Эвро рассмеялась колокольчиком, вскинула молочные руки к невидимому небу, на носочках затанцевала по комнате: – Ах! Я буду самая богатая! Такого больше ни у кого нету! Я буду самая счастливая! Ахаха… Легкая, воздушная, она замерла напротив мальчика, вся искрясь и наливаясь лунной силой. Нежные пальцы невесомо стерли со щек пролитые слезы, коснулись ласково растрепанных грязных волос. – У меня будет первый поцелуй короля. Касание губ, сперва свежее, как ветер, стало плотным и мягким, бархатно-вещественным, настоящим. В грудь изнутри туго толкнулось, щеки залило неведомым жаром, в голове тонко, жемчужно зазвенело… И все закончилось. Никаких тебе слюней, никаких жеваний друг друга, как у взрослых, никаких долгих объятий. Девочка глядела весело, довольно и чисто. Будто удалась задуманная ею шалость. – Мне теперь все будут завидовать! – хихикнула она, совсем как живая. А потом мир канул во тьму.