Не твой герой

Они больше не ссорились. Вот вообще. Первые пару дней это ощущалось как облегчение, будто с него наконец сняли постоянный прицел. Оказывается, можно играть спокойно, без этого вечного напряжения в мышцах и ощущения, что ему может прилететь за каждую мелочь.  Но вместе с этим всплывает кое-что другое — липкое, неприятное осознание: сколько сил уходило на то, чтобы подстраиваться под него, не взрываться от точечных комментариев и глотать слова, которые так и просились наружу.  Илья замечает это не сразу. Просто в какой-то момент мир вокруг приглушается, словно кто-то выключил постоянный фоновый шум, оставив после него голую, неестественную пустоту. По всем правилам он должен был радоваться, ведь никто больше не лезет под кожу, не переворачивает его привычный мир с ног на голову и не вызывает острую, рефлекторную злость, от которой у Осипова темнело в глазах и болезненно сводило скулы. Илья специально не даёт себе времени прислушаться к самому себе же. Утопает в тренировках, в размытых рабочих буднях, в головной боли и в этой странной, тянущей слабости от таблеток, которая делает всё чуть более ватным. Он делает всё что угодно, лишь бы не оставаться наедине со своей неправильной, сломанной изнутри головой. Долго наёбывать себя у блондина не получается.  Потому что в какой-то момент он ловит себя на том, что взгляд снова падает туда автоматически. Сначала это почти незаметно — доля секунды, но потом глаза задерживаются на Нико чуть дольше, чем ему позволяет собственное «нельзя».  Илья начинает отмечать, где он, с кем он, в каком настроении сегодня. Он научился быстро считывать мелочи, на которые раньше вообще не обращал внимания: как он стоит, как держит плечи, как смотрит на остальных участников команды, когда те с ним разбирают ошибки с раунда.  И даже это не самое странное. Самое странное начинается, когда Илья вдруг ловит себя на том, что знает его слишком точно для «просто наблюдения». Родинка за ухом, которую раньше можно было не заметить, если не смотреть специально. Или его манера чуть наклонять голову, когда Никола внимательно слушает собеседника или то, как меняется выражение, когда он с чем-то в корне несогласен.  Ему хочется заклеить себе глаза, лишь бы зрачки снова не съезжали на чужие крепкие руки. Чтобы это не врезалось в память, не отпечатывалось раскалённой меткой на сетчатке. Это не должно так фиксироваться, не должно застревать в нейронных связях. Илья всё понимает, но ничего с собой поделать не может. И от этого внутри начинает неприятно скручивать. Блондину слишком страшно признаться самому себе, что это может быть что-то другое — что-то навязчивое и слишком личное. Злость на себя в такие моменты накрывает резко, как защитная реакция. Илья хватается за первое знакомое, что ещё поддаётся контролю — за игру. Движения становятся резче, реакция чище, он собирается до предела, уходит в раунды с головой, цепляется за каждую микродеталь, не давая себе ни секунды лишней паузы. Он буквально выжимает из себя концентрацию, словно этого достаточно, чтобы вырезать из головы сам факт, что он вообще начал так сильно замечать альфу. Потому что хуже всего — не сами наблюдения. А то, как это отзывается в нём самом. Когда Нико с той же холодной сосредоточенностью, которая раньше всецело принадлежала ему, разбирает кого-то другого, внутри у Ильи неприятно скребется.  Ощущение, что что-то сместилось не туда растет в геометрической прогрессии. Как будто у него забрали не только источник давления, но и право на это давление. И оставили с пустотой, в которой теперь неясно, куда деть всё то, что раньше было направлено на него. И это раздражает почти так же сильно, как сам Ковач. Илья сжимает челюсть до хруста и снова бесится на себя за эту глупую, нелогичную реакцию. За то, что вместо облегчения приходит вот это вязкое, не отпускающее сомнение в своей адекватности. И именно в этот момент мысль приходит сама. А если бы Нико узнал… Осипову хочется себе дать пощечину за эту внутреннюю вспышку.  Нет. Он топит это в себе сразу же, думая, что если не дать мысли родиться — она не станет реальнее. Потому что знает, позволь он себе хотя бы на секунду договорить, — дальше будет гораздо хуже. Истинность. Слово вспыхивает в голове и тут же обжигает словно кипяток. Илья морщится и сжимается всем телом, закрывая глаза. Ему почему-то настолько от этой мысли тревожно, что, кажется, встреться взглядом с кем-то, и тот самый «кто-то» всё поймёт по одним лишь глазам. Но потом в голову врывается ещё более устрашающее осознание. Он узнает. Не «если», а «когда».  И от этой мысли внутри проходит самый настоящий ураган. Если он и дальше будет продолжать себя терзать, то всё, что Илья так старательно запирает под рёбрами, вывалится наружу разом. Ему впервые так грустно от мысли, что в голове нет волшебного выключателя, который остановит поток мыслей.  Только тело уже живёт немного по-другому, чем голова. Илья поворачивает голову в сторону и почти сразу натыкается на Николу глазами. Тот, будто почувствовав внимание к себе, оборачивается в ответ. Секунда гляделок тянется непозволительно долго.  Илья первым не выдерживает и отводит взгляд, будто его поймали за преступлением.  Щёки слегка неприятно краснеют — и этого оказывается достаточно, чтобы Ковач это заметил, а Илья тут же разозлился на себя за собственную реакцию. И в какой-то момент, когда тренировка закончилась, Нико просто подходит к нему. Илья чувствует это до того, как слышит шаги. — Ты сегодня слишком… — Нико делает паузу, подбирая слово.— Включённый. Осипов мгновенно напрягается. — Обычный, — резко отрезает он сразу. И сам это слышит. Нико пробегается внимательным взглядом по омеге снизу вверх, и на мгновение угол его рта выдает призрачное подобие ухмылки. Илье кажется, что ещё чуть-чуть — и Ковач скажет ему что-то, что вообще не должно быть произнесено вслух. Но Нико просто отворачивается первым и уходит за остальными членами команды на обед. Омега стоит на месте ещё пару секунд, не двигаясь, потому что тело почему-то не сразу догоняет, что опасность вроде бы прошла. Кушать ему перехотелось.                              

***

Они проебали турнир. Даже не так — они позорно вылетели ещё до плей-офф. Последний матч развалился прямо у них на глазах: тайминги ехали, коллы запаздывали на доли секунды, и этого оказалось достаточно, чтобы всё посыпалось к чертям. Обиднее всего, что соперник был явно слабее, но собранность и цельность конкурентов помогли им вынести G2 со счётом 2:0 без особых усилий.  После финального раунда в отеле стояла напряженная тишина, от которой начинало звенеть в ушах. Парни были настолько угрюмыми, что даже Алекси, который тщательно разбирает каждую ошибку, сейчас просто сидит в углу комнаты, сцепив руки в замок. Если бы кто-то сейчас подошёл и заговорил с ним, он, скорее всего, не сразу бы понял, что обращаются именно к нему. Илья прижимается боком к Джаксу, пытаясь хоть как-то занять руки телефоном, но выходит откровенно херово. Омега то и дело кидает короткие взгляды на остальных. Он ждёт, что кто-то первым нарушит эту тишину. Все понимают, что организация не оставит этот провал просто так, и разбор полётов — это всего лишь вопрос времени. Но никто пока так не обронил ни слова. Осипов ловит себя на том, что снова смотрит в экран, хотя там уже давно ничего нового. Лента обновляется по привычке, пальцы двигаются автоматически, словно если продолжать листать, можно пролистнуть и сам факт поражения. Он на автомате скользит глазами по буквам, практически не фильтруя, что именно читает.  А зря. Первое правило в киберспорте: если ваша команда проиграла, не лезьте в ветку комментариев раньше следующего дня. kitozzz: ну G2 выдали базу, индивидуалка есть, игры нет лол  mouse: от Алексиб импакта 0, за что платят челу огромные бабки? seasoul13: брать омегу в тиму было рискованно  zenq: видно как команда тильтует ещё до конца игры Илья даже не понял, что всё это время практически не дышал. Блондин резко выдыхает и так же резко отбрасывает телефон в сторону на диван, и тот утопает где-то между подушками. Шум привлекает внимание всех альф. — Эй, — Джакс мгновенно понимает, в чём причина смены его состояния. И в следующую секунду Одрик двигается ближе, перехватывая Илью за плечи и притягивая к себе, почти сразу заставляя его улечься вплотную к тёплому сильному телу альфы. — Всё, — тихо бросает он, мягко перебирая пальцами светлые волосы. — Забей на это дерьмо. Омега не сопротивляется. У него сегодня нет ни моральных, ни физических сил держать всё в себе. А тепло Джакса, приятно укутавшее, сбивает поток непрошенных мыслей. Илья на мягкое поглаживание своих волос выдыхает тише, слегка расслабляя плечи, и снова окидывает комнату коротким взглядом. Лучше бы он этого не делал. Потому что пара таких же голубых глаз, как и у него, впивается в него будто ядовитыми колючками. Тело реагирует на это раньше, чем он вообще успевает задуматься о том, что делает. Илья напрягается каждой мышцей тела и отстраняется от Джакса. В легкие будто перекрывают поступление кислорода, и блондин натурально начинает паниковать, что он задохнется от нехватки воздуха.  — Ты куда? — озадаченно спрашивает Джакс. Илья не может ему ответить.  Потому что в этот момент он всё ещё смотрит на него. И понимает, что Нико не отвёл взгляд ни на секунду. Хантер, не издавший за всё время ни шороха, пристально наблюдает за ними со стороны.                                    

***

Это были самые бесконечные три дня в жизни команды.  Организация молчала — всё зависло в этом странном состоянии, где никто ничего не говорит, но все уже всё понимают. Но на четвёртый день Джакса и Алекси вызвали в главный офис.  Илья, когда услышал эту новость, окончательно потерял покой.  Он ходил по гостиной туда-сюда, почти автоматически, не замечая, как повторяет один и тот же маршрут и нашагивает уже добрых километров пятнадцать в попытках хоть как-то успокоить рой мыслей. Нет, ему стоило, конечно, ожидать неудовлетворительный для него исход, но «ожидать» и «сталкиваться» с этим лицом к лицу — абсолютно разные вещи. Осипов мертвой хваткой держит телефон в руке, хотя в этом не было никакого смысла. Экран загорался чаще, чем приходили уведомления. И каждый раз ни одного уведомления от Джакса. Но Илья все равно проверял. Будто если отвлечься хоть на минуту, он пропустит что-то важное. Хотя сам не мог сказать что именно. Мысли в голове лезли одна на другую, становясь всё шумнее. И раз за разом в черепной коробке всплывали имена альф, чья судьба сейчас решается где-то в душном офисе. Одрик. Алекси. Омега не был идиотом — он понимал, к чему это обычно приводит. Но понимание не делало ожидание легче. Наоборот, с его оголенными нервами время тянулось медленнее, будто кто-то растягивал минуты как липкую жвачку.  Телефон резко вибрирует, и пальцы Ильи его не слушаются, от чего он чуть ли не роняет девайс на пол. — Да? — он отвечает сразу, практически не дыша. На другом конце провода повисает угнетающая тишина. Осипов уже всё понимает, но всё ещё цепляется за иллюзию, что сейчас услышит что-то другое. — Малой… — Джакс звучит до ужаса устало. — Нас кикнули. Илье кажется, что ему вырвали голосовые связки, потому что при всем желании он не может произнести ни звука. Он честно пытается найти реакцию, которая должна быть. Злость? Шок? Отрицание? Или всё сразу? Но ничего не приходит вовремя, будто по голове ударили топором, и единственное, что там осталось, — это белый шум.  — В смысле… Но Джакс уже продолжает, объясняет что-то дальше, вроде бы что-то про организацию, решения, его будущее, но слова старшего проходят мимо и абсолютно не задерживаются. Илья их не понимает. Он даже не замечает, как Одрик заканчивает разговор. Не слышит последних слов, не осознает, что трубка уже пуста, а он всё ещё стоит с телефоном, прижатым к уху, и смотрит в одну точку. Он не сразу понимает, что в комнате уже не один. — Илья?  Этот голос омега не спутает ни с каким. Блондин мелко вздрагивает и резко разворачивается, припечатывая свой взгляд на фигуре боснийца. Внешне спокойный и собранный Нико стоит в проёме, слегка опираясь на дверной косяк.  Но если бы Илья сейчас хоть немного мог вытащить себя из этого состояния, он бы заметил, что взгляд у альфы не такой безучастный, как обычно, а озадаченный, даже слегка переживающий. — Джакса и Алекси… — предложение ломается на середине, и он злится на это в ту же секунду. — Убрали. Слова падают в пространство тяжелым грузом.  Нико ничего ему не отвечает и даже не шевелится. На секунду кажется, что силуэт старшого в дверях — не больше, чем истеричное воображение младшего.  Илью начинает мелко трясти от осознания, что единственный человек, к которому он по-настоящему прикипел, был уволен десять минут назад. Сначала это незаметно, но с каждой секундой тряска увеличивается по принципу лавины, всё больше затуманивая мозг подростка. Омега резко проводит ладонью по лицу, словно это может стереть происходящее, но только размазывает ощущение по себе ещё больше. Он смотрит на Нико и сам не понимает, как это складывается в слова. — Почему… — омега совершенно не отдает себе отчет, что вываливается с его рта. — Почему не тебя, а Джакса? Илья делает шаг вперёд, и его уже не держит нормально ни злость, ни логика — только срыв. Сам не понимает, как продолжает, только чувствует, что уже не может остановиться:  — Почему его, а не тебя… он же нормальный… он вообще ничего… Он задыхается на середине фразы. И только тогда до него доходит, что он сказал. Нико замирает, и, кажется, перестает даже дышать. Это не его обычная спокойная тишина — она другая и абсолютно ему нехарактерная. Взгляд альфы меняется быстро, почти незаметно, но омега всё равно это улавливает, потому что он его уже, блять, наизусть выучил своими гляделками. У Нико в глазах пляшет растерянность и что-то ещё чужое, с ноткой непонимания. В них читается что-то, от чего у блондина все внутри сжимается. Это обида.  Илья резко отступает назад, словно его физически отбрасывает этим взглядом.  — Я… — вырывается у него, но дальше ничего нет. Слова уже не имеют смысла. Он разворачивается резко, почти врезаясь в мебель, и срывается с места. Кажется, он сильно проебался. 

***

Илья стоит у двери дольше, чем должен. Мнется, несколько раз поднимает руку, но каждый раз ему не хватает последнего рывка, чтобы постучать.  Внутри всё ещё грызут совесть и злость на самого себя. Он проигрывает диалог в голове снова и снова, как заевшую плёнку, словно наказывая себя за свой длинный, дурацкий язык, который почему-то не остался лежать между зубами. Какие бы между ними ни были отношения — наехать на Нико за увольнение Джакса было последним, чего он вообще хотел.  Илье безумно стыдно, что он в который раз смешал личное с рабочим, задел в первую очередь человека, который уже столько лет упорно работает, не спит нормально ночами, вкалывает сутками для лучшего результата. А он, не отдавая себе отчета, разом похоронил все его достижения только потому, что кому-то повезло меньше, чем Ковачу.  Он пытается собрать свои мысли во что-то понятное, оправдать себя, разложить по полочкам, но ничего не складывается. Только ощущение, что он снова сделал хуже, чем было. И как только он собирает остатки своей смелости и заносит кулак над дверью — та резко открывается. Первое, что он видит — широкую грудь Нико. Он поднимает глаза прямо в его взгляд, и по его телу проходит разряд не меньше двести двадцать вольт.  Потому что Нико тоже смотрит на него так, будто они оба на секунду зависли в одном и том же моменте, словно заново считывая и изучая друг друга. У Осипова во рту внезапно образовалась пустыня.  Он сглатывает, отводит взгляд на секунду, потом снова врезается своими голубыми глазами в точно такие же.  — Я… — омега неуверенно хрипит. — Я сказал хуйню…там. Я не так имел в виду вообще. Следующее слово падает без защиты: — Извини. От наступившей тишины становится практически неловко.  — Забей, — Никола понял, что у младшего закончились силы говорить. — Я понял, что ты не со зла. Альфа делает шаг ближе и легко касается плеча младшего, и этого достаточно, чтобы систолическое давление поднялось до практически смертельных двести.  И Нико убирает руку так же спокойно, как и положил. — Всё нормально. Но Илья это «нормально» уже чувствует иначе.