Медведи, мориски и головокружительная любовная жизнь служанки Марты

4-й год Круга Ветра, 21-й день Летних Молний (Летний Излом). Алвасетские горы, Ниу (Гнездо). Века не пощадили беломраморные стены. Говорили, будто сперва появилось Ниу, а люди поселились в Лунной бухте намного позже, сбились в плодородной ласковой низине, как выпавшие из Гнезда птенцы. Карлос не верил. Кто-то ведь должен был поднять на вершину скалы тяжелые каменные блоки, сложить из них ажурный дворец, кто-то должен был выточить из камня скульптуры, украсить капители колонн... Неведомый зодчий возводил свое творение таким затейливым образом, чтобы оно было открыто всем ветрам, но позволяло обитателям при необходимости скрыться от их немилосердных порывов в завитках коридоров. Карлос шагал меж траченых мхом осколков, обходил подсохшие ржавые лужицы в трещинах пола, разглядывал массивные плиты с остатками барельефов, почти полностью выглаженных временем. Никто не посмел растащить дом давно ушедшего бога на кирпичи. Кэналлийцы не верили в то, что Анэм вернется, да и не нуждались в нем, но разрушать Ниу было позволено только ветрам. А может, кто-то охранял старое Гнездо – и строил в нем свое. Кто-то крылатый, когтистый, остроглазый… Карлос заметил в одном из чудом сохранившихся закутков с низкой крышей нагромождение сухих кипарисовых веток, туго свитых между собой в затейливом узоре, не поддающемся человеческой логике. Тут и там из странного сплетения торчали темные перья, серебряно поблескивал металл редких вкраплений: цепочка, дешевый облезлый перстенёк с голубым камушком, гнутая ржавая пластина древнего доспеха, осколок широкого клинка, монета... Поддавшись внезапному порыву, юноша осторожно вытащил из гнезда тонкое, маленькое перышко с синеватым отливом. “Марти́”, – прошелестел в голове давно забытый голос. Карлос сунул добычу за пазуху и пообещал себе, что непременно вернет перо на место, если выживет. Если же нет… Что ж, тогда хозяин быстро найдет недостающее, обыскав труп. Ветер загудел, завыл в проеме, обрамленном остатками тонких колонн и милостиво бросил мальчишке обрывок чужой песни. На мгновение показалось, что это отец пришел вытащить из передряги свое неразумное чадо. Сердце трепыхнулось с предательской, трусливой надеждой: может, все обойдется?! Карлос заставил его замолкнуть. Он – мужчина. Он вызвал мориска на бой. И раз он счел себя оскорбленным, то будет стоять за свое имя и за свою честь сам и только сам. Перышко щекотно, тепло скользнуло по коже под рубашкой, прильнуло ласково. Карлос прижал его ладонью к телу сквозь ткань и поспешил выйти из укрытия. Не хватало еще привести противника к тайному схрону неведомого здешнего жильца. Песня доносилась с запада, ветер охотно нес ее, незнакомую, чужую, мелодичную, состоящую сплошь из переливов сильного мужского голоса. Мориск иногда прерывался, останавливался, чтобы поглядеть на обломки того, что некогда было статуей или фризом. – Красивое место, – белозубо улыбнулся он, заметив Карлоса, – В таком не жалко умереть. Отвечать подросток не стал. Не сводя глаз с противника, прошел на открытую площадку спиной к ветру, сжал ладонь на эфесе шпаги. Оценил перевязь с двумя пистолетами, плотную, на манер мундира скроенную куртку, красивые длинные ножны с металлическими клепками… Невольно подумал о том, что сам, растяпа, даже жилета надеть не догадался. И выскочил из дому, как был – в сапогах на босу ногу. Мужчина, щуря от ветра густые черные ресницы, следил за ним с мягким незлым интересом, как за забавной умильной зверушкой, а потом успокаивающим жестом выставил вперед раскрытые ладони: – Подожди. Мы здесь совсем одни. Никто не сможет проследить за честностью поединка. – А ты собрался драться нечестно? – скривился Карлос и сам подивился отцовской надменности в голосе. – В любви, как на войне, все средства хороши… Так ведь у вас говорят? – улыбка мориска стала шире, и он потянулся к перевязи. Мальчишка весь напрягся, уже готовый к тому, что на него вот-вот наставят дуло пистолета… Но мориск лишь расстегнул пряжку и спустил перевязь на пол вместе с оружием. При нем теперь оставалась только шпага, и Карлос немного перевел дух. – Думаю, мне достанет и этого… – самодовольная честность прозвучала безыскусной истиной. Еще обидней стало, когда мориск расстегнул и отбросил в сторону куртку, оставшись, как и Карлос, в одной рубашке, – Чтобы никто не посчитал исход боя убийством, мы можем спуститься и найти секундантов, – предложил он. На ум пришла оставленная в доме записка. Мальчик упрямо мотнул головой: – Не нужно. Я… предупредил своих. Уголок губ в черной бороде уважительно дрогнул, но мужчина все еще не спешил браться за клинок: – Я действительно желаю жениться на прекрасной госпоже. Она станет моей третьей женой – но все-таки женой. Мои намерения серьезны. Очень медленно, но до хмурого Карлоса дошло: противник предлагал ему выход. Признай, что плевать хотел на Марту, что на ее месте могла бы быть любая, что прямо сейчас не смог – да и не захотел бы! – дать ей то, что собирался дать мориск. Признай это, скажи, что погорячился, и уходи отсюда целым и невредимым. Никто не узнает о неслучившейся дуэли – гаунау в Бьорнсголе ни слова не поняли из твоих воплей. Никто не узнает о том, что ты отступился от своего слова, дал слабину – здесь больше никого нет, только ты и враг, готовый тебя пощадить. Просто отпусти эфес… Слюна сбилась вязким противным комком, встала в горле. …и навеки останься для себя трусом. Марта нравилась Карлосу. Он был еще очень молод для женитьбы, но возраста его вполне хватало, чтобы чувствовать и нежность, и щемящую тягу, и гневный рёв ревности. Он, как дурак, ждал новых встреч, раздумывал, чем порадовать девушку, загорался от каждого касания, и внутри теплилось что-то робкое, но растущее, приятное, светлое… А потом откуда ни возьмись появился, квальдэто цера, этот мордатый кошак и протянул к этому светлому свои грязные загребущие лапы! Мальчик… молодой Карлос Алва, летучий Марти́, наследник Кэналлоа, сын Первого Маршала Талига и гордой Исабель Овьедо, медленно покачал головой и вытянул из ножен шпагу: – Ты забрал моё. Я буду мстить.

***

Они летели на юго-восток, разгулявшийся ветер подгонял их в спину. Как бы ни были быстроноги Моро и Грато, галопировать часами они не могли, а загнать коня на полпути значило бы лишиться всякой надежды. Гора насмешливо маячила впереди, не торопясь приближаться: равнодушно-серая, увенчанная невидимыми с такого расстояния зубцами мифической древности, она будто уплывала все дальше с каждым сделанным шагом. Лионель бесконечно глядел на солнце, высчитывая оставшееся до полудня время. В ушах свистело, ныли нервно сцепленные челюсти. Постоянно приходилось огибать сады, виноградники, чьи-то огороды, орать во весь голос на дорогах: к Излому на ярмарку в Алвасете со всех окрестных селений стекались люди, они тащили с собой целые караваны груженных доверху телег, стада еле перебирающего ногами скота… Инчи, терпеливо дождавшийся Алву и Савиньяка в кустах у Бьорнсголы, отстал, неразумно сунувшись напрямик сквозь табун лошадей. Быстрее было наплевать на дорогу и скакать напрямки, через заросшие дубом и можжевельником холмы, и теперь Рокэ с Лионелем упорно забирались все выше и выше. Когда уставшие кони переходили на шаг, Ли невольно пытался искать взглядом следы недавно прошедшего человека. Вспоминал быстро, что Карлос добирался до Гнезда со стороны Алвасете и никак не мог ехать тем же путем, но надежда – въедливое чувство, она отказывалась сдаваться. Далеко не сразу Ли понял, что не следы ищет, а подтверждение тому, что несносный мальчишка все ещё жив. Когда до скалы осталось не больше пары хорн, Рокэ резко забрал южнее, и они влетели под своды кипарисовой рощи. Мягколапые высокие деревья тревожно шумели кронами, ветви их гибко гнулись от налетевшего ветра, редкие всполохи солнца беспокойно метались по земле и изможденно-серым стволам, но ноющее сердце немного отпустило, потому что Росио молча указал на след лошадиного копыта во мху. Дальше по склону, на поляне перед водопадом и вовсе оказалась вытоптана и основательно подъедена целая лужайка. На берегу озерца размокал оброненный сухарь. Очевидно, Карлос – или Инзаррих, он должен был идти той же тропой – сделал здесь привал. Алва останавливаться не стал, тронул измотанного Моро пятками. А потом, еще хорну спустя, они услышали призывное ржание. Чалый жеребец Карлоса, нерасседланный, но без наездника, заприметил знакомых и теперь торопился навстречу, стуча копытами по каменистой почве. – Где твой хозяин… – не то прошипел, не то выдохнул Рокэ. Взлетел взглядом по следам Бризо и на мгновение крепко зажмурился, стиснул челюсти. Ходу лошадям дальше не было.

***

Карлос скользнул левее, и ветер ударил мориска в лицо, заставляя жмуриться. – Ай-яаа… – грязно-белые плиты под ногами медленно перетекали одна в другую, тени соперников сбились плотными серыми сгустками у подмёток, – Похоже, полдень… Концы клинков зашипели змеями, встретившись в первом робком, пробном поцелуе. Мальчишка сглотнул. Инзаррих держал шпагу совсем низко, самоуверенный, будто бы открытый для стремительной атаки. Карлос не купился – про “защиту дурака” знал едва ли не с первой тренировки. Дернул рукой: металл глухо ударился о металл. Звенело, пылало синевой высокое летнее небо, очищенное, наконец, от облаков, в потоках ветра планировали ширококрылые птицы, солнечным золотом блестело далекое море… Сердце мощными ударами гнало кровь по телу. Карлос не видел ничего, кроме противника. Мориск двигался легко, даже изящно. Утомленный ожиданием, с неуловимой грацией он прянул вперед – и снова звякнула сталь, Карлос едва успел парировать. Коротко крутнул эфес – ожечь бы шпагой чужое запястье прямо под гардой!.. На полпальца не достало длины собственной руки, пришлось обидно удирать, отступать, торопливо защищаясь от острых тычков. Инзаррих негромко зацокал: – Кто учил тебя таким грязным приемам, злой мальчик? – Мамка твоя, – прошипел тот, незаметно перемещая вперед левую ногу. Кошачьи черные глаза неприятно сощурились. В следующее мгновение клинок вспыхнул солнечным отблеском, неся неминуемую смерть. Карлоса спасло безотчетное, заученное до зубовного скрежета движение: он шарахнул по лезвию голой левой рукой, отбрасывая чужую шпагу, и тут же ринулся вперед, метя в корпус противника. Почувствовал мягкое, упругое сопротивление живого тела – и мгновенно потерял его. Мориск развернулся на пятке, заскрежетала сталь, и противники отскочили друг от друга на безопасное расстояние. Левая ладонь и локоть разгорались огнем все сильней, рукав намокал, лип к покалеченной плоти, капала на белые плиты густая кровь. На боку Инзарриха медленно расплывалось алое пятно. Карлос задел его совсем легко, едва оцарапал ценой собственной руки… однако, задел! Это было возможно, это было по силам ему, недоучке с “деревянным запястьем” и “отвратительными рипостами”! В груди возликовало, запело пылающее сердце. Мальчишка напряг ноги, выставил шпагу вперед и, слизав с губы выступивший пот, осторожно двинулся в сторону соперника. Так или иначе, бой нужно было кончать.

***

До развалин оставалось еще приличное расстояние, когда с вершины донесся звон стали. У Рокэ остекленели глаза, он рванул вперед, не разбирая дороги, и каменная крошка потекла под ноги Ли. Давно пересохшее русло ручья, по которому они поднимались к Ниу, становилось все уже, скальные откосы поджимали с обеих сторон, и все чаще приходилось пробираться боком. Темная макушка Алвы нырнула под очередной валун. У Савиньяка не получалось двигаться с той же скоростью: ни рост, ни размах плеч протиснуться сквозь каменные силки не помогали. Тревога, глупо, иррационально разросшаяся слишком сильно, для того, чтобы ее можно было привычно запрятать поглубже, заставляла Ли оскальзываться на месте, стесывать руки о твердую породу, торопиться… Скрежет шпаг сместился южнее, стих… Росио, казалось, взлетал на неприступную скалу, гонимый ветром. Знатно приложившись головой из-за зловещего затишья, Лионель кое-как выбрался из-под валуна. Ноги совсем ослабли, но вовсе не тяжёлый подъем был тому виной: до противного писка в ушах Ли прислушивался к происходящему выше. Металл больше не звенел, и это могло значить, что уже дуэль кончена. Поединки почти никогда не длились долго, губительной стали не требовалось много времени, чтобы впиться с податливую мягкую плоть… “Шкрр… Дзинннь!” – милостиво бросил жестокий порыв ветра обмершим от ужаса родителям. Звуки боя теперь слышались сильно правее, а нехоженая тропка забирала к северу. Сколько у них еще было времени, чтобы успеть? Поединок мог оборваться в любой момент… Росио, с остервенением карабкающийся на кривой уступ скалы, доберется до руин минуты за три, а потом примется искать дуэлянтов. Ли сглотнул вязкую слюну и поднял взгляд выше. Если свернуть с тропы прямо здесь и взобраться по отвесному склону чуть наискосок, то можно вдвое быстрее оказаться на месте схватки… Над выбранным участком как раз нависал обломок беломраморной ступени, с помощью которого можно было бы удобно подтянуться. Звать и предупреждать Росио Лионель не стал. Молча скрутил перевязь так, чтобы оружие теперь болталось за спиной, и потянулся вверх.

***

Левая рука, вся целиком, до самого плеча, пульсировала болью. Правая откровенно устала. Затянувшаяся схватка напоминала дыхание прибоя: противники налетали друг на друга, обменивались ударами и откатывались назад. Порезанная щека липко сочилась кровью, та противно стекала на шею, мешалась с потом, впитывалась в некогда белый воротник… Инзаррих не всадил мальчишке клинок в глазницу только потому, что Карлос каким-то чудом умудрился поднырнуть под острие и, спасаясь, полоснуть лезвием по левому бедру противника. “Ты знаешь, где паховая вена…” Как бы не так! Промазал вчистую. Разве что мышцу раскроил. Штанина мориска теперь набрякла темным, и он заметно берег опорную ногу. Тяжелое дыхание часто, высоко вздымало грудь. Ветер нахлестывал разгоряченную кожу, торопил вперед, бросался на чужую сталь. Мориск качнулся навстречу, и шпага Карлоса взмыла вверх. От усталости рука подрагивала, ходуном ходило острие – и удар мальчишка встретил дурно, слабо. Дрогнул локоть, поддался злому напору. Перекрестье клинков скакнуло разом к самому носу… Непослушная, тяжелая, левая рука все-таки поднялась, впечаталась, окровавленная, грязная, в бородатую морду мориска, смяла ему нос, застила глаза. Кажется, Карлос зарычал от боли и напряжения. Он давил и давил… Несуразное тощее подростковое тело содрогалось от чужого натиска, но держалось, стояло! Все силы до последней капли уходили теперь на то, чтобы вытолкнуть противника подальше… Ну давай же, еще немного! Совсем чуть-чуть, чтобы можно было крутануть эфесом и всадить острие в ненавистную глотку… Что-то тяжеленное, будто железное, с размаху врезалось поддых, выбив остатки воздуха. Карлос с хрипом попытался втянуть в себя хоть глоток, но мальчишку сложило пополам, руки обвисли, шпага скользнула безвольно вдоль неприятельского лезвия… Карлоса шатнуло вперед, на Инзарриха. Тот попытался отступить на раненую ногу, но каблук поехал, скользя по натекшему кровавому пятну, и оба противника свалились на каменные плиты.

***

Не знакомое шершавое тепло изнеженного солнцем гранита ощущалось теперь под руками, но колкий и скользкий мрамор. Раздумывать о поэзии нарочитой негостеприимности места, где вот-вот убьют Карлоса, у Лионеля не было ни времени, ни желания. Он уперся носком в щербину в два пальца толщиной и вытолкнул наверх отяжелевшее от усталости тело. Безжалостный ветер насмешливо свистел в ушах, хлопал тканью одежды, лез ледяными лапами под кожу. Обдирая костяшки, Савиньяк сунул ладонь в узкую трещину, медленно перенес вес тела, ощущая, как сдавливает тяжестью пальцы. Внизу его ждал жесткий панцирь угловатого валуна: щадить сорвавшихся Ниу не собирался. Впрочем, как и Ли – срываться. Сверху кто-то надсадно рыкнул, потом загремела сталь, донесся глухой звук упавшего тела. Последнее невозможно было с чем-то спутать – массивный мягкий “шмяк” рухнувшего плашмя человека, единожды услышав, запоминаешь навсегда. Ласковая тихая истерика необратимо подступала, грозила пережать горло, зазвенеть, завыть в ушах. Она покалывала, зудела, жгла подмётки стоп – сорваться бы на бег, но куда бежать, если висишь на отвесной скале? Единственный путь – вверх. Лионель дал себе секунду промедления, чтобы немилосердно впиться зубами в собственную губу, и, дождавшись прилива отрезвляющей боли, покрепче ухватился за каменный выступ. Подтянулся, зашарил рыскающим взглядом по скале в поисках новых зацепов… Ничего. Пусто. Участок с локоть в высоту прямо перед заветным краем был издевательски гол. Снова. Какая ирония. Левее и ниже пояса торчал крепкий широкий отрог, с него Ли смог бы дотянуться до кромки. Чтобы попасть туда, однако, потребовалось бы со всей силы оттолкнуться от крохотной щербины и оторвать руки – просто-напросто сигануть в пустоту. Если хватит растяжки и удачи, выйдет приземлиться на отрог животом. Если же нет… Если же нет, то ничто уже больше не будет иметь значения. Ветер плеснул в лицо тонким, почти детским болезненным вскриком, и Лионель, боле не раздумывая, прыгнул.

***

Ветер рвал рубаху, трепал волосы, стонал меж валунов, ревел и завывал в черепе, он гнал, бесконечно гнал вперед, и если бы Росио мог, он бы развернул крылья. Высоко впереди билось еще живое сердце его, часть его существа, дуралей с синими глазами, отражение всех его бед и чаяний, зеркало всей его жизни, трепетная, упрямая искра жгучей воли. В глазах двоилось: каменная крошка уплывала из-под ног, сливалась в мраморные плиты, ладонь не от скалы отталкивалась, она сжимала эфес. Порыв ветра не в спину боднул, он просвистел острием клинка перед самым лицом, и Росио едва успел вскинуть шпагу. Какая слабая рука, какое тяжелое оружие… Под колени бросилось что-то твердое, и Алва – старший ли, младший? – непокорно уперся крепче, выбросил тело вверх. Вход в белый лабиринт руин был уже совсем близко, но еще ближе – белая, порченая кровью рубашка Инзарриха. Ослабшие ноги должны стоять, должны идти, должны двигаться, должны врасти в тысячелетие сиротства и бесхозности… Росио прянул вперед, Карлос сделал выпад. Скрежет, визг, лязг, надрывное, чудовищное усилие. Привыкший управляться с саблей мориск провернул клинок, но у шпаги нет удобного изгиба, чтобы скользнуть, подло огибая чужое лезвие – и потому мальчишка успел отдернуть корпус, заработав лишь досадный порез на плече. Короткий болезненный вскрик все равно вырывался из горла. Чей – раненого сына или летящего на помощь отца? Неважно. Важно успеть, важно пролететь еще десяток шагов и перепрыгнуть, наконец, через останки давно мертвой колонны…

***

Как Карлос умудрился отразить удар, что должен был проткнуть его насквозь, мальчик и сам не понял. Будто кто-то другой в нужный момент перехватил и направил шпагу под немыслимым углом, влил чуток свежей силы в измотанное тело. Инзаррих злился. Дуэль неприятно затянулась, а уморительно слабый соперник сумел по прихоти насмешливой судьбы достать его уже не один раз. Мужчина широко отмахнул клинком, стряхивая с себя остатки деликатности, и пошел вперед. Будь на месте Карлоса отец или Ли – да даже Хуан! – мориск бы уже умер. Инзаррих пластал шпагой, как саблей – рука его высоко взлетала, рубила наотмашь, оставляя самоуверенного хозяина без защиты. И Карлос видел! Он видел каждый удобный карман, каждый пятачок неосмотрительно раскрытого тела, куда бы так замечательно могло ужалить острие клинка!.. Но сил на решающий молниеносный рывок уже не хватало. Тут бы успеть вскинуть руку, принять чужой жестокий напор на лезвие, отскочить на спасительные полшага… Сзади в пятку врезалось что-то мощное, и в следующий момент Карлос влетел лопатками и затылком в мраморную стену. Бежать дальше было некуда… Темные глаза напротив торжествующе, злорадно сверкнули. Жгучая сталь взлетела в последний раз, и Карлос кошмарно, катастрофически не успевал ее отбить! Смерть едко дохнула в лицо… “Ба-бах!!!” Одновременно взвизгнул металл, взорвалась каменной крошкой колонна шагах в десяти, мориск болезненно рыкнул, и руку Карлоса отшвырнуло неведомой силой. Шпаги покатились по плитам, бесполезно бренча. Лионель Савиньяк, тяжело дыша, стоял у самой кромки обрыва и сжимал в руке дымящийся пистолет. Мгновение – и Инзаррих рванул за собственным оружием, но шпага – чужая и до боли знакомая – безжалостно впилась острием ему под подбородок, пустив струйку крови. – Даже не думай, – сказал отец, и глаза его были чернее бездны.