Медведи, мориски и головокружительная любовная жизнь служанки Марты

4-й год Круга Ветра, 18-й день Летних Молний. Алвасете, особняк Алва. Соберано ещё днём приволок троноподобный стул в самую серёдку гостиной, развалился в нем и с мрачным, почти мстительным наслаждением пил “кровь”, медленно сползая вниз по сидению. Как ещё надлежало переживать тот факт, что твой муж вместо возвращения домой предпочел, разбежавшись, прыгнуть со скалы, Рокэ Алва не знал. Густая вязкая обида болотной тиной заволокла изнутри всю голову, и избавиться от нее казалось невозможным. Лионель был рядом всегда. Расстояние, размолвки и временные увлечения прошлых лет не имели никакого значения. Даже когда Рокэ уехал гонять бордонские галеасы, Ли был с ним. В те дни – много ближе, чем раньше. Впервые настолько близко, пусть и не телесно. А сейчас из-за какой-то глупости взял и ушел. Из-за дурацких, случайно вырвавшихся от досады слов. Рокэ упёрся ногой в резной морисский столик. Шарахни по такому кулаком – и ажурный узор столешницы обрушится внутрь крошевом щепок и затейливых завитков. Бить Алва не стал, но продолжил медленно давить каблуком снизу вверх, пока на полу не остались стоять только две ножки. Одно ленивое движение – и столик, возмущённо скрипнув, завалился на бок. С оглушительным звоном завертелось на каменном полу съехавшее медное блюдо, раскатились пушистые нежные персики, которые кроме Ли в этом доме никто не ел. Тихо вздохнула замершая у входа Кончита. Рокэ скривился, поняв, что у его вящей тоски есть свидетели. – Где Хуан? Пусть приведет мне эту… как её… птичку, – выпивка, вестимо, мешала думать, но предательски уклонялась от выполнения главного своего долга, а посему чувства безжалостного Первого Маршала продолжали его глодать. – Птичку, монсеньор? – Да, – Рокэ глыкнул горлышком бутылки и вручил ее, пустую, ничего не понимающей собеседнице, – Морискиллу. Розовую. Кончите понадобилось немного времени, чтобы догадаться: – Вам нужна женщина из борделя? – своего неодобрения она даже не попыталась скрыть. – Было бы невежливо приставать к вам, дорэа Суавес, правда? – невесело хмыкнул Алва, а потом новая, свежая и блестящая мысль заискрилась в его глазах, – Нет, мне не нужна женщина. Мне нужен весь бордель…

***

“Тресь!” – это Кончита шлепнула по любопытной ручке одну из девиц. Девица состроила противную рожицу и, вильнув бедрами, поспешила предстать пред взором всемогущего соберано. По особняку фланировал целый полк скудно одетых барышень, первый этаж звенел от женского смеха, полнился ароматами цветочных притирок и обильно наносимой на щеки пудры. Кто-то спешно рисовал себе не самые деликатные родинки в разных местах, кто-то перешнуровывал подружке корсет потуже, а кто-то беззастенчиво подкалывал юбки к поясу, обнажая тот чулок, на котором еще не было слишком заметных следов штопки. Каждой хотелось приглянуться соберано… Абвении оставили этот мир, теперь тут верховодил Леворукий, а он был известный любитель подобных шуток. Вчерашняя блудница, сегодняшняя герцогиня! Перинным работницам было ради чего стараться… …Вот только старания все пропадали втуне. Рокэ Алва на девиц глядел с плохо скрываемой смесью уныния и досады. Единственная одобренная им кандидатура – рослая белобрысая деваха с совершенно плоской грудью – неприкаянно топталась за спинкой стула-трона и завидовала товаркам, что споро опустошали блюда богато накрытого стола. Кто-то плохенько бренчал на мандолине, но очень красиво пел, пара девушек танцевала друг с другом, еще несколько устроились на подушках прямо на полу у ног соберано и пытались вести непринужденную беседу: – Я слыхала, рэй Алва убил черного льва! – пышногрудая пампушка уложила локоток на колено Алвы. – Угу, убил, – тот неприязненно поморщился, заслышав очередное кошачье дребезжание в звуках мучимой мандолины. – Ох, черный лев – это, должно быть, так страшно! – пухлые пальчики разгладили шов на внутренней стороне штанины. – Очень страшно, – Рокэ перехватил бесцеремонную руку и переложил ее на подлокотник кресла. Женщины непонимающе переглянулись. В атаку немедленно ринулась рыжеволосая прелестница, чьи лучшие годы, судя по щедрому слою пудры, длились уже не один десяток лет: – Нет, нет, я не вынесу… Это слишком, я больше не могу! – вознесла она очи горе и, схватив ладонь соберано, бесцеремонно втиснула ее в вырез собственного корсета, – Послушайте, как бьется мое сердце рядом с вами, рэй Алва! Рэй Алва, терпеливо дождавшись, когда блаженная его отпустит, вытащил руку из чужой груди, неспешно отряхнул с пальцев пудру, вернул владелице случайно прилипшую к мизинцу экзотичную родинку из кусочка черной замши, и, тяжко вздохнув, поглядел на третью красавицу. Та кокетливо ему улыбнулась, обнажив в двух рядах зубов ровно четыре дырки. “По одной на каждого Абвения”, – отстраненно подумал Рокэ. Его взгляд привлекла нескладная, совсем еще юная девица, что по-хомячьи напихала себе еды за обе щеки и теперь, решительно жуя, хищно кружила вокруг стола в поисках новой добычи. Девица являла собой воплощение безвкусицы: под синей подколотой юбкой у нее виднелись зеленые чулки, застиранная рубашонка, по-видимому, некогда была нежно-лиловой, а пристяжной вышитый воротничок был насыщенно-свекольного оттенка. Рокэ посмотрел на остальных и ни в ком не нашел ни изящества, ни даже намека на какую-то элегантную простоту. Похоже, в среде ночных работниц в фаворе были броскость, яркость и провокация: одежда должна была вызывать у покупателя любви и ласки желание снять ее с дамы как можно скорее, и привлекательность оной дамы здесь была ни при чем. От такой какофонии цвета у Алвы разнылись виски. Он хватил еще вина прямо из горлышка, а потом властно повелел: – Всем раздеться! Девицы, уже подогретые уплаченным гонораром, жеманничать не стали: кругом зашуршала ткань, полетели на пол чулки, корсеты… Кончита неодобрительно цыкнула. Она содрала со стола салфетку, развернула ее и аккуратно устроила на голове Хуана. Чистая накрахмаленная ткань накрыла беднягу едва не до плеч. – Я ничего не вижу, – тот жене противиться не посмел, но попытался воззвать к ее разуму, – Если на соберано нападут… – Будешь драться на слух! – отрезала женщина. Количество голых грудей и бедер в гостиной росло с впечатляющей быстротой. Алве, впрочем, они были мало интересны. – Принеси им какой-нибудь приличной одежды, – повернулся Рокэ к служанке, – Не слишком кричащей. Кончита беспомощно захлопала ресницами: – Но монсеньор, в таком количестве я могу найти разве что ваши собственные вещи! Есть еще, конечно, парадные мундиры эгуэстрос, что коллекционировал ваш батюшка… Страдальческая складка на лбу соберано разгладилась, и даже как будто бы засияли глаза: – Отлично. Вот мундиры и неси.

***

Направляясь в особняк за корреспонденцией и чистыми вещами, Лионель больше всего боялся там и остаться. Даже подумывал отправить кого-нибудь из гаунау вместо себя курьером, да счел затею неосуществимой: Хуан скорей прирезал бы чужестранца, чем отдал ему письма Савиньяка. К тому же, такая замена попахивала трусостью. Поэтому Ли распрощался на вечер с Хайнрихом, смирился с вящей краснотой своего отражения в зеркале и, отказавшись от эскорта, верхом на Грато направился в погожую звездную ночь. Он не ожидал, что в особняк его даже не пустят. Кончита и Хуан замерли перед дверью в гостиную с одинаковым виновато-решительным видом. – В чем дело? – предположения, одно хуже другого, атаковали Лионеля с быстротой и проворством осиного роя. С Рокэ что-то случилось. Рокэ отказал ему от дома. Рокэ все-таки убился. Рокэ в непотребном состоянии. Рокэ подхватил чуму. Рокэ там с любовницей. Звонкий, озорной девичий взвизг и – сразу за ним – раскат оглушительного хохота раздались из-за закрытых дверей. Среди сонма женских голосов Ли различил окрик Рокэ: “Эй, красавица! Где мое вино?!” Дальше все звуки забило тонким противным писком откуда-то из самого центра черепушки. – Это не то, что вы подумали… – голос Кончиты звучал глухо, как сквозь подушку, – Там все не так. Монсеньор просто велел никого не впускать… Ли ожег служанку нечитаемым взглядом. Как было бы просто сдавить сейчас хрупкую ее шейку…Достало бы одной руки. “Не то, что вы подумали.” А что, интересно, полагается думать, когда у тебя вдруг немеют кончики пальцев, и тихий голос в центре всеобъемлющей, тотальной, звенящей пустоты внутри с ядовитой вкрадчивостью напоминает: “Ты всегда знал, что рано или поздно это случится…” Качнулась ветка лаврового куста у входа, застрекотала цикада. Воздух горько пах травами и морским йодом. Есть ли смысл удивляться. Он ведь сам виноват. Сам ушел, сам отказался возвращаться. Дышать было нечем. Ночь в одно мгновенье решила стать очень душной, рубашка – слишком тесной. Лионель коснулся межреберья в поисках пуговиц, которые можно было бы расстегнуть, и не нашел их. Стоял несколько мгновений, прижав руку к груди – дурак дураком. А потом разглядел тревожные сострадательные глаза Хуана с Кончитой и сам язвительно рассмеялся над таким непривычно жалким собой. “Размяк и расслабился, – думалось само по себе, отстраненно и чисто, будто кем-то совсем другим. Или это кто-то другой стал совершенно полым изнутри, гулким и легким. – Сам виноват, так что нечего сетовать на жизнь… Что ж, мне в любом случае нужны письма и деньги. Желательно, прямо сейчас, потому что возвращаться сюда снова точно не стоит.” Лионель на прощание кивнул Суавесам, проигнорировав настойчивое “Это действительно не то, что вы думаете!” Хуана, и направился будто бы к воротам. Окна кабинета выходили на задний двор – туда-то Савиньяк и юркнул сквозь кусты макии, когда входная дверь с легким стуком затворилась. Стражники лениво подпирали столбы у дальнего въезда, караулили покой курятника и конюшни. Они вяло переговаривались между собой и совершенно точно разглядели хозяйского мужа в свете фонарных ламп. Остановить Ли они, однако, даже не попытались, только выпрямились стыдливо да козырнули издалека. Савиньяк ответил им равнодушным взмахом руки. Забраться на второй этаж дома по креплениям водосточной трубы да удобным карнизам оказалось не в пример проще, чем на вчерашнюю гранитную скалу. Окна были предсказуемо не заперты, и в глухую тишину книжных стеллажей Ли шагнул без заминок и проволочек. Густая бархатная темнота кабинета раскрыла для него пыльные объятья. Ошибка обнаружилась мгновенно: возвращаясь в дом, который Лионель привык считать своим, фонаря он с собой не прихватил. Пришлось ощупью найти и распахнуть дверь, надеясь на огромную люстру в гостиной – она свисала на тяжелой цепи с потолочной балки и освещала в том числе и балюстраду второго этажа. Неизвестно, по ушам или по сердцу больней резанули отзвук смачного чмока и последовавший за ним раскат хохота снизу. Ли стиснул в ладони ручку двери, и тянул за нее, пока что-то в механизме не хрустнуло жалобно. Там, в гостиной, в желтом свете ламп, в запахе жасмина и макии кто-то перебирал струны, смеялся, говорил. Там звенела посуда, лилось по бокалам вино. С отчетливой ясностью Лионель расслышал до зубовного скрежета родной голос: “Ну же, милая! Ты совсем не стараешься. Попробуй еще глубже…” Никогда, ни разу в жизни еще Лионель Савиньяк не испытывал такого чистого, такого неистового желания убивать. Все тело, казалось, охватило пламенем, пол должен был дымиться под ногами, одежда – тлеть на плечах. Шпага, пистолет? О, нет, это слишком быстро, слишком милосердно. Только самостоятельно, только голыми руками. Схватить и давить, давить, давить, пока не останется внутри ни одной капли жизни, пока широко распахнутые в мольбе глаза не погас… Ли врезался животом в перила балюстрады и уставился слепыми глазами вниз. Он ожидал увидеть пир. Разнузданное застолье. Оргию. Голые тела, купающиеся в вине, сплетенные в жарком экстазе… Посреди гостиной стояла допотопная осадная кулеврина. Вокруг нее двухшереножным каре выстроились размалеванные девицы в форме талигойских войск прошлого столетия, а в самом центре толстушка в тунике древнегальтарского образца (черно-белый мундир, похоже, просто на ней не застегнулся) неумело банила пушку веником. – Вот, так-то лучше! – Рокэ Алва был пьян и весел, шальная его улыбка светила ярче тяжеленной хрустальной люстры, – Умница… Назначаю тебя капитаном от артиллерии! – он маршальским жезлом времен Рамиро Предателя коснулся поочередно обоих плеч хихикающей толстушки и вознес реликвию над головой, – А теперь перестраиваемся! Рейтары – в центр, легкая кавалерия прикрывает их с флангов! Артиллерию растянуть вдоль строя, пехота – в тыл! Что тут началось! Девицы, гогоча, весело сшибаясь и запинаясь, с визгом принялись носиться по залу, спешно соображая, кавалерия они или пехота, что такое “фланг”, и с чем полагается есть рейтаров. Росио стоял посреди этого буйства, привалившись к лафету кулеврины и погонял своих беспутных солдат. На многих вместо бриджей были юбки, кто-то напялил мундир прямо на корсет. Каблучки громко топали по полу, заглушая задорный бой по струнам мандолины. Лионель во все глаза глядел на развернувшуюся внизу мистерию. Из груди мелкими непроизвольными беспомощными смешками рвалась постепенно зарастающая пустота. – Дети мои! Сыны… То есть, дочери Кэналлоа! – взревел Алва, воздев к небу маршальский жезл, когда девицы, наконец, разобрались, кому где положено находиться, – Сегодня нам предстоит постоять за справедливость! Вернуть себе свое! Вырвать из зловонной медвежьей пасти нежное оленье сердце! Ли накрепко стиснул зубы, чтобы не расхохотаться в голос, потому что женское талигойское воинство, не менее пьяное, чем Рокэ, подхватило речи своего предводителя дружными радостными воплями. – …Мы пройдемся огнем и мечом по гаунасским варварам! Мы скажем им, что их пиво – это отвратительное пойло, хуже ослиной мочи! – бушевал Первый Маршал, потрясая кулаками перед невидимым Хайнрихом и оттого отчаянно шатаясь. “Лэйе Астрапэ, как он на ногах-то стоит?” – Ли тихонько двинулся в сторону лестницы, которую, похоже, и планировал штурмовать Росио. – Мы покажем им, как врановы стаи клюют глаза жирным медведям! – И что у стражника Снурри из Бьорнсголы вся задница прыщавая! – недовольно пискнула худосочная “рейтарша”, поправляя съехавший до самого носа шлем. Гостинная грянула новым приступом хмельного хохота, и никто из бравых дочерей Кэналлоа не обратил внимание на спустившегося к ним Лионеля. А тот прошел прямиком к Росио, который стоял к нему спиной и терпеливо ждал, пока женщины отсмеются. До чего приятно было зарыться носом в темные волосы у самого затылка, вдохнуть поглубже… Ли не стал себя сдерживать, обеими руками притиснул покрепче великого воина и посрамителя косматых варваров к груди. – Сударыня, я не нуждаюсь в ваших услугах, – Алва раздраженно попытался разжать на себе чужие объятья, но Лионель только встряхнул его и шепнул в самое ухо: “Это я.” Росио обмяк. Тяжело навалился на мужа спиной, откинулся головой на плечо. Девицы в неровном строю все вспоминали и вспоминали своих бессчетных любовников, их прыщавые тылы и волосатые животы, уморительные звуки их удовольствия и мелкие постыдные тайны. – Я собрался идти войной на Гаунау, – щекотно выдохнул Росио под подбородок Ли, и это было бы даже приятно, если бы не мощный дух перегара. – Я вижу. Проникновенная вышла речь, кстати. – Бесполезная. Ты же сам пришел. Он попытался развернуться лицом, но запутался в ногах и не упал только потому, что Лионель крепко держал его. – Пойдем-ка в постель, – Савиньяк осторожно потянул своего воинственного маршала к лестнице. – Ммм, в постель… – голос Алвы игриво вильнул. Ступеньки медленно, но верно покорялись нетвердым шагам. Ударный отряд алвасетских куртизанок забыл о своем благородном деле и вовсю трепался о национальных особенностях гостей “Розовой морискиллы”, подъедая остатки щедрого ужина. – Спать. Росио вздохнул, но возражать не стал.