Медведи, мориски и головокружительная любовная жизнь служанки Марты

4-й год Круга Ветра, 20-й день Летних Молний. Алвасете, особняк Алва. Лионель с сомнением поглядел в зеркало. За три дня на щеках и подбородке успело нарасти достаточное количество омерзительной колючей темной щетины, от которой не терпелось избавиться, но скрести металлическим лезвием по все еще красноватой коже приятной процедурой не представлялось ни под каким соусом. Росио молча забрал у него бритву и сунул обратно в футляр. Ли вяло попытался возразить: – Верни. Я похож на прыщавого сопляка… Утреннее солнце еще не успело добраться до узкого окошка купальни, и бело-синяя изразцовая плитка приятно холодила босые ноги. Алва невозмутимо прополоскал рот горьким травяным отваром, смывая вяжущий привкус морисской зольной кашицы, сплюнул и хмыкнул: – Поверь, если бы не твой… загар, я бы даже приплатил, только чтобы избавить тебя от этих, с позволения сказать, усиков. Но еще день лучше потерпеть. Побреешься завтра. Несмотря на ранее пробуждение, Рокэ находился в заметно приподнятом расположении духа. В “Розовую морискиллу” ни свет ни заря была отправлена чудовищных размеров корзина с цветами, фруктами и благодарностью соберано. Вчерашний день выпал из жизни целиком по случаю грандиозного похмелья, а потому празднества в честь счастливого воссоединения должны были состояться сегодня и включать в себя множество плотно закрытых дверей и горизонтальных поверхностей. Тем более, что Лионель, наконец, мог спокойно переносить прикосновения к обожженной коже. Заверения в последнем, впрочем, Росио не убедили. Он оттянул ворот чужой сорочки и, изучив взглядом неохотно темнеющее плечо, велел раздеваться. – Я уже насквозь провонял этой жижей, – Ли вытер влажное лицо полотенцем, пока Алва откупоривал банку с алойной притиркой, и попятился к двери, – И мне не больно… – Если ты хочешь, чтобы я раздел тебя сам, так и скажи, – черная бровь лукаво изогнулась. Ли почувствовал, как невольная улыбка растягивает уголки губ. Стало жалко, что алойная притирка недолго оставалась скользкой и быстро впитывалась. Впрочем, среди свертков с душистым мылом и загадочных склянок на полках наверняка отыскалось бы что-нибудь подходящее… – Да, Росио. Я хочу, чтобы ты раздел меня. …Тягучий медленный поцелуй пришлось прервать, потому что в дверь истерически забарабанили. – Хватит намываться, вы мне тренировку обещали! – повышенным тактом Карлос никогда не страдал. Впрочем, он еще и никогда прежде не пытался нарушать уединение родителей. Чаще фыркал над телячьими нежностями и сбегал подальше вершить свои сомнительные подростковые дела. Рокэ, так удобно устроившийся меж бедер Ли, не дал тому подняться с мозаичного края купальной чаши. – Через час, – отозвался он и зачерпнул еще немного мази, чтобы неторопливыми плавными движениями растереть ее по голым плечам мужа. – Вы и так до полудня валялись, сколько можно?! – не унимался мальчишка за дверью, – Выходите уже! – Поверь, можно еще очень долго, – мурлыкнул Росио в самые губы Ли, но потом все же повысил голос, – Ты правда хочешь, чтобы мы вышли? Я уже снял штаны! К сожалению, правдой это не было – пока. Впрочем, поймав лукавый взгляд, Савиньяк охотно потянул за шнурок завязки. В коридоре что-то глухо и зло бухнуло, раздался звук торопливо удаляющихся шагов. Внутрь закралась легкая тревожность: Карлос – все равно что сын. Пренебрегать им не стоило. С другой стороны, фехтовальные упражнения действительно могли бы подождать час-другой. Особенно теперь, когда Росио глядел сверху вниз так выжидающе и томно; размеренное дыхание, тихо вздымавшее грудь, тщеславно захотелось сделать шумным, частым… Ли сжал ладони на чужих бедрах, притягивая Алву еще ближе, и, не отводя взгляда от расплывающегося в улыбке лица, широко, размашисто облизал упоительно беззащитный живот. Губами ощутил, как напрягаются под кожей мышцы. Росио издал едва слышный, короткий звук и прошептал: – О, завтра ты точно побреешься…

***

4-й год Круга Ветра, 20-й день Летних Молний. Алвасете, городское кладбище. Хуан был отличным фехтовальщиком, но все равно и в подметки не годился ни отцу, ни Лионелю. Еще у него были нескончаемые дела, жена и маленький сын. Требовать от него посвятить всю вторую половину дня тренировке Карлос не мог. Когда их в третий раз прервали очередным “срочным донесением”, мальчишка раздосадовано вбил шпагу в ножны и молча поплелся вон из поместья. Надгробному камню было всего четыре года, он не успел потускнеть и обрасти мхом. Ухоженная могила, обнесенная аккуратным низким заборчиком, встретила Карлоса умиротворенным шепотом ветерка в высоких свечках белых лилий. По земле вокруг стелился ковер из рыжих настурций и пышных кустов хосты. За последним приютом Исабель Овьедо тщательно и заботливо следили слуги из дома Алва, но мальчик все равно придирчиво оглядел грядку, выдрал парочку закравшихся сорняков и выкинул их за ограду. – Я пришел, мам. Нарочно приготовленную для таких визитов скамеечку Карлос оставил без внимания, сел прямо на землю, привалился плечом с нагретому солнцем камню. По небу плыли кудрявые белые облака. Еще час – и зазолотятся по низу, предвещая новый закат. Может быть, последний в жизни Карлоса. Слова как-то не шли, не складывались в бойкое и несколько смущенное повествование, с которым мальчик обычно приходил сюда. Было стыдно говорить об обиде и ревности, о ярости и неудачах. Тревожить мать в Рассветных Садах не хотелось. В том, что Карлос попадет туда не скоро, он не сомневался – был он далеко не праведником, он лгал и даже убивал, для таких, как он, вымощена дорога в Закат. Наверное, и приходить сюда не стоило… Но мальчику очень-очень нужна была хотя бы малая толика поддержки. – Ли вернулся, – он постарался выскрести из памяти хоть что-то хорошее и доброе. Сразу нахмурился – можно ли о таком говорить матери? Они с отцом ведь когда-то были вместе. Впрочем, Карлос не обманывался: люби они друг друга всерьез, ни за что бы не расстались. Алва с Савиньяком вон всегда друг о друге помнят, даже когда ругаются. А мама наотрез отказывалась говорить об отце, пока не стало совсем худо. – А вчера меренги еще дома подавали, вкусные… Где-то совсем далеко, на грани слышимости, звучала человеческая речь – еще кто-то пришел навестить почивших любимых. Речь не умолкала, лилась без остановки неразборчивым мягким потоком, тихим и нежным. Хотел бы и Карлос также говорить… Да только о чем? О Марте, что легко, играючи, предала его и с радостью упорхнула в объятья бородатого мориска? Об отце, что позабыл о сыне, едва только наметилась новая возможность запереться с мужем? О Ли, что считает его беззащитным дураком и – да, точно так же, как все остальные – бросает, забывает, отсылает его подальше, ненужного, глупого, мешающего… лишнего? А что такого нового, собственно, Карлос узнал? Что он – один, что только сам за себя он и может постоять? Все это было известно ему с восьми лет, со смерти матери. И ничего с тех пор не изменилось. Тонкий шепоток внутри слабо возразил, мол, отец схлопотал за тебя пулю и едва не умер, а Лионель постоянно ругается, потому что кошмарно, до дрожи за тебя беспокоится, будто ты и впрямь его ребенок… Глупости. Будь Карлос важен хоть на чуток, эти двое не стали бы тискаться по углам, а помогли бы, научили бы особенным, неотразимым приемчикам со шпагой, поделились бы умением, сделали бы Карлоса непобедимым! Но ведь они не знают… Тем лучше. Пусть не знают дальше. И, случись ему вернуться завтра домой живым, Карлос ни за что не расскажет им, как храбро дрался на настоящей дуэли за благосклонность дамы – и заколол насмерть мориска в самую его нахальную бородатую морду.

***

4-й год Круга Ветра, 20-й день Летних Молний. Алвасете, Портовая улица. Теплый оранжевый свет фонарей разгонял вечерний сумрак по углам проулков, привлекая нервно подрагивающих нежными крылышками мотыльков. Честные люди сидели по домам, остальные же пользовались правом надвигающейся ночи. Припозднившиеся любовники скрывали своих женщин в объятьях плащей, пьяницы обивали пороги трактиров, матросы с пришвартованных кораблей спешили вкусить прелестей сухопутной жизни. Росио – неузнанный хозяин кэналлийского сердца – шагал по Портовой улице, и на лице его блуждала мягкая полуулыбка, а Лионель безнадежно утопал в любви. Это было почти несправедливо – как только Ворон смел быть таким легким и безмятежным, выкупавшись целиком, впитав безбрежное количество этого душераздирающего, щемящего чувства? Они едва вынырнули из темного проулка, навеки помеченного жадными поцелуями и несдержанными прикосновениями, а Лионелю уже хотелось свернуть в следующий. Он во всем винил Алвасете, его жару и соленый бриз, любой порыв делавшие нестерпимым. В серой Олларии, в геометрически расчерченных квадратах ее кварталов, невозможно было представить, как Первый Маршал облизывает губы – влага ловит отблеск фонарного огня – и опускается на колени. В ушах Ли все еще шумел отзвук собственного последнего тяжелого выдоха. Ватные ноги слушались лишь по странному стечению обстоятельств. Может, потому что они послушно шли за Рокэ – они всегда это делали, без спроса, без наводки. А тот улыбался. Знал, что за ним идут. Так за ним слепо шли в последний бой, под пули, на смерть. Любя до последней капли. Лишь бы улыбнулся, лишь бы мазнул рассеянным, скользящим взглядом. В крови Алва наверняка была какая-то древняя магия – вечный призыв, ревущий огнем маяк, который влек Савиньяков с незапамятных времен, задолго до того, как они оставили фамилию Керва. Первым ли он оказался мотыльком, что сумел пробиться сквозь стекло к вожделенному пламени? А может, Лионель просто был влюблен. Снова. Всегда. – Ты подозрительно тих, – Росио щекотно коснулся его ладони. Где-то впереди шумно вздохнуло море, лизнуло борта многочисленных кораблей и отхлынуло, чтобы взять новый разбег. Синие глаза в полумраке казались черными, или это зрачки полностью поглотили радужку. Будь Рокэ женщиной, его можно было бы целовать прямо здесь, под обличающим светом фонарей, и не думать о последствиях. Попытки собрать себя в кулак раз за разом терпели неудачу. Лионель растекался, расплывался по граням реальности, только чтобы почувствовать новое прикосновение, расслышать новые слова: – Уплываешь опять. Не могу понять, куда… Они нечасто говорили о любви. Практически никогда. Признания были лишними – болезненное, вязкое чувство, неизбывное и пронизывающее, было везде. По крайней мере, так казалось Ли. Какой глупый вид он, должно быть, сейчас имел… Пялился, топал следом заводным болванчиком. С трудом наскреб слова в пустой голове: – Никуда. Я здесь, с тобой. – Со мной? – острый отблеск пламени в темных глазах, изогнутая бровь, хищная тень горбатого носа, – Или пить с медведем было бы интересней? Что? Лионеля всосало внутрь себя в одно мгновение. Фонарь в паре шагов тускло мигал почти опустевшей горелкой, подхваченные ветерком, кружились вяло ошметки мусора. Прямо посреди улицы ждал зазевавшихся гуляк лошадиный привет. – Что ты несешь, Рокэ? Промашка. Не “Рокэ”, “Росио”! Алва глядел в сторону порта, будто ему было совершенно безразлично, куда заведет их надменно брошенная реплика. Шаги его ложились размеренно и степенно, но в уголке насмешливо скривившихся губ Ли угадывал напряжение. Угадывал лишь потому, что знал, куда смотреть. Он даже не успел насладиться триумфом – ревность Рокэ удивительно неприятно отозвалась внутри. Вот они, приоритеты семейного человека: сперва муж, и лишь потом – ты сам. – Пить с Хайнрихом было приятно, но, увы, люблю я тебя, умник, – и откуда столько яда в голосе? – И поэтому ты проторчал почти две недели в Бьорнсголе. – Именно. Ждал, когда ты возьмешь ее приступом во главе армии проституток. Ли, немедленно успевший проклясть себя за несдержанность и острый язык, уже ждал всплеска новых обвинений и негодования, но Росио вдруг усмехнулся: – Я мог бы! Своим появлением ты сорвал сражение Круга… В голове быстро нарисовалась поразительной детальности картинка: гаунасские бородатые стражники, краснея и шалея от внезапно привалившего счастья, несмело тискают эфесы клинков, пока напомаженные куртизанки воинственно закидывают их чулками и пудренницами. Пухленькая артиллеристка могла бы взять на себя Его Величество! Такой отвлекающий маневр легко позволил бы Росио влезть в раскрытое окно и застать невольного заложника посреди приготовлений ко сну… Может, и зря Лионель не позволил супругу осуществить задуманное. Кровать медведь выделил ему довольно просторную, в самый раз для двоих. То, что маневр с побегом из под воронова крыла, увенчался негаданным успехом, пока не до конца впиталось в сознание. Ли все еще казалось, что, вернувшись, он сдал стратегически важную позицию, и что генеральное сражение с безрассудностью Алвы ему только предстоит. Тем не менее, внезапный гамбит принес ему пусть временный, но выигрыш. Дядюшка Рафиано был бы им очень доволен.

***

Позавчера, уложив Алву в постель и стянув с него кавалеристские сапоги – и зачем только напялил таким жарким вечером? не иначе и впрямь готовился вести дамочек в бой! – Савиньяк уже повернулся уйти. – Ошметок сердца вероломный, Опять в берлогу ты бежишь! К медвежьей туше неподъемной От Ворона утечь спешишь! – Росио запрокинул руку, застил ею страдальческий взор… Ошметком Лионеля никто никогда не называл прежде. Мужчина остановился, с интересом ожидая, куда же дальше их заведет бездарная глагольная рифма. – Порывы смелости презревши И растоптав любви пожар, Бросаешь брак ты надоевший, И охладевший будуар… Сколько возвышенных “-вшей”, ну надо же. В “охладевшем будуаре” было душно, даже несмотря на распахнутые окна. Но Алву это не смущало: Алву несло на волнах внезапного пьяного вдохновения. Завоевать Гаунау у бедняги не вышло, но капризно мучать пленных ведь никто не мешал. Хорошо еще, что гитары нигде поблизости не наблюдалось, иначе пытки бы не ограничились стихосложением. – Я – одинокий ворон в бездне Света! Рога венчают голову не ту! А ты, олень, с упорством табурета Не замечаешь чувства широту! – Размер сломал, – Ли не смог удержаться от комментария и едва успел поймать метко прилетевшую в него подушку. Постоял немного, собираясь с мыслями, и выдал: – Рога ты рано вздел, могучий воин. Твое чело безрого и чисто. Страдания оставь и будь спокоен: Тобою моё сердце занято. Из-под заломленной руки на миг лукаво сверкнул синий глаз, и Росио снова вознесся над миром на крыльях хмельных вирш: – Коварен ворог бурый и косматый, Ему филей олений – самый смак! Вернись в родное стойло, друг сохатый, Не доводи до лязга острых шпаг. Борясь с подступающим смехом, Лионель представил, как удирает от хищно блестящего ощеренной пастью Хайрниха по всей Бьорнсголе, оберегая священный “филей”, и искренне понадеялся на то, что у Медведя не горели сейчас уши. Все-таки, Его Величество не заслужил подобного отношения: принял Ли, как родного, терпел его молчаливое пьянство и без просьб встал на его сторону. Пороть горячку так же ловко и быстро, как у Росио, у Савиньяка не выходило, но он заставил себя еще разок поднапрячься: – Олени в стойлах отродясь не спали, Медведь же – друг мой, благородный зверь. Для ревности твоей и для печали Нет поводов совсем, ты мне поверь. Я не спешу “в родное стойло” возвращаться, Так как боюсь найти его пустым. Со смертью мне, увы, не потягаться – И с норовом твоим, лихим и злым. Как веселое рифмованное препирательство свернуло на болезненную тему, Ли не понял, но жалеть о сказанном не стал. Театрально заломленная рука безвольно соскользнула по темным волосам – блистательный стихоплет глядел теперь пусто и устало. Молчание копилось в комнате, душное, пыльное, тяжелое. Самое время было уйти и закрыть за собой дверь, но Росио будто неохотно разлепил губы: – Да. Думал, сердце остановится, когда ты на скалу забрался. Тут бы вскипеть гневом за дурацкий спектакль, устроенный на вершине, натыкать неожиданно искреннего и податливого мужа носом во все его собственные безрассудные и опасные приключения, про Карлоса напомнить… Лионеля только неприятно кольнула совесть. Он подошел ближе и опустился на кровать: – В твоей жизни достаточно риска: осенью придется что-то делать с Ариго, зимой ты собрался помогать Фельсенбургу… И даже не хочешь, чтобы я тебе спину прикрыл. Длинные пальцы, растерявшие где-то половину колец, коснулись красного сгоревшего запястья над холодным серебром браслета: – Ты нужен в Олларии. И Карлосу – если я не вер… – Карлосу прежде всего нужен ты, – оборвал Лионель, – Живой, здоровый и хотя бы изредка трезвый. Что вы устроили здесь? В кабинете до сих пор краской воняет. Росио неопределенно хмыкнул и пьяно прикрыл глаза. Повторил то же, что говорил на каменном скалистом пятачке над морем: – Я тебя понял, Ли. В самом деле. Страшно… Глаз он уже не открыл – выпитое вино неминуемо брало верх – но продолжал заторможенно поглаживать чужую руку. Савиньяк поглядел на это рассеянно и улегся рядом.

***

Игорный дом на Портовой улице по-прежнему привлекал к себе публику, разве что теперь публика была не в пример чище и состоятельней. Хозяйка выскребла из полуподвального зала плесень и затхлый дух, завесила стены тяжелыми темными драпировками, покрыла лаком и сукном добротные дубовые столы и подавала гостям изысканные вина. Поток золота не оскудевал, но сама ардорка Эдже так и не обзавелась манерой носить украшения. Из наполненного людьми зала доносились негромкие разговоры, музыканты наигрывали что-то ненавязчивое. Пара охранников, молчаливых кэналлийцев – никаких ардорских шаровар на этот раз – цепко оглядели вновь прибывших гостей и вернулись к наблюдению за игроками. – Соберано, рэй Лионель, – женщина все еще носила по-мужски короткую стрижку. Савиньяку показалось, будто она сперва увидела в нем брата и просветлела лицом чуть ярче, чем приличествовало обыкновенной вежливости, но скорое узнавание пригасило блеск в темных глазах, – Добро пожаловать. Мужчины приветственно поклонились, похвалили новое убранство, и Эдже повела их вниз. Пока они с Алвой вполголоса переговаривались о каких-то делах, Лионель приметил, что среди посетителей присутствовали и дамы, причем весьма приличной наружности. Роскошные платья, мантильи из тончайшего кружева – несколько бье по цене недурного жеребца – драгоценности, томно посверкивающие крупными камнями в свете тяжелых шандал, ленты, веера из страусиных перьев… Что ж, Кэналлоа всегда была богатым краем. И лучше бы Олларии и дальше оставаться в неведении, насколько. – Почтенный дядюшка! – меланхоличное любование Лионеля прервал знакомый голос. Инзаррих, небрежно сунув карты в руки одному из соседей по игральному столу, уже спешил навстречу. За ним молча двинулся рослый, до черноты смуглый детина, по самые глаза заросший курчавой бородой, но мориск только отмахнулся. – Добрый вечер, – поздоровался Ли. Прежнего раздражения он не чувствовал, но странное обращение с последней встречи полюбить все еще не успел, – Играете? – Вьехаррон. Проигрываюсь, как безусый младенец, – белозубая широкая улыбка относилась вовсе не к заваленной партии: Инзаррих во все глаза разглядывал лицо Лионеля, – Гляжу, тебе уже получше. Когда краснота спадет совсем, и сойдет шкура, солнце больше не будет так страстно жечься. Но все равно не забывай о шляпе. – Благодарю за беспокойство, – обсуждать собственную обожженную физиономию Ли не слишком хотелось, и он поспешил перевести разговор в более приятное русло, – Кто ваш загадочный спутник? – Ая-йа, это Инчи, мой телохранитель! Не бойся, дорогой дядюшка, он только с виду суров. Душа у него нежная, как детская щечка! Инчи, не отрывая мрачного взгляда от хозяйского собеседника, сложил на груди огромные ручищи… Лионель порыскал в памяти и тонко улыбнулся. “Инчи” на морисском значило “жемчужинка”. Значит, телохранитель. Инзаррих, выудивший случайного страдальца из моря, был в одиночестве и совершенно не выглядел нуждающимся в защите. – Вы успели нажить себе неприятелей за те пару дней, что мы не виделись? – Ты не поверишь, дядюшка, но успел! Кэналлийцы – горячий народ. Я даже удивлен, что мне не попытались вспороть брюхо прямо на месте, а удосужились вызвать на поединок… как же это на талиге… На дуэль! Что ж, предсказуемо. Если мориск каждого встречного хватал за руку, интересовался, не в рабстве ли новый знакомец, “тыкал” ему и звал всех подряд “дядюшками”, рано или поздно он должен был нарваться на того, кому это окажется не по душе. Ли глянул поверх голов, чтобы отыскать среди десятков темноволосых макушек нужную, и обнаружил Росио все еще беседующим с Эдже – тот, как по волшебству, встретил его взгляд, подмигнул, и Савиньяку подумалось, что жизнь всенепременно хороша. Сегодня Алва обчистит чьи-нибудь карманы за карточным столом (или, для разнообразия, проиграет необъезженного жеребца со своей конюшни), они навеселе вернутся домой под утро, собирая пальцами росу со звенящей от свежести зелени, и завалятся спать. А потом будет завтрак в обед, станут полоскаться на ветру белые полотнища перголы в саду, и придется прижимать бумаги Эчеверрии к столу чашками с медленно стынущим шадди. Росио будет пытать сына целебными травами или корабельными снастями, Карлос – перебивать и просить лучше рассказать про Лаик, а ближе к вечеру, когда солнце сменит гнев на милость, можно будет выбраться к морю… – …должно быть, я отбил у юнца женщину, которую тот почитал своей, – Инзарриху, похоже, безраздельного внимания собеседника вовсе не требовалось, он продолжал вещать и в том находил свое удовольствие. Лионель заставил себя собраться с мыслями: – Боюсь, вы несколько запоздали с наймом телохранителя: в Талиге дуэлянты сходятся один на один. Или могучий Инчи будет отстаивать вашу честь в поединке за вас? Верзила уставился на хозяина с нескрываемой надеждой, и Ли мысленно его пожалел: любить подзащитного, который постоянно лезет на рожон – то еще развлечение. У Хуана, на первое время приставленного нянькой к неугомонному наследничку соберано, всего за полгода значительно прибавилось белизны на макушке. О том, сколько седых волос теперь было на его собственной голове, Лионель старался не думать. Трогательная забота телохранителя оставила мориска безучастным: – Мой дорогой дядюшка, в любом краю света мужчина, если хочет оставаться мужчиной, бьется за себя сам. А Инчи со мной с самых берегов Зегины – без него, увы, мое большое семейство никуда бы меня не отпустило. Семейство, выходит, действительно не из бедных. И вряд ли купцы – Лионель прекрасно помнил, как Инзаррих был увешан оружием в их первую встречу. Толковым таким оружием, не для красоты и острастки вздетым. – Чем занимается ваша семья? Темные южные глаза по-кошачьи мягко сузились, и мориск уже не в первый раз напомнил Ли Рокэ: – Всем понемногу. Немного торговлей, немного земледелием, немного лошадьми и оружием. Но чаще, конечно, войной. Стало быть, нар-шад. Точнее, сын нар-шада, но вряд ли наследник, иначе одним телохранителем он бы не отделался. Интересно, знает ли Росио о таких занятных гостях? Ли снова повернулся к мужу в надежде поймать его взгляд и поманить к себе, но Инзаррих истолковал его действие иначе: – Хозяйка хороша, правда? Хоть и не юна давно. Неприступная! Я отослал ей свои лучшие изумруды в надежде на благосклонность, но она, представь, все вернула, – он вздохнул, но особого сожаления Лионель не почувствовал, – В вашем Талиге так сложно заиметь себе женщину! Постоянно приходится изощряться: то подарки дарить, то драться с полоумными мальчишками… Может, стоит просто сунуть ее в трюм корабля, как делали мои предки? Мне бы не помешала такая сметливая наложница. Эмиль, наверное, уже достал бы шпагу. Лионель же смерил смеющегося нахала холодным взглядом: – Не советую. Госпожа Эдже свою свободу заслужила, как никто, и если она предпочитает оставаться в одиночестве, так тому и быть. К тому же, она под протекцией соберано – и моей собственной. Как, впрочем, и любая другая женщина в Талиге. Если ищете радостей плоти, загляните в “Розовую морискиллу” – это обойдется вам намного дешевле изумрудов. И намного безопаснее. А принуждать никого не стоит. В темных глазах сверкнул шальной огонек, и Инзаррих разулыбался, широко и безобидно: – Какого же дурного мнения ты обо мне, дядюшка! Жизнь моих предков была жестокой, но блага современности позволяют нам всем быть мягче и искать любви, а не брать ее силой. К тому же, свою я, кажется нашел, – он вздохнул с юношеской мечтательностью, – Кожа – молоко с корицей, волосы – витые солнечные лучи… Испросить благословения ее отца, к сожалению, не выйдет, но и королевское должно подойти, думаю. – Неужели вы успели найти любовь в Бьорнсголе? – сложил два и два Лионель. – Много ли для этого надо? Расквасить друг другу носы, накрепко подружиться, годами ничего не подозревать, ближе к тринадцати узнать о себе жуткое, постыдное и неправильное, отмахиваться от этого и млеть от одного взгляда, перебирать интрижки, принять собственную безнадежность и почти полтора десятилетия беззаветно гореть, потом в один момент вспыхнуть – и совсем от любви отказаться, чтобы, наконец, она пришла к тебе сама со словами, что выбирает “всерьез”. – Если ваша любовь взаимна, вы счастливый человек. – Счастливый! Осталось только устранить соперника, и я женюсь… Ай-йа, ну что же мы все стоим! – спохватился мориск и повлек Лионеля к столу, – Позволь, дядюшка я угощу тебя потрясающим пряным напитком, что здесь подают: он называется “Надорская свадьба”... Ли тихо хмыкнул. Булочник-винодел Хорхе, похоже, до сих пор успешно получал свою монетку из давнишней шалости Карлоса. Рокэ как раз договорил с Эдже, но к чужой игре присоединяться не спешил: стоял и смотрел отстраненно на столы, словно раздумывая, стоит оставаться здесь или продолжить путь. Ли бы предпочел второе: высокого общества и томных разговоров ни о чем ему хватало и в Олларии, к тому же, в зале становилось душно, и хотелось глотнуть свежего воздуха. Может быть, снова распустить руки… Почему бы и нет, если он уже пять лет как тоже “счастливый человек”? – Соблазнительное предложение, но, боюсь, мне пора. Удачи вам, и еще раз благодарю за спасение. Надеюсь, мы еще встретимся, – Ли сдержанно кивнул, обозначив прощание. – Обязательно встретимся, дядюшка! – все с той же широкой улыбкой Инзаррих прижал руку к сердцу и вернул поклон, после чего Савиньяк поспешил уйти навстречу оживившимся синим глазам и теплой, звездной летней ночи.

***

4-й год Круга Ветра, 20-21-й день Летних Молний. Алвасете, особняк Алва. Полная луна степенно вышла из-за туч и, расщедрившись, залила комнату голубоватым серебром. Карлосу не спалось. Да и как сомкнешь глаз, если на завтра назначена встреча с судьбой? Сердце в очередной раз сделало в груди чудовищный кульбит. Собственный страх злил мальчишку, но деваться от него было некуда. До рассвета еще предстояло пережить целую ночь, а после – до полудня пялиться на размеренное шевеление Алвасете. Карлос представил, как будет ехать по улицам и площадям, а вокруг сонными мухами станет копошиться беззаботный люд. Может, на одинокого всадника мимолетно глянет из распахнутого окошка девушка со светлым и нежным лицом и задумается на мгновение, отчего тот сурово хмурит черные брови под ярким радостным солнцем... Ерунда в духе Дидериха. Ли всегда учил не поддаваться чувствам, а отец – думать головой. Хороши советчики, сами погрязли в страстях по уши и никого больше не замечают! Тем не менее, наставления были верными. Карлос потер лицо ладонями и откинул одеяло. Если уснуть все равно не выйдет, стоит выжать из имеющегося времени всю возможную пользу. Он влез в штаны, натянул сапоги на босу ногу и, скользнув привычно пальцами по фарфоровой головке танцующей эвро, вышел из спальни.

***

– …самой настоящей сковородкой. Представления не имею, где графиня ее раздобыла посреди королевского сада, но на Манрика это произвело впечатление. Стол после этого, естественно, пришлось заменить, а он, прошу заметить, был каменным, – Лионель заканчивал пересказывать виньетку из дворцовой жизни под хохот Росио, пропустившего все веселье из-за марагонских сражений. Басня о том, как Айрис Ларак прихлопнула муху чугуном в пальце от чужой ладони в тот самый момент, как Леонард Манрик попытался весьма неосторожно приобнять молодую герцогиню Окделл, долго не сходила с придворных уст. Кое-кто из осведомителей даже шептался, будто небезызвестный граф Медуза из Путеллы презентовал воинственной фрейлине шитый шелком вымпел, на котором смертоносная сковорода утопала в ирисовом цвете. Вполне возможно, господин Лаперуза ныне все это и рассказывал, но история сия была темна, мутна и скрывалась в дыму досужих домыслов. В саду тихо стрекотали насекомые, в воздухе витал тонкий пряный аромат мирабилиса, белые растубы его нежных цветов серебрились в лунном свете. Росио упал в кресло перед пустующим столом, протянул руку, призывая Ли устроиться поближе. Кто-то из слуг предупредительно высунулся в проем двери и немедленно скрылся, когда ему жестом велели принести вина. – Какая прелесть! И ретивого молодца даже не остановили слухи? – Алва откинулся на спинку и охотно накрыл ладонью голень Ли, как только тот вытянул ноги ему на колени. – Они его, скорее, подстегнули, ибо слухов ходит множество. Кем ты только Росите не был: и двоюродным дядей, и любовником, и даже отцом. Дикон первое время страшно негодовал. – А когда Дикон не негодовал? Письма из Марагоны в Олларию слал пачками… Впрочем, и ответы получал такие же. Они-то его в конце концов и спасли. Историю о том, как вражеский клинок вспорол сбитому с коня героическому надорцу кожаный нагрудник и был волшебным образом остановлен лишь толстенной стопкой писем, нежно хранимых у сердца, Лионель слышал столько раз из уст Окделла, что успел выучить ее наизусть. – Дамы были очень полезны, пусть и молоды. Без них стало гораздо труднее. Рокэ кивнул. Обе надорки еще по весне направились в родные пенаты, чтобы спокойно произвести на свет потомство. На этом настоял Ричард, уже обзаведшийся старшей дочерью и с видом многомудрого батюшки раздававший советы перепуганному Налю. – Дамы вернутся, – отмахнулся Росио, говорить о службе ему заметно не хотелось, – Не думай о них. Думай обо мне. Ли не смог удержаться от усмешки, глядя в нахальную кошачью физиономию супруга. Бесшумной тенью выскользнула из дому служанка с подносом, скуластое лицо освещал дрожащий огонек лампы. Бедняжка изо всех сил пыталась подавить зевок, и Росио отпустил ее, решив разлить вино самостоятельно. Знакомо запахло цитрусовым маслом от светильника: отголоски этого аромата, плотно въедавшегося в ткань, Лионель порой находил среди собственных вещей. Зимой в Олларии это казалось глотком свежего воздуха. Блаженно забулькало вино, пальцы скользнули под колено, пощекотали. Голова тихо стукнулась о дерево резной спинки. Думать не хотелось, хотелось, чтобы все в кои-то веки было просто и чисто. – Я люблю тебя, – чего уж проще. Слова, легкие и честные, сами соскользнули с языка. Росио улыбнулся ясной рассветной улыбкой. Дотянулся до руки Лионеля, коснулся губами мягкой сердцевины раскрытой ладони, потом запястья, потом – браслета. – Я тебя тоже. Ровно, ярко горело пламя в стеклянном куполе лампы. Ли подцепил темную прядь, намотал на палец не своим, но ужасно знакомым движением. Росио постоянно касался его, даже на людях: волос, рук, спины. Будто нуждался в непременном подтверждении присутствия или утолял неведомую внутреннюю жажду телесности. Ему всегда и до всего нужно было дотронуться. Скользнуть пальцами по столу, повертеть в руках пресс-папье, отпить из чужого бокала. Как же порой Лионель раздражался после визитов благоверного в его кабинет: тот переставлял книги, расстилал карты, хватал перья и перелистывал сшивы. На всем оставлял отпечаток: “здесь был Росио.” Развязывал платок на шее тихо закипающего коменданта, крутил пуговицы мундира, вытаскивал запонки из манжет, стягивал ленту с волос. Следы, следы, следы – он повсюду их оставлял. А потом уезжал за тридевять земель, с редкими письмами приходили лишь сухие описания новых побед. И через какое-то время Ли готов был душу продать, лишь бы Алва снова вторгся в его отвратительно чистое, выхолощенное службой пространство. Примерно тогда же в кабинет все чаще начинал стучаться Карлос. Тоже скучал, тоже хотел почувствовать, что его оставили не навсегда. Ли жестом мужа ерошил ему волосы, как в ином случае никогда бы не сделал, спрашивал об уроках, что-то говорил. И Карлос торчал с ним, по-детски поджав ноги в кресле, мужественно терпел наставления и расспросы, весь загорался изнутри, слушая о подростковых проделках отца. А потом Росио возвращался, и что-то в груди отпускало, разматывались жесткие туры прежде тугого ремня. И будто бы ничего не менялось: так же полнился шепотками двор, король оставался столь же наивен, ту же загадочную игру вела королева, столь же неуемно буянила Старая Барсина, так же приходилось порой брать за горло Тень… Все те же проблемы, все те же задачи, но за спиной теперь снова вырастала нерушимая стена. И дело было не в рассованных по квартирам и казармам войсках. Просто дома теперь были все. Ли выпустил из пальцев чужую прядь, глотнул “крови” и облизнул губы. Хорошее вино. Других у Рокэ не водилось. Алва щурился на огонек лампы, сытый и умиротворенный. Обманчивое впечатление: стоило Лионелю пошевелиться, как он сразу распахнул глаза: – С кем ты говорил в игорном доме? И когда только успел заметить? Ли казалось, Эдже заняла все внимание Рокэ. – Случайный знакомый, – признаваться в унизительном промахе на море он все еще не был готов, – Выручил меня пару дней назад. Мориск по имени Инзаррих. Возможно, нар-шад. Темная бровь удивленно изогнулась: – Инзаррих? Я ждал его к первым числам Скал, не раньше. Тут настало время удивляться Лионелю: – Вы знакомы? Рокэ беспечно повел плечами: – Это мой племянник, самый младший из братьев Тэргеллаха. Надо бы взгреть начальника портовой стражи – не доложил о прибытии. И за что я ему плачу? – Наверняка, у него очень красивые глаза, – фыркнул Ли и едва не хлопнул себя по лбу, – “Дядюшка”! Ну конечно… – в ответ на непонимающий взгляд пришлось снова объяснять, – Инзаррих постоянно звал меня “почтенным дядюшкой”. Ровно с того момента, как разглядел узор на браслете. Сперва я решил, что так у морисков принято обращаться к старшим… – …Но на самом деле, он просто узнал браслет Алва, – закончил за него Рокэ с легким смешком, – В приданом сестры наверняка был похожий. С Инес Росио виделся лишь в глубоком детстве, а после ее увезли в Багряные Земли. Там она умерла родами, но кровь ее была жива в сыновьях, и младший из них решил наведаться к кэналлийскому родственничку, да по случайности наткнулся на его “гайифское” увлечение. Странно, что не пристрелил на месте. Видимо, не все мориски были столь нетерпимы к инаковости, каковыми их любили рисовать в Талиге. – Занятно… – протянул Алва, неспешно поглаживая коленку Ли и замолк. В безмятежную тишину летней ночи вкрался едва слышимый скребущий звук. “Шшшурх… Шшшурх…” – доносилось откуда-то слева, со стороны заднего двора. Мужчины переглянулись. Вряд ли звук стоил беспокойства – местная охрана не имела обыкновения спать на посту. Тем не менее, Рокэ выпрямился и аккуратно спустил ноги Лионеля на землю. “Шшшурх… Шшшурх…” – Интересно, кому не спится? – Алва поднялся с места и, залпом прикончив вино в бокале, направился по направлению шума. Само собой, Ли пришлось идти следом.

***

– Зачем ты портишь оружие? Отец. И Лионель с ним. Карлос непримиримо сдвинул брови к переносице и продолжил свое дело. Точило с противным звуком скользнуло по лезвию шпаги. – Я его точу, – сквозь зубы процедил мальчишка. Тоже мне, явились под занавес. Пьяные, конечно. Вон Алва даже с бокалом. Миловались где-то целый день, все углы, небось, пометили! Устали теперь и вспомнили, наконец, что где-то еще сын был. Сейчас примутся в койку гнать. – Ты тупишь хороший клинок. Карлос шумно выдохнул, яростно раздув ноздри, и взялся за тряпку, чтобы обмести с лезвия мелкое зерно стружки. Горелка в лампе мигнула предательски – скоро придется зажигать заранее припасенные свечи. В конце концов не могла же шпага сильно отличаться от ножа или косы! Мальчик умел обращаться с точильным камнем – а кто в его возрасте не умеет? – и вряд ли всерьез мог испортить оружие. Просто отцу в очередной раз захотелось покрасоваться своим всезнанием перед Ли. – Ты молодец: я видел сегодня, как вы фехтуете с Хуаном. Карлос от неожиданности даже вскинул голову. Лионель смотрел прямо, на его лице не было ни тени улыбки. В душе робко шевельнулась надежда, но до полудня было еще далеко, и вороненок поспешил спрятать ее подальше. И вовремя – отец мимолетно поморщился: – Все еще не хватает растяжки, и запястье совсем деревянное. Рипосты расхлябанные, парады неуверенные… Камень с нажимом лязгнул по стали – слишком быстро, на землю испуганно соскочили мгновенно затухшие искры… – …и где ты видел такие ремизы? Ими только свинопасов пугать… …медленно, очень медленно точило прижалось к клинку снова и потекло вниз, скрежеща на весь двор… – Дистанцию разрываешь слишком поздно: тебя двадцать раз заколоть можно, пока ты думаешь. Словом, еще работать и работать. – Рокэ… – Ли попытался осадить разошедшегося родителя, но было уже поздно. Ярость, копившаяся целый день, наконец, ударила в голову: глаза заволокло алым, и Карлос взорвался: – С кем я должен работать, если тебя вечно не дозваться?! – он отшвырнул шпагу, и та с жалобным лязгом ударилась о замок сарая, отскочила. Металл тонко загудел, – То пьешь, то шлюх тащишь, то страдаешь, как сопливая девка! – тяжелый точильный камень глухо бухнул под ноги родителям, подняв вялое облачко пыли. Глаза мальчишки пылали, на щеках ходили желваки. – Карлос, ты не прав… – Ли снова предпринял попытку унять ссору, но куда там! Внутри младшего Алвы успело разгореться такое пламя, что дотла спалило бы весь особняк, будь оно хоть вполовину настоящим. “Да как он смеет?!” – А ты вообще молчи! – в мальчишеском голосе прорезался взрослый гневный рык, – Сбежал, предатель?! Вот и вали обратно к своему жирному Хайнриху! У него, небось, дети маленькие и послушные, да?! Не суются никуда, смирно лапки по колыбелькам сосут?! Славные такие! Белобрысые, светленькие – одно загляденье! – Рот закрой, – глаза отца холодно сузились. Спираль злости неумолимо раскручивалась, сметая все барьеры на своем пути: – Да зачем вы вообще меня взяли, если я вам нахрен не сдался?! – Карлос уже орал в полный голос, и плевать было, кто еще мог его услышать. Потому что родители – те, кто себя ими называл – наверняка, не слышали ровным счетом ничего. Они одновременно уже раскрыли рты, чтобы отчитать, выбранить, приструнить, но мальчишка в одно мгновение присел и пружиной взвился обратно, сжимая в руках прикатившуюся к ногам шпагу. Острием вперед, держа на колком конце тех, кто забыл, отвернулся, бросил в самый важный момент. Отца, Ли, Роситу, Марту, оставившую его одного мать, да весь этот насквозь лживый и подлый мир! Рокэ Алва с неожиданной силой смахнул клинок ладонью, и руку мальчика отбросило в сторону, да так, что отдало в самое плечо. “Запястье совсем деревянное”, вот уж точно... Из груди полез дурной каркающий смех. – Ты все сказал? – в глазах Ворона – синий лёд, самый опасный из всех. Надломится – пиши пропало. Да только Вороненку было уже все равно, судьба его больше от отца не зависела. – Завтра узнаешь, – выплюнул злорадно мальчишка и, двинув покрепче плечом, протиснулся между мужчинами, чтобы уйти восвояси.

***

Рокэ с силой зажмурился и потер ладонью лицо, на щеке у него остался долгий кровавый след. Шпагу мальчишка всё-таки умудрился наточить до бритвенной остроты. Ли до костей пробрало мерзким ледяным холодом. – Он прав. Родители из нас никудышные. Больше говорить было нечего.