Медведи, мориски и головокружительная любовная жизнь служанки Марты

Ноздри мориска широко раздулись, но Инзаррих все же совладал с собой, изогнул рот в досадливой ухмылке: – Ай-йяяя, почтенный дядюшка… – он облизал губу, глядя на Ли, – Разве можно так бесцеремонно встревать в чужую дуэль? Рокэ все еще держал его на острие клинка, заставляя пятиться подальше от Карлоса едва не на цыпочках. – На моем месте ты бы позволил своему сыну умереть? – Лионель заткнул пистолет за перевязь и теперь, наконец, смог перевести дух. Огромных глаз Карлоса, в которых плескалось все небо Алвасете, он старался не замечать. Мориск недоверчиво глянул сперва на мальчишку, а потом перевел взгляд на Рокэ. Сходство отца и сына не оставляло простора для воображения. Ухмылка превратилась в широкий оскал. – О, дядя… – в темных глазах мелькнула тень удивленного восхищения, – Не ожидал встретиться так скоро... Игра чужих эмоций оставила Рокэ безучастным. Он продолжал давить шпагой куда-то в курчавую бороду и глядел так страшно, что Ли поспешил приблизиться, положить ладонь на зажатый в кулаке эфес: – Дуэль окончена, – Савиньяк жестким взмахом руки осадил возмущенно взвившегося Карлоса, – Дуэльный кодекс Талига запрещает поединки с противниками, не достигшими совершеннолетия. Карлосу, маркизу Алвасете, нынче идет пятнадцатый год от роду. – Мы в Кэналлоа! – мальчишка, похоже, успел забыть, что парой минут ранее едва не лишился жизни, – Тут свои правила! Взглядом, которым Рокэ наградил сына, можно было укладывать легионы. Клинок, наконец, опустился, скользнул в ножны. Алва-старший развернулся к Инзарриху: – Если желаете продолжить поединок, дорогой племянник, я к вашим услугам. – Нет! – возопил Карлос. Всю его усталость и боль от ран как рукой сняло, – Это я дрался за Марту! Она моя! – А ты не забыл спросить саму Марту? – жесткий голос Росио – голос соберано и Первого Маршала – пригвоздил сорвавшегося сына к месту, – Ты правда думаешь, что любовь можно заслужить убийством? Давно сам на меня с кулаками за мать кидался?! Карлоса словно водой окатило. Беспомощно распахнутый рот глупо открывался и закрывался, не выдавая ни единого звука. Острые, несуразно тощие плечи враз поникли, мальчик сгорбился, жалкий, разбитый. Проигравший. Самая обычная на свете Марта, шуткой мироздания приглянувшаяся и наследнику Алвасете, и морисскому нар-шаду, свой выбор сделала сразу, и никакая дуэль не смогла бы его изменить. Да даже если бы девушка отдалась неизвестному теперь победителю, то стоила бы ее благосклонность загубленной жизни? Марта была бы уже не любовью, но призом – а кто, в действительности, верит преданности захваченной одалиски? Инзаррих – удивительно разумный для загнанного в угол врага – сочувственно молчал. А Ли… Будь на месте Ли кто угодно другой, он бы уже прижал к себе едва держащегося на грани слез мальчишку. Ли на собственной шкуре знал, что это такое: своими глазами видеть, как твой возлюбленный раз за разом выбирает не тебя. Обжигается, разочаровывается, едва не умирает – но все равно упорно глядит в другую сторону. А ты стоишь и ждешь, и тискаешь во вспотевшей ладони эфес шпаги, готовый убить по первому слову… да что там, по одному звуку, по взмаху ресниц! Но нельзя. Ибо ни к чему это не приведет, кроме новой боли и отчуждения. Карлос, отчаянно моргая, сорвался с места и побежал туда, где обрушившаяся колонна преграждала путь вон из давно покинутого дворца. Никто не стал его останавливать. Росио только проводил сына ничего не выражающим взглядом и развернулся к Инзарриху: – Если фехтовать со мной вы не желаете, то забирайте свою женщину и уплывайте с первым же кораблём. Вам здесь не рады… по крайней мере, пока. Создатель и все святые, сама пресветлая Катарина Оллар сошла бы с ума от зависти к взбалмошному подростку, ради раненых чувств которого Рокэ Алва слал к Леворукому морисского нар-шада. Продолжать беседу было бессмысленно. С ранами Инзариху поможет Инчи, которого семейство Алва-Савиньяков наверняка встретит бесполезно мечущимся у подножья горы, а остальное уже не имело значения. Соберано сказал свое слово. Лионель подобрал шпагу Карлоса и, не оглядываясь, пошел за сыном. Вскоре и Рокэ присоединился к нему.

***

4-й год Круга Ветра, 22-й день Летних Молний. Алвасете, особняк Алва. Карлос проспал, кажется, целые сутки. Пробуждение, тягостное и нежеланное, пришлось на вечер. Мальчишка уставился злым глазами на плотно задернутые шторы и туже сбился в комок под душным тяжелым одеялом, намереваясь снова заснуть и не просыпаться уже никогда. – Карлос. Отец сидел в изножье постели. Некрасиво осунувшийся, но безукоризненно выбритый, он глядел спокойно и терпеливо. Странно глядел, будто… виновато? Карлос никогда прежде не видел у него такого выражения лица. Захотелось провалиться куда-нибудь совсем глубоко, да хоть разом в Закат! “Маркиз Алвасете”, как же… Жалкий отвергнутый оборванец, не сумевший сам себя даже в дуэли отстоять. Позорище, убогое и бесконечно низкое. Лучше бы Инзаррих его убил. Чужая сила, необоримая, почти стихийная, сгребла мальчика вместе с ненавистным одеялом, подняла, стиснула… Отец обнимал его так крепко, что невозможно было вдохнуть. И нахлынуло, глаза защипало, в носу засвербило противно. Карлос попытался отстраниться, сохранить остатки гордости, уперся руками в широкую грудь, да куда там… Шмыгнул носом униженно и обмяк. Только и хватило сил, чтобы не разрыдаться, как девчонка, на родном плече.

***

Будут другие, мой милый мальчик, их будет столько, что ты потеряешь им счет. Ты будешь влюбляться, разочаровываться и влюбляться снова, пока не появится тот единственный человек, который по-настоящему откроет тебе глаза. За ним – удивительное дело – не придется бегать, не придется осыпать его подарками и милостями, этот человек будет просто рядом несмотря ни на что. Он будет твой до последней капли крови. Вы будете глупо браниться, сталкиваться лбами, спорить и сердиться, но всегда, всегда возвращаться друг ко другу. Вы будете заодно, вы станете друг другу опорой и подмогой, поводом и причиной отовсюду возвращаться домой, преодолевая невозможное. Вы сможете друг без друга, но вместе вы будете втрое сильней. А потом, если повезет, у вас двоих появится кто-то еще. Новый, чистый, доверчивый и настолько твой, настолько ты, что станет страшно. И ты будешь так же сидеть у его постели, переживать его боль, как свою, и молить давно ушедших богов, чтобы на его долю не выпало того, что удалось пережить тебе. Ты будешь обнимать его – или ее, это неважно – и шептать бессмысленные слова, зная, что поможет лишь милосердное время, и тайно желать насадить на шпагу, как на вертел, все его беды и горести, сколь бы мелкими и глупыми они тебе ни казались. И ты будешь любить – всем сердцем, всей своею душой, даже если в какой-то момент прежней жизни тебе покажется, что от сердца твоего ничего не осталось. Они восстановят его, кропотливо и бережно. И тебе будет, ради чего жить, ради чего встречать рассветы с запавшими глазами, ради чего пялиться в опостылевшие карты и вынимать шпагу из ножен, ради чего возвращаться с победой – или с поражением, потому что они примут тебя любого, потому что ты тоже будешь любим, и ценен, и важен. А пока знай, что ты уже важен, и тебя уже любят. И плевать, выиграл ты или проиграл. Ты научишься и рипостам, и ремизам, и дриксенским глаголам, и марикьярским флотским маневрам. И чужих прощать научишься, и себя. А мы всегда будем с тобой. Я всегда буду. Я очень тебя люблю, дурной непослушный мальчишка. И пока я не ушел в Закат, я не позволю никому отнять твою жизнь, как бы ты ею ни швырялся.

***

4-й год Круга Ветра, 1-й день Летних Скал. Алвасете. Уже несколько дней Рокэ не выпускал сына из поля зрения и повсюду таскал за собой. Ли не останавливал его: у самого время от времени внутри беспокойно звенел колокольчик – пойди, мол, проверь Карлоса. Не то, чтобы мальчишка мог что-то с собой сделать, для этого он был слишком упрямым, жизнелюбивым и гордым. Но то, куда воронка порой заводила эта самая гордость, мало отличалось от любой самоубийственной эскапады его отца. Не против ветра, согласно девизу, отчаянно пёр род Алва, но против здравого смысла. Так парня за последнюю неделю уже успели стащить со шпиля городской ратуши (“Да я только на птенцов посмотреть, там синие ласточки гнездятся!”), ссадить со спины необъезженной и очень недовольной кобылы (“Вы не понимаете, она понравилась Бризо!”), выдернуть из портовой драки (“Этот бородатый правда у Хозе пятиталловый увел!”) и в последний момент загородить собой от мощных ручищ здоровенного мясника (“Ну не знал я, что это панталоны его жены сушатся! Мне просто нужна была тряпка!”). В конце концов, сорвался даже снисходительный к проделкам сына Росио: – Квальдэто цера! Если ты не прекратишь, я тебя в Надор отправлю булыжники считать. – К Росите?! – радостно оживился насупившийся было парнишка. – К вдовствующей герцогине Мирабелле Окделл, – Лионель зловеще улыбнулся, – Поверь, ты этого не хочешь. Росио, раздраженно постукивающий по столу пальцами, двинул челюстью и поднял взгляд на притихшего отпрыска: – Чего ты пытаешься этим добиться? Что тебе нужно? Шею поскорей сломать? Так для этого есть масса гораздо более достойных предприятий, чем нырять в омут на спор! – Там устрицы с жемчугом! – голос Карлоса неблагозвучно резанул уши ломкой хрипотцой, – Я хотел отнести в Ниу… - мальчишка осекся под взглядами родителей. Потребовался небывалой глубины вздох, прежде чем Рокэ нашел в себе силы для спокойного ответа: – Если тебе нужен жемчуг, деньги, да хоть бриллианты – все это есть в хранилище. Тебе никто не запрещает им пользоваться. Просто возьми у Хуана ключ в следующий раз. Разговор в пропахшем свежей краской кабинете длился еще долго, но Лионель почти не принимал в нем участия. Сперва ехидно посмеивался про себя, глядя на то, как благоверный беснуется, оказавшись на его месте, а потом привычно задумался. “Что тебе нужно?” – хороший, правильный вопрос. Безусловно, сбрасывать со счетов кипучую неуемную силу звенящей юности не стоило, но все же… Во-первых, с родителями Карлос откровенно скучал. Знакомые сверстники мальчишки все были из мещан и, соответственно, лето проводили за нескончаемыми делами. Приятелей среди потомства местных рэев он завести не успел. Слонялся один-одинешенек и лез в любую авантюру исключительно ради того, чтобы избавиться от невыносимой скуки. Лионель тихонько хмыкнул: сам бы он в таком случае скорее погрузился в книги, но настоящего одиночества маленький Ли Лэкдеми никогда не знал – Ми так или иначе был рядом все детство и юность. А еще Карлосу, потерпевшему сокрушительное поражение в первом своем “по-настоящему взрослом” деянии, наверняка, хотелось совершить что-то серьезное, яркое, впечатляющее. Впереди Лаик, впереди встреча с теми, с кем тебе всю оставшуюся жизнь дружить и соперничать. И мальчик уже сейчас понимал, что к нему, как к Алве, будет приковано внимание всей талигойской знати. Ему не дозволено будет занимать средние позиции, стать “одним из”. И если не в орфографии (определенно не в ней – “предсмертную” записку сына Росио исправил красными чернилами, велел обрамить золотом и намертво прибить к стене в спальне Карлоса), так в удали он должен будет на голову обходить всех прочих. В груди поднялась волна неловкой сочувственной нежности. Тяжело быть сыном Рокэ Алвы. Мальчик, как мог, пытался подготовиться к взрослой жизни, где с него будут спрашивать втройне из-за одной только фамилии. Впрочем, было кое-что такое, в чем блистательный Ворон не знал равных – помимо сражений и небрежного изящества темных локонов. Кое-что, лежащее на поверхности, но, тем не менее, ускользнувшее от внимания Карлоса, так отчаянно стремившегося получить за лето весь отцовский опыт. И в этом “чем-то” родители вполне могли ему помочь.

***

Карлос раздраженно одернул оборки парчового дублета и уныло взглянул на Ли: – Я похож на торт. Отец смерил его оценивающим взглядом и безжалостно усмехнулся: – Для торта все еще тощеват. Так, пирожное – в лучшем случае… Родители зачем-то заставили сына к ночи обрядиться в лучшие тряпки, да и сами начесались и расфуфырились, словно собрались свататься ко вдове Эчеверрии. Рокэ даже навесил тяжелую цепь с сапфирами, блеск которой моряки в Астраповых Вратах во тьме ночной рисковали принять за свет маяка. Лионель пристегнул родовой алый плащ, но и он не мог скрыть целый каскад белоснежных воланов на груди. К королю скромнее ходили, право слово. – С твоими волосами определенно нужно что-то делать… – отец попытался прочесать пальцами непослушные темные завитки, но Карлос непримиримо отстранился – не хватало еще покрыться стыдными мурашками от небрежного ласкового прикосновения! С некоторых пор он решил растить волосы, чтобы потом перевязывать хвост или косицу синей лентой, но сейчас то, что должно быть аккуратными гладкими прядями, торчало во все стороны бешеной короткой гривой, густой, пушистой и не поддающейся никакому гребню. Карлос старался лишний раз не смотреть в зеркало – отражение подсовывало ему какого-то нескладного доходягу с темным одуванчиком на голове и россыпью мелких прыщей на лбу. Предложение отца написать с него портрет мальчик отверг с такой яростью и отвращением, что больше об этом не заикались. И слава Анэму! Глядеть до конца жизни на убогое пугало с глазами в пол-лица Карлос бы ни за что не согласился. – Куда мы идем? – с трудом смирясь с кружевами и шелковой рубашкой, спросил мальчик. – К Эдже, – у Ли был необычный вид – и не золотые пряжки на замшевых туфлях были тому виной. В темных глазах болотными огоньками блуждали лукавые искорки. Тем страннее это было, что обыкновенно Савиньяк не позволял эмоциям добраться до каменной своей физиономии. Карлос недоверчиво поглядел на родителей: – А обязательно было наряжаться, как на королевскую свадьбу?! – Нет. Но ты сам определил свою судьбу, когда решил мешок навоза по морисскому бригу рассовать, – покачал головой отец, – Деяние не мальчика, но мужа. Молодец, герой, браво. Руки-то отмыл? – Отмыл. Пришлось сцепить зубы и покориться. Удивляться тому, как соберано узнал о переполохе с едва улизнувшим из доков сыном, не приходилось – он всегда и обо всем узнавал рано или поздно – на то он и соберано. Рюши и цацки – невеликая цена за то, что Инзаррих будет нюхать конское дерьмо в течение всего пути на родину. Мысль об этом несколько приободрила мальчишку. Что бы там ни задумали родители, он все равно сумеет распознать их замысел… …Так Карлосу казалось ровно до того момента, как в игорном доме отец не поставил перед ним два бокала с вином. В одном – “кровь”, в другом “слезы”. Чистая, неразбавленная, самая настоящая выпивка. Мальчик уставился на мужчин, не понимая, чего от него хотят. – Попробуй, – мягко сказал Ли, откинувшись на спинку резного стула, – Пора определиться, что тебе нравится больше.

***

Карлос, само собой, захмелел с полутора бокалов. Рокэ позволил ему проиграть сотню таллов во вьехаррон, потом выиграть тридцать в кости и снова просадить их в бириби. Благородная публика была щедра на приглашения: сына соберано звали к каждому столу, но, вот удивительное дело, азарт к игре пьяного Карлоса оставил очень быстро. Вместо того, чтобы просаживать отцовское состояние за картами, подросток, крепко хватаясь за перила лестницы, поднялся обратно к родителям и шлепнулся на стул: – М-мне надо спросить… – огромные синие глаза с расплывшимися зрачками уставились отчего-то на Лионеля, но Карлос, уцепившись за пустой бокал, вдруг сложил темные брови домиком, – Можно еще той “слезы”? Жуть какая вкусная… Рокэ сделал знак знакомой рыженькой подавальщице и обернулся к Ли: – Это твоя вина и твое пагубное влияние. Ни за что иначе мой потомок не выбрал бы “слезы”. – Просто у него, в отличие от тебя, есть вкус, – снисходительно хмыкнул Савиньяк. Алва по-кошачьи сощурился, обманчиво мягкий и ленный, скользнул пальцами по тяжелому металлу цепи… Ладная ведь цепь, крепкая, длинная – вряд ли исключительно для украшения сделана. Как раз вдвое запястья за спиной окрутить… Ли сделал себе мысленную зарубку однажды после собрания Королевского Совета пригласить облаченного во все регалии Первого Маршала в свой скромный кабинет и отвернулся. Хорошего понемногу и не при свидетелях. Эдже была своей. Посетители ее заведения – нет. И пускай весь Талиг знал о том, кому соберано Кэналлоа отдал брачный браслет, провоцировать лишние толки Лионель был не намерен. Карлос плавал где-то в своих мыслях – или в блаженном алкогольном безмыслии – пока к столу не приблизился новый поднос. Только держала его не помощница Эдже, а некий хорошо одетый юноша с намертво зализанными волосами: – Дорэа Контрерас передает свое уважение, просит соберано с семьей отведать “смеха” прошлого года из ее виноградников, а также приглашает присоединиться к игре за ее столом, – лакей ли, фаворит ли неведомой госпожи Контрерас согнулся в поясе, ловко удерживая поднос с бутылкой и тремя бокалами на одной руке. Рокэ мгновение бесстрастно разглядывал его, но все же принял подношение и милостиво кивнул: – Благодарите дорэа и передайте, что мы спустимся через минуту. Отблеск свечного пламени задорно скользнул по навощенной голове, и юноша удалился танцующей походкой. “Смех” оказался недурным – искрящиеся, веселые пузырьки лопались во рту, вино оставляло фруктовое, почти яблочное послевкусие. Карлос зачем-то поднял свой бокал и принялся с видом умудренным и многозначительным разглядывать жидкость напросвет. Что именно он надеялся там увидеть, Лионель так и не понял, но мальчишка, похоже, найденным удовлетворился и сделал глоток. Физиономия его забавно вытянулась: – Щекочется! – А какой букет… – совершенно серьезно согласился Росио, – Свежий, практически травянистый вкус. Карлос, этот искушенный знаток и ценитель, горячо закивал: – Да-да, сеном отдает… Думать, почему ребенок может различить сено на вкус, Лионель не хотел. Тем более, что тот вдруг страдальчески, тяжко вздохнул и пронзительно уставился ему в лицо: – У меня, вроде как, два отца, да?! – Ли мало похож на мать, тебе не кажется? – скепсис в голосе Рокэ можно было потрогать руками. Карлоса эта реплика нимало не задела – он будто и вовсе не обратил на нее внимания. Пялился и пялился на Савиньяка щенячьими, полными надежды глазами. И где-то Ли этот взгляд уже видел… В голове щелкнуло. “Ах, да. В Ниу, когда я спросил мориска, позволил бы он собственному сыну умереть в схожей ситуации”. Мальчишка все глядел неотрывно, пристально, неожиданно цепко для пьяного подростка. В таких случаях, наверное, полагались объятья, слезы счастья и душещипательные признания. Лионель Савиньяк ограничился тем, что сказал: – Да, Карлос.

***

Дорэа Контрерас сияла, как потолочный шандал в тронной зале королевского дворца. Карлос пребывал в тихом восхищенном ужасе от того, сколько украшений может навесить на себя одна-единственная женщина, и невольно дивился скромности родительских туалетов. Рюшечный водопад Лионеля и сапфиры родимого тятеньки ни в какое сравнение не шли с хорнами шелка, парчи и золотых цепей, в которые была замотана благородная госпожа. Карлос стойко подозревал: отец не позволил ей встать при его приближении исключительно из страха, что вес драгоценных камней на массивном ожерелье просто опрокинул бы модницу ничком. А еще дорэа Контрерас была страшная, как смерть… и ощутимо пованивала. Густой слой пудры и белил напрасно тщился облагородить откровенно мужицкую физиономию, аж три жирных замшевых мушки всамделишними мухами расползлись будто бы поверх порезов от бритвы. Карлос не мог отвести взгляда от тощего острого кадыка, который то и дело кокетливо проглядывал сквозь обильную пену кружевного ворота. Но хуже всего был едкий душок застарелого пота и грязных сальных волос. Впрочем, компанию прихлебателей, собравшуюся вокруг безбожно сорившей деньгами дорэа, все эти странности нимало не смущали. Игроки и наблюдатели, роскошные дамы и их кавалеры, непринужденно переговаривались, смеялись, пили и обменивались многозначительными взглядами. Бойко и весело шла игра, переходили из рук в руки стопки золотых монет, скудели и вновь набирали полноту веера карт в унизанных кольцами пальцах. Карлос моргнул и вцепился в собственный бокал. Может, это вино играло с ним злую шутку, и госпожа Контрерас вовсе не была столь отвратительна на самом деле? От размышлений юношу отвлек нежный голосок, легким выдохом прошелестевший над самым ухом: – Вы слишком пристально глядите, мой рэй. И, пусть причина очевидна, это может показаться невежливым… Девушка, совсем юная. Неземной красоты белокурое создание в кисейной мантилье. Из аккуратной прически будто бы случайно выбился мягкий завиток локона и теперь касался тонкой ключицы в вырезе небесно-голубого платья. Маленький ротик сложился в очаровательную улыбку. А Карлос… Карлос беззастенчиво уставился в волнующе низкий корсаж. И не обнаружил в нем ни веснушек, ни тугой полной розовой груди. Нет, девушка была хороша до невозможности – изящна, миниатюрна, утонченна… Но на парня накатила вдруг такая беспросветная тоска, такая невыносимая неизбывность собственных чувств и винных паров, что он не выдержал – отвернул голову и, наклонясь почти к самой суконной отделке стола, вполголоса забормотал: – Коль скоро племя женское признает В тебе носителя клинка и бубенцов, Отныне жизнь твоя проистекает Под стук премилых дамских каблучков. Тебя окрутят, друг, и очаруют, Ты потеряешь и покой, и сон, И сам впряжешься в золотую сбрую. Выпрыгивать ты будешь из кальсон, Лишь только б обратила взор надменный Зазноба, что занозой в дух впилась! Ты будешь шею подставлять смиренно, Чтоб кровушкой она напилась всласть! А как напьется – бросит, как игрушку Бросает глупое нечуткое дитя, Как оставляют полую ракушку, Жемчужину из ней приобретя. И ты – не нужен. А она лукаво Уж глазки строит новому шуту. То женская извечная забава, И мне ее терпеть невмоготу! Закончив, Карлос подтянул поближе полупустой бокал и прикончил остатки вина. Девица, еще минуту назад так нежно ему улыбавшаяся, в гневе выскочила из-за стола и унеслась куда-то, сердито шурша юбками. Юноше было все равно – его не волновала ни ее обида, ни любопытные взгляды принаряженной публики, ни закаменевшие лица родителей.

***

Росио с трудом разжал челюсти и едва слышно проговорил: – Я так же выгляжу, когда… – О, нет. Ты выглядишь намного пафоснее. Но стихотворное дарование у вас примерно одного толка, – у Ли откровенно сводило щеки от тщательно душимого смеха. Впрочем, не время было глумиться над благоверным. Сейчас стоило заняться Карлосом, который уныло расползся на стуле и качал в руке пустой бокал, – Я пойду проветрю ребенка. А ты выясни, какого Леворукого понадобилось от нас Салигану. Рокэ неприятно сузил глаза: – Если он явился сюда, да еще и в таком маскараде, значит, старый дрикс, наконец, решил, что свободен… – Где Рамон только денег достал на эдакий шатер? – Подозреваю, что в интендантской казне. “Дорэа Контрерас”, поймав изучающие взгляды Алвы и Савиньяка, заговорщически им подмигнула.