Медведи, мориски и головокружительная любовная жизнь служанки Марты

Подплывая к берегу, Лионель готов был признать: импровизация – не самая сильная его сторона. Импровизация создана для людей вроде Рокэ Алвы или Ротгера Вальдеса. Для тех, с кем рука об руку ходит удача, кому благоволят небеса и стихии. Не для Лионеля Савиньяка, всю жизнь использовавшего тщательный холодный расчет и привыкшего предусматривать пути отступления. Сейчас отступать было некуда. Сверху припекало послеполуденное солнце, вокруг голубела соленая вода, уходя на многие бье вниз, а прямо по курсу, там, куда Ли постепенно сносило то ли ветром, то ли течением, высился гладкий скалистый порожек, отвесная стена ровно на ладонь выше вытянутой руки. Не зацепиться, не оттолкнуться от глубокого дна, не выбраться на сушу. Уязвленная гордость не позволила Лионелю после прыжка в неизвестность вернуться на берег к Рокэ, Грато и оставленным сапогам – она повелела грести в обратную сторону до тех пор, пока щеки не начало основательно прижигать сверху. Уязвленная гордость – плохой советчик, но только ее Ли в последнее время, похоже, и слушал. Он повертел головой в поисках ступеньки, зацепа, хотя бы достаточно низкой щербины, чтобы вытащить себя на сушу. Ни-че-го. Похоже, предстояло униженно плыть в обратную сторону. Мелькнула малодушная мысль поболтаться в воде ещё какое-то время, чтобы Рокэ с Карлосом устали его ждать и убрались восвояси. Здравый смысл подсказывал, что болтаться бы пришлось до самого вечера, а потом все равно выползать, обтекая, на каменистый берег под исполненный мрачного злорадства взгляд Алвы. Лионель поморщился – кожу на лбу, на носу и щеках уже принялось неприятно тянуть – и нырнул, чтобы немного охладиться. А вынырнув, не успел ещё проморгаться, как услышал: – Эге, да мне не привиделось… Плыви сюда, рыбка, я помогу! – на самом краю неприступного берега сидел на корточках человек и широко улыбался. Короткая борода его и волосы были черны и отчаянно кудрявы, узорчатый морисский халат был небрежно распущен, и тяжёлые кисти пояса важно покачивались, соскользнув случайно с обрыва. “Я ведь не мог переплыть Астраповы Врата…” – невольно засомневался Ли, но споро погреб туда, где мужчина, рослый и широкоплечий, уже вытаскивал пояс из шлеек. – Да ты найер, не найери! Ничего, я не в обиде, – хохотнул чему-то своему нежданный спаситель, и только тогда Савиньяк разобрал говор Агирнэ. Что именно так развеселило иноземца, Ли было невдомёк, его волновали лишь сброшенные в воду кисти плетеного пояса. Незнакомец не подвел: ловко вытянул “рыбку” на берег, и Ли от души порадовался тому, что всеми четырьмя конечностями стоит на твердой земле. Уже второй раз за день. Жизнь с Рокэ Алвой оказалась полной сюрпризов и негаданных радостей. – Ты не местный, – констатировал мориск, уперев руки в бока и разглядывая обтянутую мокрыми бриджами задницу Лионеля. Тому хватило сил и присутствия духа скептически поглядеть на спасителя, показательно откидывая пусть мокрые, но все ещё заметно светлые волосы с явно сгоревшего до красноты лица: – С чего, интересно, вы это взяли… – Все местные знают: эта часть бухты – мертвая! Тут только рыбу ловить. Плавать нельзя! – с готовностью объяснил мориск, отвратительно бодро сверкая белозубой улыбкой. Он неуловимо напоминал и Рокэ, и Ротгера одновременно, имел кошачий багряноземельский прищур и происходил, похоже, не из бедных. Лионель заставил себя по-человечески усесться на землю. Плечи, руки и спину тягуче ломило усталостью, хотелось пить… хотелось расчесаться и смазать чем-нибудь физиономию, чтобы не так сильно горела. Ли потянулся отжать рубашку, но вовремя вспомнил, что вывернулся из мешающей тряпки, едва бултыхнувшись в воду. Последней каплей стало ощущение сосущего голода, что с готовностью набросилось на едва-едва расслабившегося человека. Когда Хайнрих узнает о сегодняшних приключениях гостя, он будет хохотать, пока не надорвёт свое царственное брюхо. Маленький кубик поместья Бьорнсголы розовел южнее, среди сочной зелени ровных виноградных рядов. Если выйти прямо сейчас, то к вечеру Лионель как раз должен будет доползти… – Ты сбежал оттуда? Ты раб? – мориск, проследив за взглядом своего улова, хищно сверкнул глазами, – Нет, у рабов не бывает таких красивых браслетов. Разве что хозяин очень тебя любит… Ли жёстко перехватил протянувшуюся руку, но было уже поздно: темные глаза багряноземельца внимательно изучали старинное серебро. – Ай-яй-яаа, вот так рыбка… – улыбка стала ещё шире, мориск примирительно поднял ладони, – Как же угораздило почтенного дядюшку оказаться так далеко от Алвасете? “Почтенного дядюшку”?! Ли выглядел старше своего спасителя от силы на пару лет! Хотя, красная физиономия и засмоктанные солью патлы кому угодно добавят возраста. Может, не до “почтенного дядюшки”, конечно, но красавцем сейчас его не сочла бы даже Дженнифер Рокслей, известная своей непритязательностью. – Задумался и заплыл не туда… Я благодарен вам за помощь. Солнце уже успело подсушить влагу на коже; Ли языком собрал соль с губ и поднялся на ноги, поплелся, шатаясь, в сторону Бьорнсголы – “такой красивый браслет” следовало уносить подальше от завидущих глаз мориска. Безоружный, Ли мало что мог противопоставить ему, вооруженному кривой саблей и парой пистолетов. А заявиться к Росио с повинной головой и новостью о том, что мимохожий молодец отобрал у целого коменданта Олларии обручальный браслет, было бы невыносимо. – Ни о какой благодарности между нами не может быть и речи! Я лишь сделал то, что должен был… Давай я провожу тебя домой, почтенный дядюшка, – заторопился следом мориск. Он коротко свистнул – и Лионель увидел коня. “Мориск на мориске”, – мелькнула глупая мысль. На богатой сбруе во множестве болтались яркие цветастые кисточки, – До Алвасете не меньше часа верхом, а ты явно устал… – Благодарю, но мне не нужно в Алвасете, – к босым ногам немедленно прилипли сухие травинки, песок и прочий мусор. Мокрые волосы совсем не прикрывали обожженные плечи, и Лионель уже болезненно предвкушал, как резные зеленые листья винограда будут шершаво мести по воспаленной коже. Настойчивый спаситель не желал оставлять спасенного на произвол судьбы. Он зацокал с ласковой укоризной: – Ты плохо слушаешь меня, дядюшка! Я провожу, куда нужно, – он покопался в седельной сумке и вытащил балахон небеленого полотна, на первый взгляд показавшийся Ли отрезком парусины. Ткань мягко опустилась на обгоревшие плечи, удивительно приятная на ощупь. В голове Лионеля, наконец, с тихим щелчком встала на место недостающая деталь мозаики. Разглядев древний браслет, мориск, похоже, решил: Ли достаточно богат, чтобы отплатить за свое спасение по прибытии домой. Что ж, догадка была не лишена смысла. Хайнриху придется раскошелиться, но Савиньяк все ему возместит, как только у него появится возможность добраться до собственных сундуков в особняке Рокэ. Незнакомец взлетел в седло и оттуда протянул руку Ли. Кощунственно было заставлять тянуть прекрасного жеребца двойной вес, но усталость была сильнее здравого смысла, поэтому Ли принял предложение. – Лионель, граф Савиньяк, – вспомнил он о манерах, когда чужие руки осторожно тронули поводья по обе стороны от его замотанного в балахон тела. Над ухом тихонько, почти ласково хмыкнули: – Меня зовут Инзаррих.

***

Появление блудного гостя в Бьорнсголе произвело неизгладимое впечатление: красный, как багряноземельский краб, практически голый, но из последних сил пытающийся держать лицо, граф Савиньяк чинно прошлепал босыми ногами по раскаленному камню подъезда навстречу медвежьему семейству сквозь любопытно притихшую дворню. Малютка Ингвар так впечатлился, что даже перестал жевать отцовскую штанину. Хайнрих же не был столь деликатен: – Этот твой Ворон совсем ополоумел от ревности! Он тебя обварил, что ли?! – грозный королевский гнев рыком вознесся над поместьем, спугнув ласточек из-под крыши. Спешившийся Инзаррих с интересом наблюдал за тем, как Ли, отвесив приличествующий поклон, поспешил уклониться от почти неминуемых объятий. – Солнце, Ваше Величество. Солнце и моя собственная глупость – больше никто в моем состоянии не виновен, – с правдой, сколь прискорбной бы они ни была, следовало разделаться сразу. Лионель повернулся, чтобы представить провожатого, – Господин Инзаррих был достаточно добр, чтобы помочь мне в трудную минуту. К счастью, больше не понадобилось ни слова: медвежья лапа сгребла мориска за плечо, потрепала со всей силой гаунасской признательности: – Господин Инзаррих, именно так поступают настоящие мужчины! Я немедленно отплачу вам за помощь… Удивительно, как тот устоял на ногах после королевского радушия – лишь загадочно улыбнулся, смежив на мгновение по-южному густые темные ресницы: – Мне не нужна никакая оплата – кто бы я был таков, коли не помог бы дядюшке Лионелю? Савиньяк с трудом сдержался, чтобы не поморщиться. Всю дорогу от побережья до Бьорнсголы мориск ворковал что-то невразумительное на талиге с певучим акцентом Агирнэ, время от времени путая ударения, и постоянно звал его “дядюшкой”. Сил выяснять, действительно он так плохо выглядит, или это просто обычай Багряных Земель, у Лионеля не было никаких. К тому же, когда незнакомец отчаялся разговорить уставшего спутника и затянул себе под нос непривычный, переливчатый мотив, Ли и вовсе опрометчиво задремал. Во сне ему виделось, что он плывет в лодке, прикорнув в руках поющего Росио. Пробуждение вышло неприятно отрезвляющим. Хайнрих свел кустистые брови к переносице – то ли ему тоже не понравился “дядюшка”, то ли он заподозрил в спасителе очередного обидчика нечаянно усыновленного коменданта чужой столицы. Лионелю не хотелось разбираться. Ему хотелось свалиться на прохладные простыни и уснуть мертвым сном на неделю. – Что ж, – проворчал медведь, – Добрые дела не должны оставаться безнаказанными. Я собирался ужинать, вы оба составите мне компанию… Для ужина было откровенно рано – день едва вступил в ту прекрасную фазу, когда солнце смягчает свой безжалостный пыл, и, направляясь к закату, заливает мир искристым золотым медом. Блаженное время – было бы, если бы у Ли не пекло… всего Ли. – Вы подарили меня большой честью, Ваше Величество, – Инзаррих приложил руку к груди и согнулся в полупоклоне, – Однако, я уверен, вы уже подумали о том, чтобы сперва облегчить жизнь нашему другу, – в лукавый взгляд закралась толика искреннего сочувствия, когда он поглядел на все еще прямого, как палка, Лионеля, – Южное солнце редко видит таких белокожих людей, и потому целует их особенно страстно… “Вообще-то, в Олларии я считаюсь южанином”, – ворчливо подумал Савиньяк. Препираться, однако, было глупо – лицо, плечи, спину и грудь действительно следовало обработать, если Ли хотел в ближайшие пару дней хоть что-то на себя надеть. – Конечно, конечно… – первый северянин из всех северян, Хайнрих понятия не имел, чем и как правильно лечить солнечные ожоги. Потому крикнул мимохожей служанке первое, что пришло в голову, – Марта! Принеси холодной сметаны из подпола… Пышнотелая девица, любопытно глазевшая на гостей из-за угла, тихо ойкнула и поспешила к дому. – Нет-нет, нельзя сметану! Сметана жирная, жир нельзя, – Инзаррих неуловимо качнулся навстречу Марте и ловко перехватил ее за талию. На круглом личике немедленно расцвел румянец, а смуглые пальцы меж тем споро перебрали оборки фартука и юркнули куда-то под них, – Сметаной хорошо белить щечки очаровательным барышням, – мориск подмигнул девушке и – Марту постигло разочарование – вежливо выпустил ее из рук, – А дядюшке нужно алоэ. Если красавица проводит меня на кухню, я помогу приготовить снадобье. *** Стражники у ворот Бьорнсголы лишь лениво переглянулись, когда Карлос вбежал во двор. – Ли… Граф Савиньяк здесь? – кинулся мальчишка к одному из них, бестолково замявшись у дверей дома. – Прибыли с полчаса назад, – важно кивнула окладистая русая борода. От сердца отлегло. Жив, цел, не сгинул средь волн – слава всем святым… Карлос потер взмокшую шею и глубоко вздохнул. Змей бы побрал этих взрослых! Один сигает со скал, другой делает вид, что ему это совершенно безразлично. У отца лишь на мгновение проступили желваки на щеках, когда Ли вынырнул из бело-голубой воронки пузырей и упрямо погреб в прямо противоположном от берега направлении. – Похоже, с нами не очень хотят беседовать, дитя мое, – сказал Рокэ после долгого молчания. Развернулся на пятках и направился восвояси. Если бы не чеканный, почти парадный шаг, взрывающий каблуками землю, Карлос бы решил, что отцу действительно стало все равно. Бессмысленное упрямство родителей давным давно пора было прекращать. Им самим доверить примирение не представлялось возможным: погрязшие в копящихся обидах, они, дураки, успели совсем позабыть, что любят друг друга – причем до тошнотиков сладко. Все эти утренние валяния в траве и неразборчивое воркование в кабинете, слепая доверчивость полусонного Ли, принимающего чашку шадди из рук отца, непременный поцелуй в светлую макушку каждый раз, когда отец опаздывает к столу… “Телячьи нежности!” – думал Карлос раньше с легким снисходительным презрением настоящего сурового воина. “Так ведь и должно быть в семье,” – думал он сейчас с тоской. Теперь он был бы не против даже еще разок постоять под сдвоенной атакой родителей, получая трепку за какой-нибудь дурацкий проступок. Но отец в последнее время только пил и сам совершал дурацкие проступки один за другим, а Ли… Ли даже ругаться не стал, когда услышал про погром в доме. Сердце тревожно сжалось в груди, и мальчишка схватился за дверной косяк, все еще медля на пороге. Что, если Лионель действительно собрался уйти, всерьез, насовсем? Он пока не снял браслета, но кто может поручиться за его мысли? Привратники с подозрением косились на подростка, замершего у входа. Ласковый вечерний ветерок тронул зубчатый лист виноградной лозы, увившей колонну портика. Если Лионель действительно решил уйти от них, пусть скажет об этом сам, прямо. Карлос стиснул зубы и шагнул внутрь, в прохладный полумрак холла. *** – Ты его больше не любишь? – глухо спросил мальчишка, едва слуга за его спиной закрыл дверь. Прямой взгляд глаза в глаза давался ему тяжело. Он непокорно задрал вверх подбродок и стал до слез похожим на молодого Росио. Того, который получал выволочку от соберано Алваро за дерзкие слова и уже знал, что его ждут розги. Карлос стоял навытяжку, готовый сорваться то ли в бег, то ли в бой. Совсем юный, сверкающий своими немыслимо синими глазами. Еще одно такое лето – и он сравняется в росте с отцом. Никто пока не научил его прятать нервно сжатые кулаки за спину. – Конечно, люблю, – обиняков и объяснений он бы не принял, поэтому Лионель ответил начистоту. Он сидел на кровати – все еще полуголый, но теперь чистый и щедро намазанный прозрачно-зеленоватой жижей из алоэ – и выглядел довольно нелепо. Черные брови непонимающе надломились, голос сорвался вверх, к детским пронзительным нотам: – Тогда почему… Если это из-за павлиньей шхуны, то это я виноват! Я упросил его на абордаж пойти! – Невозможно заставить Рокэ Алву делать то, чего он не хочет. Мальчик открыл рот, чтобы что-то возразить, но только судорожно втянул в себя воздух, потому что Лионель был прав. За окном тонко и чисто запела первая вечерняя птица. Жара, постепенно спадавшая, теперь совсем сменилась мягким душноватым теплом. Время от времени легкий ветерок касался кожи прохладным дуновением… Хотелось сидеть в патио, лениво пить вино и слушать, как Росио перебирает струны. Вместо этого Ли торчал в чужом доме, перемазанный пахучей гадостью и готовился держать ответ перед пасынком. – Почему ты не вернешься домой? Ты же сам… – Карлос несдержанно махнул рукой, указывая на всего Лионеля разом. Тот едва заметно усмехнулся. “Ты же сам”, это точно. “Ты же сам жалок в своем неразумном упорстве, сам злишься, выкидываешь безумные коленца и страдаешь от этого. Глупые, глупые взрослые, ведете себя хуже детей.” Карлос вырос и стал очень наблюдательным, умным парнем. – Я не хочу увидеть, как он убьется просто от скуки, – “или тебя убьет”. Последнюю часть произносить вслух Ли не стал, чтобы не бодаться с фамильной самоуверенностью Алвы. – Без тебя он убьется вдвое быстрее! “Карлос вырос, но кое-что все еще ускользает от его наблюдательности…” Каждому герою нужен подвиг, каждому подвигу – зритель. А самым преданным зрителем Рокэ Алвы всегда был Лионель Савиньяк. Недаром ведь вести о головоломных выходках соберано прекратились после того, как его супруг убрался из поместья. Ли вздохнул: – Карлос, я люблю твоего отца и оставлять его не собираюсь. По крайней мере до тех пор, пока он окончательно не решит, что дешевая слава ему дороже всего на свете. – Но ты уже его оставил! – мальчишка никак не мог понять хитросплетений того змеиного клубка, который назывался сердечными узами. – Будем считать, что я дал ему время на размышления. *** Две трети детских покоев были покрыты ровным слоем дыни. Дынными корками, дынными семечками, дынным соком и нежно-желтой дынной мякотью. Две трети гаунасских принцев тоже были покрыты дыней – и испытывали по этому поводу невероятный восторг. Лейф и Улле пировали прямо на полу: обеими руками мальчишки держали тяжелые медово-солнечные ломти и со смачным чавканьем вгрызались в них, извозившись по самые уши. Няньки пребывали в смятении и ужасе, а счастливый отец только успевал кромсать огромным охотничьим ножом крепкие дынные бока. Ингвар в развлечении не участвовал – он вообще не искал легких путей и предпочитал, похоже, добывать питательные вещества из нетривиальных источников. Например, глодать ножку собственной колыбельки нравилось ему куда больше, чем поглощать какие-то мещанские фрукты. Хайнрих подумывал оставить королевство ему: если парень едва наметившимся комплектом зубов способен отгрызть деревянному гусю голову, то, повзрослев, он определенно сумеет наладить отношения с Дриксен. Когда в трапезе младшенького наметился перерыв, Хайнрих подтащил к себе сынишку за ногу и широченной медвежьей лапой взялся щекотать голое дитячье пузо под оглушительный довольный визг. Думал ли он, что на склоне лет своих снова сможет вот так сидеть на полу в детской, и со всех сторон его будет заливать солнце и детский смех? – Па! Пааа! Смотри, у меня тоже борода!!! – Лейф прилепил к липкому сладкому подбородку платок и радостно носился по комнате. Улле запихал в рот ломоть дыни целиком и гыгыкал, потому что щеки его растянулись, как у жадного хомяка. – Это что за бородатый старец? Куда ты дел моего сына?! – в притворном гневе загрохотал Хайнрих и уже начал подниматься с места, чтобы подыграть ребенку, как снаружи дома до него донесся шум. Во дворе кто-то отрывисто закричал, и немедленно забряцали оружием бегущие стражники. Пришлось оставить детей и, оттирая руки, подойти к окну. Не хватало еще всерьез отражать нападение ревнивца-соберано под закат такого чудесного дня. Внизу, у каменного колодца разворачивалась трагедия дидериховского размаха. Двое стражников пытались как можно более аккуратно удержать на месте паренька Алвы. Задача была не из легких: тот отчаянно рвался в бой и бранился на кэналли, потому что в нескольких шагах от него закрывала руками покрасневшую от стыда мордашку служанка по имени Марта, которую беззастенчиво и совершенно спокойно обнимал за талию наглец-мориск. Слов Хайнрих, естественно, не понимал, но не надо было слыть сьентификом, чтобы догадаться: вороненку наставили рога. На каждый всплеск негодования обиженного мальчишки Инзаррих отвечал с ровной умиротворенной улыбкой. Отпускать девушку от себя он не торопился, разве что задвинул распутницу за спину. В конце концов, Карлос оттолкнул от себя стражников и, одернув раздраженно перекосившуюся рубашку, затих на мгновение. Выпрямился, зачесал пятерней растрепанные волосы назад совершенно лионелевским движением и вдруг бросил мориску короткую тяжелую фразу неожиданно серьезным тоном. Противник не сразу нашелся, что ответить – Хайнриху даже показалось, что его черные брови растерянно приподнялись. Однако, через мгновение Инзаррих прижал к груди правую руку и склонил голову, будто бы соглашаясь со сказанным. Мальчишке оказалось этого достаточно. Он развернулся на пятках и, не глядя больше ни на предательницу, ни на мориска, направился к своему коню. “Кэналлийские страсти,” – хмыкнул про себя Хайнрих и отвернулся. Его ждали сыновья и очень много дыни.