Медведи, мориски и головокружительная любовная жизнь служанки Марты

Долго бороться с бессонницей Росио не стал. Бесшумно выскользнул из-под одеяла и, не обернувшись, вышел куда-то за дверь. Хорошо бы, к Карлосу. Чернильная тьма за окном уже начала отступать, пустила в себя бархатную, еле заметную пока синеву. Еще час-полтора – и начнет светать всерьез. Лионель привык мнить себя разумным, дальновидным человеком, привык думать, что способен заглянуть в чужую голову, понять ход чужих мыслей. Ему казалось, он видит очень многое, если не абсолютно все. Как при этом ему удалось проглядеть то, что у него появился сын, он понять не мог. А ведь Карлос давал ему все шансы: приходил, приносил в перепачканных ладонях свои странные подростковые достижения – первое переведенное на древнегальтарский ругательство, первую “ласточку” в седле, первый боевой шрам. О единственном “первом” умолчал – о первом насмешливом гадком шепотке за спинами родителей, что ему пришлось услышать в Олларии. Второй он услышал уже рядом с Ли, и в Савиньяка вперились огромные тревожные глаза. Взгляд этот не о справедливом возмездии молил – мальчик беспокоился, не задела ли Лионеля остроумная пакость. Карлос приходил к нему, будто Лионель был такой же частью его собственной жизни, как и Рокэ. Дергал, лез с вопросами, встревал в авантюры и доверчиво искал у Ли спасения. Заполночь, неудобно поджав ноги в потертом кресле, засыпал в ставке коменданта, не в силах больше дожидаться, когда тот покончит с делами. Мальчику хотелось делиться и радостью, и досадой, и сложным уроком, и внезапным открытием. Ли никогда не неволил его своим обществом и не навязывался, старался не лезть в их с Росио дела, помогал, если помощь требовалась, и не трогал, если о ней не просили. А, возможно, стоило. “Сбежал, предатель?!... У него, небось, дети маленькие и послушные… славные, да?!” Что, если Карлос таскался в Бьорнсголу не только из-за отца? Может ли статься, что ему самому хотелось видеть Ли рядом? Он просил, он звал, он приходил. А Савиньяк, с головой поглощенный собственным разобиженным “я”, отмахнулся от детской неприкрытой мольбы. И позже, когда ссора с Росио, наконец, окончилась счастливым примирением, совершенно забыл о том, что в его семье три человека, а не два. А Карлос снова пришел. И попросил. И получил отказ. Много ли терпения у четырнадцатилетнего мальчишки? Ужасный возраст, если подумать: порой, день ото дня сам себя не узнаешь. Мир расширяется. Внутри тебя кипит огромный котел с чувствами невыразимой силы, а крышка у него слабенькая, хлипкая, постоянно подпрыгивает на едких пузырях – того и гляди сорвется. Ли прикрыл глаза, резь в которых уже становилась невыносимой. Может, оттого и зрение у него слабело, что он пялился по ночам в потолок, пока на нем не начинали светлеть тени. Честно говоря, они с Рокэ еще легко отделались: парочка словесных оплеух и трагическое осознание себя как дурного родителя – малая плата за небрежение к собственному чаду. Можно было хлебнуть намного больше горя. Какие-то несчастные завтра, к примеру, недосчитаются сына, потому что он, бедовый, порывистый и такой же горячий, вызвал в сердцах на дуэль морисского нар-шада… Внутри противно похолодело. “...Должно быть, я отбил у юнца женщину… драться с полоумными мальчишками… осталось только устранить соперника…” Карлос бывал в Бьорнсголе и мог пересекаться с Инзаррихом. Карлос просил о тренировках. Он точил клинок посреди ночи. И уходя, на вопрос Рокэ о том, закончен ли их разговор, бросил колючее, неясное “Завтра узнаешь!”. “Щёлк!” – с отвратительно самодовольным треском встала на место недостающая деталь головоломки, и в следующий миг Лионель, путаясь ногами в простынях, уже летел к двери. Та, распахнувшись, немилосердно хрястнула ручкой о стену. Кинулась под ноги длинная ковровая дорожка балюстрады, замелькали черные балясины в прорехах серой заоконной зари, забухало заполошно сердце сразу во всем теле. Ли едва не расшибся, ввалившись в спальню Карлоса. Комната оказалась не заперта и даже не закрыта, и в бесприютной неживой темноте не было ни души. Дурнотный комок подступил к самому горлу – разобранная постель, неровное пятно жилета на полу, жирные плоские гусеницы чулок… Статуэтка эвро насмешливо поблескивала в последних лучах лунного света. Как давно он ушел? Сколько времени прошло с разговора на заднем дворе? В виски ударило, Ли сглотнул накатывающую тошноту. С кем-то другим, с тем, кто живет глубоко-глубоко внутри, прямо сейчас творился кошмар наяву, его колотило от паники до нервных желчных спазмов в глотке, и воздух не мог протиснуться ему в гортань. Лионель Савиньяк же выпрямился, аккуратно поставил на стол стиснутую фарфоровую фигурку и приказал себе думать. Для дуэли нужно время и место. Ни о том, ни о другом он не имел ни малейшего представления. Однако, он знал Карлоса, а тот бы в пылу ссоры что-то длинное и заковыристое сочинять не стал ни за что, рубил бы с плеча – потому и поединок назначил на Излом, это слово намного короче даты. Значит, никаких “семи часов пополуночи” или “трех пополудни”. Одно слово, быстрое, резкое, рваное: “полночь”, “полдень”, “рассвет” или “закат”. Первое отметалось сразу же: в полночь Карлос все еще был дома и вдохновенно орал родителям в лицо, какие они непроходимые идиоты. (Правильно делал, умненький мальчик. Он далеко пойдет… если, Разрубленный Змей, выживет сегодня.) Закат тоже не подходил – слишком долго пришлось бы ждать, к тому же, парень не стал бы рисковать и показываться им с Рокэ на глаза во взвинченном состоянии. Оставались рассвет и полдень. Лионель покосился в распахнутое окно, откуда сквозняком вытянуло легкую кисейную штору. До первых отсветов восхода оставалось не больше получаса, час – до полноценного пурпурно-рыжего зарева. Еще можно успеть… Но куда?! – В чем дело? – Алва, всклокоченный и сонный, высунулся из двери в кабинет. С того момента, как Ли выскочил из постели, прошло не больше полуминуты, но казалось, будто он уже вечность наматывал круги по пустой комнате, гоняя в голове судорожно отскакивающие от черепушки мысли. Рокэ хватило одного взгляда на мужа, чтобы подобраться и тревожно шагнуть ближе – но Ли выбросил вперед руку: не мешай! Место. Ему нужно было узнать место. Угадать – невозможно. За несколько часов Карлос мог добраться в любую точку в окрестностях Алвасете тысячу раз. Вряд ли он стал бы назначать дуэль в самом городе: слишком много знакомых, слишком много свидетелей. Для поединка на шпагах нужно пространство, открытая площадка… На ум приходили сразу десятки различных вариантов, а это значило, что все они были бесполезны. Можно было бы поднять стражу, разослать сразу повсюду – и это сработает, если дуэль назначена на полдень. Если же драться дрянной мальчишка собрался на рассвете… Лионель крепко зажмурился, запихал поглубже маленького истошно орущего человечка внутрь себя, и продолжил думать. Кто еще мог знать о дуэли? Близких друзей в Алвасете у Карлоса не водилось, но вот кто-то из окружения Инзарриха вполне мог слышать, куда кошачий нар-шад собирался с утра-пораньше – он трепался о грядущем поединке открыто, легко, будто о давно решенном деле. Возможно, на постоялом дворе, где он снял комнаты, ему спозаранку подавали завтрак и седлали коня, и мориск перекинулся парой слов с прислугой… А где Инзаррих остановился, наверняка знала Эдже. Росио все еще стоял, напряженно вглядываясь в сгусток напряжения на месте собственного мужа. Ли, наконец, отмер, обернулся: – Твой племянник собирается убить нашего сына. Поднимай стражу, пусть обшарят весь город. А мы с тобой едем на Портовую.

***

4-й год Круга Ветра, 21-й день Летних Молний (Летний Излом). Алвасете и окрестности. В доме у Старых Причалов теперь все было по-новому. Крепкий тын, перестеленная крыша, отмытые чьей-то незнакомой рукой оконца… В пустом жилище даже пауков нынче было меньше, чем в ту пору, когда Карлос жил здесь сам. Подросток коснулся пальцами выскобленного и едва припорошенного пылью стола. Наверняка, если сунуть нос в ларь, то обнаружишь нехитрый запас походной еды, что долго не портится. Кое-что о своем сыне Рокэ Алва успел выучить за четыре года – о доме заботились, зная, что однажды мальчишка сорвется и прибежит сюда прятаться. Карлос скривился от нелепой ревности: прежде это место принадлежало ему, и он любил его, даже если штукатурка пластами отваливалась от стен. Теперь дом стал совсем чужим. А в чужом доме ему делать было нечего. Сквозь запертые ставенки робко серела отступающая ночь. “Надо бы прибить плашку к одной из створок, иначе толку от таких ставней никакого,” – отстраненно подумал Карлос и невесело хмыкнул, поймав себя на этой мысли. Загадывать на будущее не стоило. Он пододвинул к столу табурет, переставил поближе свечу и взялся за карандаш. “Я, Карлос Алвасете, ноходясь в здравом уме и светлай памити, зовисчаю все свое састоянье, имянуемое морским призом, з бою взятым, и дом у Старых Причялов малинькой девочке Лилаке, дотщери ардорки Едже. Все остольные пусть подавяца.” Мальчик перечитал нехитрое свое последнее слово и решил завершающий вопль вымарать, ибо он звучал уж очень по-детски. Раз Карлос достаточно взрослый, чтобы самому со шпагой в руках отстаивать свою честь, то и глупости, вроде едких мелочных обид, стоило оставить в прошлом. Отец и Ли… Они уже получили то, чего заслуживали. Раскаянья за крик Карлос не испытывал: он сказал, что думал, а за честность не стыдятся. Карандаш мягко зашуршал по клочку бумаги, выводя дату и подпись – ее мальчишке пришлось выдумывать на ходу, ибо он никаких бумаг еще ни разу в жизни не подписывал. Хотелось изобразить что-то острое, стремительное, как у папы, но почерк Карлоса до сих пор оставлял желать лучшего, поэтому, зачеркнув несколько неудачных вариантов, подросток вывел гордую “К” и обвел ее быстрым кружком. Тем и удовлетворился. Подвинул завещание поближе к середине стола, чтобы любой вошедший заметил листок прямо с порога, задул свечу и пошел вон из дому. До назначенного времени оставалось еще полдня – небо только принималось светлеть с востока – но и путь к нужному месту предстоял неблизкий. Если Карлос приедет заранее и хорошенько все оглядит, это может повысить его шансы на выигрыш. Бризо ласково фыркнул, ткнулся в макушку теплыми губами, попытался игриво ухватить хозяина за отросший темный вихор. Карлос потрепал друга по каурой шее и стал медленно отвязывать повод.

***

В игорном доме благородной публики значительно поубавилось к рассвету, но Эдже все еще не спала. Она махнула рукой страже, что потянула клинки из ножен, когда Рокэ с Лионелем ввалились в двери, и с глухим тяжелым звуком захлопнула толстый гроссбух на стойке. Ни жестом не выказав удивления, женщина приблизилась к ним, взмыленным и кое-как одетым, за какие-нибудь пятнадцать минут пролетевшим Алвасете из конца в конец. – Мориск Инзаррих, – голос Рокэ щелчком кнута взорвал набрякшую тишину, – Где живет? Эдже не стала охать и задавать вопросов, она лишь взмахом руки попросила обождать и быстро скрылась за дверью подсобки. Ли отстраненно подумал, что на месте Эмиля женился бы на ардорке, не раздумывая. Далеко не каждый полковник умел хранить такое хладнокровие и так собранно действовать при необходимости. Не прошло и пары минут, как Эдже привела рыженькую подавальщицу. Та несколько дней назад относила Инзарриху отвергнутые изумруды и теперь, робея и пяля огромные перепуганные глаза, вспоминала название нужного постоялого двора. – “Смелый каплун”... или “Храбрый петух”... – мямлила девочка, – На площади Наранха… – “Бравый кочет”, – понял Рокэ и, не тратя времени на прощания и благодарности, скрылся в рассветных сумерках. Ли только кивнул женщинам и понесся следом, краем глаза успев еще увидеть ответный кивок Эдже – “идите и победите, что бы вы не затеяли”. “Если мы успеем… Все сделаю, чтобы ее в Олларию вытащить”, – подумал он и тут же забыл об этом, потому что вбил ногу в стремя и через мгновение уже летел за черной тенью Моро. Дробный стук копыт звонко отражался от каменных стен спящего города.

***

– Ох, лэйе Анэмэ, соберано! Какая честь… – на ходу стягивая ночной колпак, хозяин “Кочета” торопливо бухал босыми пятками по лестнице. Вышибала его, судорожно хапая ртом воздух, валялся у стены, опрокинутый жестким ударом в солнечное сплетение. У Алвы не было времени на объяснения и расшаркивания, он порывом грозового шторма взлетел по оставшимся ступенькам и схватил отшатнувшегося в страхе трактирщика за грудки. Тени на чистеньких недавно выкрашенных стенах беспокойно зашевелились, и все, что могло качаться, нервно всколыхнулось, заходило, будто потревоженное неведомым ветром. – Где мориск?! Старческие брылья задрожали в ужасе: – Я… Я ни в чем не виноват, соберано, клянусь! – лепетал хозяин, – У меня достойное заведение, я исправно плачу налоги… С треском распахнулись ставни окна внизу, сломав хлипенькую щеколду. Ли поспешил осадить супруга, отодрать намертво сжавшиеся пальцы от чужой сорочки. – Вас ни в чем не обвиняют, – он оттеснил Рокэ за спину, чтобы тот не довел старика до апоплексического удара, и постарался завладеть вниманием несчастного, – У вас живет мориск по имени Инзаррих. С ним должен быть еще здоровяк размером с добрый шкаф, телохранитель Инчи. Так? Белесые глаза с трудом сосредоточили внимание на собеседнике. Хозяин “Бравого кочета” мелко закивал, судорожно тиская расхристанный ворот ночной рубахи. – Он выезжал куда-нибудь сегодня утром? Поймите, это очень важно. Дело жизни и смерти. – Я… Я не знаю, я спал… – даже если старикан и мог сообразить что-то раньше, то теперь, до полусмерти перепуганный, он явно им был не помощник. Тем не менее, Лионель терпеливо и мягко продолжил расспрос: – Поднимался ли кто-то из слуг в столь ранний час? – Н-нет… Я… Могло ли быть так, что Инзаррих действительно все еще мирно спал в своей постели, поскольку дуэль была назначена на полдень? Рокэ молча протиснулся мимо них, чтобы взбежать на второй этаж и распахнуть первую же попавшуюся дверь настежь. Попал в молоко: немедленно потерял интерес и шагнул дальше, а потревоженные постояльцы внутри завозились, зашумели недовольно… Хозяин “Кочета” тихо охнул. – В каких комнатах остановился мориск? – Ли мягко встряхнул его и недобро улыбнулся, – Вы ведь не хотите, чтобы мы перебудили всех ваших гостей. – Я покажу, все покажу! – всплеснул руками старик и заторопился наверх. Савиньяк пошел следом. Само собой, мориск снял себе лучшие из имеющихся покоев, те, что даже запирались на замок. Бедному “Кочету” пришлось бежать за запасным ключом, но когда дверь, наконец, распахнулась, Ли с Росио ждало разочарование. На широкой постели лежал, отчаянно мыча в плотно забитый кляп, связанный по рукам и ногам, могучий Инчи. Узрев, наконец, нежданных визитеров, верзила взревел во весь голос. Рокэ без намека на осторожность выдернул изжеванную тряпку из бородатого рта: – Где твой хозяин? Бешено выпучив светящиеся в полутьме белки глаз, телохранитель предсказуемо отказался выдавать своего сбежавшего принца незнакомым разбойникам: – Иди ты к Леворукому, белая псина! – загремел он, забыв о том, что безнадежно связан. Алва коротко размахнулся и впечатал кулак в перекошенную морду. Пришлось снова его оттаскивать. Лионель тоже не испытывал ни капли сострадания к чересчур верному мориску и тоже не хотел терять времени на увещевания и заверения в благонадежности, но им нужно было как можно скорее узнать о дуэли, поэтому он оттер Росио от кровати и склонился к Инчи сам: – Это – Рокэ Алва, – он махнул в сторону темного вихря, по чистой случайности ныне принявшего человеческую форму, и зашипел в искаженное ненавистью и болью лицо телохранителя, – Соберано Кэналлоа. Первый Маршал Талига. Твой хозяин собрался драться на дуэли с его сыном. Знаешь, что случится, если Инзаррих убьет мальчика? Сначала Рокэ Алва пристрелит твоего хозяина. А потом, в течение недели, из всех портов Устричного и Померанцевого моря выйдут корабли, и к Осенним Ветрам от Агирнэ не останется ни клочка. Багряные земли будут полыхать, пока не выгорят до пепла… Твой народ умеет сражаться, но никто еще не смог выстоять против Кэналлийского Ворона. Темные глаза метнулись от Ли к Рокэ: тень Алвы будто выросла, поглотила черными перьями и стену напротив, и окно, в которое уже должны были пробиваться первые издевательски нежные, розовые лучи рассвета. Инчи сплюнул в сторону кровь с расквашенной губы и уже начал открывать рот, но Савиньяк не дал ему договорить: – Мы не хотим ни войны, ни дуэли. Мы хотим, чтобы Карлос вернулся домой целым и невредимым. Это всё, – он достал из ножен кинжал и приставил его к путам на руках Инчи, – Просто скажи, где и когда они собрались драться, и я освобожу тебя. Сможешь сам проследить за тем, чтобы с твоим хозяином тоже все было в порядке. Верзила покосился на клинок и, раздумывая, облизал пересохшие губы. – Быстрее! – рявкнул Лионель. Инчи скривился: – Не знаю, где. Знаю лишь, что в полдень. С души свалился камень. В полдень. Не на рассвете. Слава Абвениям, Создателю и всем святым… Очень захотелось мешком осесть на пол, выдохнуть. В запасе еще было какое-то количество времени. Пущенная по городу стража рано или поздно найдет дурного мальчишку и притащит его домой. Ли взрезал кинжалом веревку и отступил от кровати, оставив Инчи самого вызволять себя из пут. Тот недоверчиво поглядел на собственные запястья и немедленно принялся освобождаться. Савиньяк шагнул к Рокэ. – Кто еще может знать о месте? – глухо спросил Алва. Весь он был, как натянутая тетива древнего лука – тронь, и сорвется в полет неминуемая смерть. Ждать вестей от стражи он явно был не намерен. Ли заставил себя заново собраться с мыслями: – В Бьонрсголе могут знать. Кто-то должен был видеть или слышать их… Карлос никогда в жизни не был тихим. Мальчишка наверняка орал на все поместье. Другой вопрос, понял ли его хоть кто-то. Гаунау вряд ли успели выучить кэналли за месяц пребывания в Кэналлоа. Рокэ кивнул и направился вон из комнаты. Если была еще хотя бы призрачная возможность узнать, где именно его сын намеревался самоубиться, следовало взять эту возможность за горло.

***

Всадник в мундире стражника нагнал их на выезде из Алвасете, протянул Рокэ свернутый вдвое клочок бумаги: – Обнаружили в доме у Старых Причалов, рэй! Алва осадил коня, развернул записку. Ли заглянул мужу через плечо. “Я, Карлос Алвасете… зовисчаю все свое састоянье… малинькой девочке Лилаке…” Буква “К” в кривом порывистом кружке. Лионель даже не знал, что дочь Эдже зовут Лилакой. Не знал, что Карлос о ней помнит. Маленький, безнадежно задвинутый на задворки сознания человечек взвыл, заметался, забился в приступе невыносимой вины. Ли привычно не обратил на него внимания. Мальчик выбрал оставить имущество самой слабой из своих знакомых. Это было логично, все остальные и без чужой помощи могли за себя постоять. Он выбрал в наследники того, кто был уязвимей всех… Мысль о том, как мало, в сущности, они с Рокэ знали о Карлосе, тяжело придавила и без того тревожно ноющее сердце. На Алву страшно было смотреть. Родитель, читающий предсмертную записку собственного ребенка. Окаменевшее лицо, заострившиеся скулы, сжатые в линию, побелевшие губы. Рокэ сунул бумажку за пазуху и врезал пятками по бокам Моро. Солнце медленно вставало над горами. Вместе с ним просыпался город: рыбаки и собиратели устриц уже тянулись неспешно к гавани, тестомесы и булочники растапливали печи, фонарщики гасили огоньки, взбираясь по приставным лестницам. Рокэ и Лионель гнали коней на север, к виноградникам Бьорнсголы, и за ним по пятам торопился огромный сосредоточенный Инчи на тонконогом морисском скакуне.

***

За четыре года в доме отца Карлос успел позабыть, что день обыкновенного крестьянина начинается с рассветом, сколь бы рано тот ни приходил. Чем дальше мальчишка отъезжал от центра, тем беднее становились дома, тем больше на улицах появлялось людей. Все они хотели есть, а это означало, что их грядущий день будет наполнен изнурительным трудом. Скрипели колодезные вороты, мекали откормленные козы, босоногая девчонка прутиком гнала гусей подальше от дороги. Стража у восточных ворот города даже не взглянула на одинокого всадника. Намного больше их занимали въезжающие: телегу, груженую винными бочками, они тщательно осматривали, проверяли бумаги у возницы, задавали вопросы. Карлос спокойно выехал из Алвасете и подставил лицо в полную мощь разгоревшемуся персиковому рассвету. Бризо шагал и шагал. За сотни лет город выплеснулся далеко за крепостные стены. Благословенно мирный, он уже давно не знал ни войн, ни набегов, он разрастался гранатовыми рощами и апельсиновыми садами, бедняцкими кварталами и рабочими артелями. Ли говорил, много прежде кузнецов было принято селить на отшибе, близ проток или ручьев, потому что ремесло их считалось сродни магии. Теперь на задворках селились пришлые улаппцы, ардорцы, мориски, гайифцы… Их никто не гнал, Алвасете радушно брал под крыло всех способных работать и хранить мир. Впрочем, не о мире стоило думать юному Алве, но о предстоящем бое. Шпага, что покоилась в ножнах, рано или поздно должна будет их покинуть. “В бой нужно идти с холодной головой, – поучал отец, – Как бы ни была важна причина, по которой ты обнажаешь клинок, в бою ты должен думать только о бое”. Легко сказать! У Карлоса кровь вскипала в жилах, едва только на ум приходила предательница Марта. Как легко она позволяла мориску себя обнимать, как стыдливо прятала лицо, когда мальчишка кричал ей обличительную правду! Назвать ее потаскухой язык не поворачивался ни тогда, ни теперь… Но все равно, она ведь целовала Карлоса, шептала на ухо глупые девчачьи нежности, обнимала так тепло и сладко. И легко, играючи упорхнула в объятья бородатого мориска, едва только представилась возможность. Так же легко, как когда-то Росита Руис выскочила замуж за герцога Окделла. Почему все девчонки, которые нравятся Карлосу, при первой же возможности готовы улизнуть в чужие руки? Может, Карлос просто уродливый? Люди говорят, он похож на отца, да только плечи у отца широкие и крепкие, шея у него не цыплячья и рукава со штанинами на нем всегда в правильных местах висят, а не норовят манжетами постоянно куда-то повыше уползти… Какая же ерунда приходит в голову на пороге смерти. Интересно, это всегда так бывает? Надо было спросить у отца. Теперь уже поздно. Парнишка прищурился, разглядывая черный на фоне восходящего солнца силуэт скального отрога. На самой верхушке, почти не различимые в искрящейся рыжей заре, торчали зубчатые обломки стен и колонн. Наезженной тропы к развалинам не было, кажется, никогда – говорили, будто те, кто сотни лет назад обитал в Гнезде, добирались до своего жилища по воздуху. Тем не менее, каждый мальчишка в Алвасете знал нужный путь и хоть раз забирался поглазеть на беломраморные руины. Карлос рассеянно придержал коня, пропуская вальяжную стельную корову и ее босоногого беззаботного пастуха, а потом свернул с дороги в просвет между домами.

***

Когда Лионель и Рокэ добрались до Бьорнсголы, там уже вовсю кипела жизнь. Работники неторопливо тянулись из бараков к виноградникам, по двору поместья бегали слуги, попыхивала дымком труба кухонной печи. Перед воротами как раз менялся караул, осунувшаяся и сонная ночная вахта докладывала старшему ставшее привычным “без происшествий”, их свежие сменщики позёвывали, оправляли мундиры… “Происшествие” едва не сигануло на разгоряченном Моро через забор. Конь, остановленный прямо у нарисованной медвежьей морды, недовольно заплясал, замотал головой – Росио встал в стременах, выглядывая кого-то поверх голов и совершенно наплевав на враз взлетевшие, как на учениях, пистолеты. Ли подоспел как раз к тому моменту, как капитан стражи осадил своих молодцев и пригладив русую бороду, деловито поинтересовался, кто это припожаловал такой лихой с утра пораньше. – Савиньяк и Алва к Его Величеству, – похоже, долгая скачка несколько остудила Рокэ – теперь он хотя бы мог складывать слова в предложения и не порывался кулаками раскидывать препятствия. Капитан с сомнением воззрился на них, но быстро признал Лионеля и отрядил одного из служилых сбегать к королю. Засов споро сняли со скоб, распахнули створки. К счастью, Хайнриха долго ждать не пришлось: ранних гостей проводили прямиком в патио, где клевали носом над тарелками два сонных медвежонка, а третий с упоением наворачивал кашу. Похоже, человеческую еду маленький Ингвар, наконец, распробовал. – Что стряслось? – без околичностей спросил Хайнрих. Он сидел за этим же столом, обложенный бумагами и почтовыми футлярами, сурово супил кустистые брови и шумно прихлебывал молочный шадди из чашки размером с супницу. Ли попытался изобразить поклон – от дворцовой выучки никуда не денешься – но был остановлен взмахом широкой ладони: – Потом это все! Говорите уже. Если б ничего не произошло, ты б, Ли, спозаранку никогда не встал. У Рокэ опасно сузились глаза. Проклятая “Бьорнсгола” и ее обитатели этим летом постоянно грозились отобрать у него то одного члена семьи, то другого. Его мало заботило то, что Алва сам был виноват во всех своих бедах. Если б этот медвежий угол прямо сейчас решил провалиться под землю, Ворон с готовностью помог бы этому случиться. – Карлос и Инзаррих повздорили здесь из-за женщины, – Лионель перехватил долгий изучающий взгляд короля на мрачного Алву, – И договорились о дуэли. Нам нужно знать, видел ли это кто-нибудь и слышал ли, где именно будет происходить поединок. Складка между широкими бровями Хайнриха стала еще глубже. Он мельком глянул на сыновей – маленьких, пухлощеких, смешных – и малодушно порадовался, что дуэли их пока совершались исключительно на корявых палках в саду. Оглянуться ведь не успеешь, как дети дорастут до шпаг, примутся рисковать собственными шкурами, белить родительские головы нервной сединой… Тяжко скрипнул отодвинутый стул, медвежья лапа коротко сжала плечо Рокэ в порыве сочувствия: – Сейчас все узнаем. Я видел, как это было, но решил, что мальчишка просто хорохорился… – и Хайнрих на гаунасском велел одной из прислужниц привести немедленно некую Марту и капитана охраны. Второй, бряцая оружием, прошагал торжественно в зеленый дворик под любопытными взглядами ребятишек, зыркнул подозрительно на королевских гостей, жалея уже, что разрешил их впустить, и вытянулся по стойке смирно. – Кто четвертого дня службу нес? Всех сюда, – Хайнрих прохаживался тяжело по розоватой плитке крыльца, крепко задумавшись. В со всех сторон окруженном стенами дома патио отчего-то отчетливо тянуло по-над землей холодным сквозняком. Один из принцев, спасаясь, даже попытался забраться на стул с ногами, но няня мягко заставила его сесть прямо. Секунды ожидания неумолимо стекались в минуты, и те копились, тянулись, губительное бездействие грозило обернуться непоправимой бедой. Росио, казалось, заледенел. Замер посреди веселенькой зеленой лужайки с желтыми солнышками астр, недвижимый и страшный, сесть отказался. Да и как тут сядешь, если все тело будто дергает и покалывает от напряжения? Лицо, совершенно нечитаемое, несколько оживилось, только когда привели ту самую Марту. Курносая веснушчатая белобрысая деваха, совершенно обычная, таких в каждой дюжине по тринадцать штук. Надо же, приглянулась ведь и морисскому шаду, и кэналлийскому наследнику… Перепуганная и опухшая, совершенно точно проревевшая полночи, она бухнулась на колени, едва переступив порог, и снова ударилась в слезы. Залепетала что-то на гаунасском, но из-за надсадных всхлипываний Лионель не мог разобрать ни слова, кроме бесконечных извинений. Рокэ оказался подле нее быстрее всех, и Ли прянул вперед, думая, что тот сейчас залепит девчонке пощечину, но Алва лишь усадил ее на ближайший стул. Где-то в глубине дома уже слышались шаги созванных стражников. – Мой сын собрался за тебя драться, – Рокэ опустился на корточки перед Мартой и придержал ее ладони, не давая снова закрыть лицо. Бедняжка икнула, содрогнулась от ужаса, в панике вскинула взгляд на своего короля, но тот лишь непреклонно сложил руки на груди. Рокэ продолжил, – Никто не будет тебя наказывать. Мне нужно знать, где назначена дуэль. Несчастная девица снова скривилась, взвыла: – Я не знала, что так бууудет! Я же только целовааалась, я же… А он… Сказал, что зааамуж возьмет!.. Отвесить дуре оплеуху руки зачесались уже у Лионеля. Алва же, проявив чудеса выдержки, лишь мягко встряхнул Марту за плечи: – Это неважно. Постарайся вспомнить, что Карлос говорил. Бесполезно. Девица заливалась слезами, хлюпала носом и все причитала, что ничего не поняла, что она не хотела, не знала-не ведала… Противный ветерок все сильней качал тяжелые цветочные головки, трепал разлапистые кусты. Хайнрих тяжело вздохнул и, поняв, что его мальчишки все еще сидят за столом и с открытыми ртами пялятся на рыдающую служанку, рыкнул нянькам увести детей. В дверях те разминулись с четверкой стражников, присланных для выяснения обстоятельств. Лионель обратился к ним и попросил пересказать, как именно происходила стычка Карлоса с Инзаррихом, в надежде на то, что какая-нибудь деталь подскажет, где искать сына. – Мальчонка с крыльца спускался, увидал, как наша Марта с мориском… прощается, – послушно принялся вспоминать с молчаливого одобрения остальных кряжистый мужчина в начищенной до блеска кирасе. Бросил на ноющую девушку неодобрительный взгляд, – Мориск, простите уж, очень вольно себя вел, но мы встревать не стали: Марта не противилась, улыбалась. Дело молодое, что мы, не понимаем, что ли… – Короче, – попросил Ли. – Гхм, да… Маркизу Алвасете это не по душе пришлось. Он раскричался, кинулся с кулаками – насилу оттащили, – стражник поглядел на Рокэ, – Бойкий у вас парень, бока мне едва не намял… Все кричал на своем, ругался. Мориск отвечал ему спокойно, голову важно задирал. А потом всё быстро успокоилось. Маркиз что-то сказал, короткое совсем, три-четыре слова, мориск ему поклонился – на том и разошлись. “Три-четыре слова”. Самые важные три-четыре слова. Поклон Инзарриха – это согласие на поединок. Положим, слова действительно было четыре. Два из них – “дуэль” и “полдень”. Лионель будто наяву видел, как раскрасневшийся Карлос, сверкая глазищами и едва сдерживая клокочущую ярость, бросает противнику: “Дуэйо! Фраттура, миздиа...” – и еще одно, самое важное четвертое слово. – Что сказал маркиз? Самая последняя его фраза. Стражники растерянно переглянулись. Шутка ли – вспомнить набор звуков чужого языка, единожды услышанный несколько дней назад да в самый разгар твоей работы! Что вчера на обед ел, не сообразить, а уж такое… Хайнрих угрюмо молчал, Рокэ всем корпусом, не поднимаясь, развернулся к мужчинам. Даже Марта перестала всхлипывать. В воцарившейся тишине ветер немилосердно обрывал с цветов лепестки, шумел в траве. – Обязательно нужно вспомнить, – надавил Лионель, вглядываясь в светлые глаза гаунау, – “Дуэйо, Фраттура, миздио” и? Ничего. Стражники неловко переминались с ноги на ногу, хмурились, честно напрягали память. Впустую. – Ниу, – едва слышный девичий выдох заставил вдруг Рокэ взвиться на ноги. Пальцы его впились в мягкие плечи, смяли нежно-зеленую ткань платья. – Ниу?! – хищным коршуном Алва навис над Мартой, вперился в мокрое от слез лицо булавочными головками зрачков, – Ты уверена?! Девушка в испуге ударилась затылком о высокую спинку стула, но быстро-быстро закивала: – Инзаррих несколько раз повторил. Он не знал, что это… Я тоже не знаю… – губы у нее затряслись, мордашка сморщилась, Марта готовилась снова зарыдать. Росио уже было не до нее. Он одним яростным движением смахнул с ладони в зеленый подол все кольца, что на ней были, и не вылетел вон в то же мгновение только потому, что сперва благодарно кивнул Хайнриху. Медведь ответил ему тем же.

***

Чем ярче разгорался день, тем злее становился ветер. Как пастуший пес – овец, он гнал по небу тонкие рваные облака, ерошил, вихрил зло их неопрятные, будто застиранные края. Слух не обманул Карлоса, и из кипарисовой рощи, что взбиралась по склонам холмов, они с Бризо выехали к небольшому водопаду. Ручей срывался с глубокой вымоины в сером камне скалы и с рокотом падал в прозрачное озерцо. Ледяные брызги подхватывало ветром, над водной гладью трепетала зыбкая радуга. Парень спешился и бросил поводья, чтобы конь мог напиться вдоволь. Город остался далеко внизу, игрушечные домики с черепичными крышами кольцами расходились от центральной площади, толпились у кромки безбрежного, необъятного моря. Правее, на некотором отдалении белел отцовский особняк. Карлос повертел в пальцах мягкую кисточку кипариса и подумал, что отсюда, сверху, вся суета и шум алвасетской жизни кажутся ненастоящими, выдуманными. Он правильно сделал, что выбрал для дуэли Гнездо. За долгое время путешествия к руинам успели отступить и злость, и страх: в какой-то момент Карлос просто устал бесконечно кипеть и трястись. Ветер, немилосердный, с каждым часом набиравший силу, до холода, до белизны очистил мятущийся разум. Он налетал с северо-запада, приносил почти растворившуюся соль, трепал волосы, лез под рубаху. Мальчишка ему не противился, разрешал все-все. Позволил жадному порыву выхватить из пальцев пахучую веточку. Отправил бы вслед ленту, ярко-синюю… если бы она у него была. По траве пробежала облачная тень, и Карлос поглядел вверх, на громадину горы. Скоро зеленый покров под ногами сменится каменной крошкой. По ущелью еще можно будет ехать верхом, но последнюю четверть хорны придется пройти самостоятельно, протискиваясь между серыми глыбами, ныряя в неприметные лазы и подтягиваясь на руках. Бризо, утолив жажду, жевал теперь траву и изредка оглядывался на хозяина. Карлос тоже решил перекусить, достал из седельной сумки сухари. Скормил один коню и с внезапной нежностью решил, что обязательно попросит мориска в случае своей смерти разыскать и привести Бризо обратно в особняк. В Багряных землях к лошадям относились порой лучше, чем к людям, потому он вряд ли откажет. Солнце залило опушку ярким белым светом, выглянув, наконец, из-за облаков. Может быть, Карлос не умрет. Он проворен и ловок, он быстр и даже немного умеет летать. Отец учил его драться, и Карлос уже побеждал в сражениях. Ли учил его думать, и Карлосу порой даже удавалось применять учение в жизни… Как бы там ни было, дуэль не затянется надолго. “Главное, не забирайся на верхотуру. В поединке один на один так ты только сократишь себе область удара и подставишь противнику ноги,” – прозвучало в голове голосом Савиньяка. Помнится, отец после этого заявления немедленно решил доказать, что хорошему фехтовальщику возвышенности не мешают… Рубились они потом минут пятнадцать к ряду, и звон стоял такой, что со всего особняка сбежалась обеспокоенная стража. Ли на руку играли и высокий рост, и длина конечностей и тяжесть удара. Отец быстро прекратил рисоваться и вынужден был скакать зайцем, защищаясь от подсечек, парировать неудобные низкие выпады… Бой он все равно выиграл, но Лионель и не подумал признавать свою неправоту: “Когда станешь владеть клинком так же, как Рокэ Алва, тогда и будешь позволять себе подобные глупости, – сказал он, развернувшись к Карлосу, – А пока используй то, что имеешь. Ты невысок, поэтому в твоих интересах стать еще ниже…” “Бей по ногам, – добавил отец, спрыгнув с помоста, – Ты знаешь, где паховая вена.”