Не твой герой

В автобусе команда G2 словно синхронно переходит в режим экономии энергии. Они едут обратно в отель почти молча: Расмус уткнулся в телефон, листая ленту без особого интереса, а Джастин, отвоевавший переднее сидение и уставший от июльской жары, матерится себе под нос, выкручивая кондиционер на максимум, и раздражённо тыкает по панели, как будто от этого тот начнёт быстрее выдувать холодный воздух. Групповая стадия IEM Cologne прошла ровно так, как от них и ожидали. Фейзы сегодня были откровенно не в форме, и разница в подготовке чувствовалась с первых же раундов. Уже к середине первой карты стало предельно ясно — выход в четвертьфинал был формальностью, а не вопросом для G2. Вторая карта же только закрепила это ощущение, и, когда счёт на табло отбил обидными 13:4 для конкурентов, все парни без лишних эмоций поспешили забрать свои вещи и уехать с турнира поскорее отдыхать. Илья в этом автобусе единственный, кто не может усидеть спокойно. Он то и дело приоткрывает глаза, мелко ёрзает на сиденье, нервно переключает одну песню за другой на телефоне, даже не вслушиваясь в то, что сейчас играет. Омега честно пытается закрыть глаза и заставить себя отрубиться хотя бы на десять минут, но выходит откровенно хуёво, а непозволительно близко сидящий Ковач явно не помогает ситуации. Чёрт бы побрал этот ебанный микроавтобус. Его взгляд будто намагниченный: он сам неконтролируемо съезжается вниз, снова и снова возвращается туда, припечатывается к чужим бёдрам, задерживается там дольше, чем допустимо, и каждый раз Илья замирает на секунду, как будто можно сделать вид, что он этого не заметил. Мозг, завороженный этой картиной, будто издевается над ним — и раз за разом дёргает глаза в сторону чужой ширинки, и это ощущается хуже, чем самый позорный проигрыш на арене. Илья тихо выдыхает сквозь сжатые зубы, утыкается взглядом в окно, пытаясь выровнять дыхание, но даже с наконец-то включённым кондиционером ему кажется, что в салоне душно. Он почти уверен, что сейчас выглядит как полный идиот — красный, напряжённый, полувозбужденный, с этой тупой реакцией, которую невозможно ни объяснить, ни нормально контролировать. И чем дальше тянутся месяцы, тем чаще происходят такие моменты, когда взгляд приходится отрывать от Нико буквально силой. Потому что Никола, сука, красивый до невозможности.  Илья это, конечно, давно понял, но каждый раз это осознание будто бьёт наотмашь, заставляя что-то неприятно скручиваться внутри. Ковач ещё поменял прическу и стиль в одежде — и это только хуже. Осипову хочется одновременно пожать руку тому, кто это сделал с ним, и задушить, потому что в некоторые моменты он держится буквально на честном слове. И когда автобус наконец останавливается у отеля спустя мучительно долгие полчаса, Илья практически вылетает наружу, не дожидаясь остальных, и быстрым шагом направляется к себе в номер. Благо, что он — единственная омега в команде и ему не приходится ни с кем делить пространство. И сейчас это кажется единственным спасением.

***

huNter: так ты пойдёшь с нами в бар? m0NESY: хз huNter: Нико уже там  Илье кажется, что его окатили холодной водой. Он замирает, уставившись в экран, и несколько раз моргает в надежде, что ему показалось.  m0NESY: это ты к чему блять вообще? huNter: просто сказал, не кипишуй  m0NESY: идите без меня, я позже вас догоню  Он отправляет последнее сообщение и только после этого понимает, что буквально вцепился в телефон мертвой хваткой. Ответ Неманьи крутится в голове дольше, чем должен, потому что это нихуя не звучит как случайная фраза. Конечно. Просто сказал. Илья проводит рукой по лицу и только сейчас понимает, насколько он горячий. Щёки буквально пылают, и омега почти физически чувствует, как кровь приливает к лицу и кипит там пламенем. Внутрь головы кто-то словно запускает дымовую шашку, наполненную тревогой и липким шумом из мыслей, которые мгновенно расползаются и вытесняют всё остальное. Он что-то заметил. Холодное осознание отбивается тупым гулом по извилинам. — Да бред, — Осипов сразу же пытается успокоить себя и отмахнуться от мысли, но звучит это неубедительно даже для него самого. Потому что если это правда просто «ничего», то почему его так выбило с одной строчки? Почему именно Нико и почему именно сейчас? А если он реально понял? Мысль всплывает уже не как догадка. Ему на секунду становится физически неуютно, потому что тогда получается, что всё это находится не под замком у него в голове, а считывается снаружи без всякого усилия.    С губ срывается раздраженное «да блять», и он отворачивается от зеркала, нервно меряет комнату шагами, цепляет взглядом телефон и на секунду думает вообще не идти никуда, остаться в номере, переждать, сослаться на то, что у него крутит живот.  Но это будет выглядеть ещё подозрительнее. И это он тоже понимает. Оставшиеся минут двадцать он просто ходит по комнате, периодически останавливаясь и делая вид, что поправляет причёску, одежду, да хоть что-то, но на самом деле просто ждёт, пока лицо перестанет выглядеть как сигнал тревоги.  Он чувствует себя идиотом второй раз за день.  Когда наконец лицо перестало отдавать красными нервными пятнами, он, последний раз взглянув в свое отражение, собирает крупицы гордости и выходит из номера. Бар на первом этаже встречает его плотным шумом, в котором смешиваются голоса, смех, звон стекла и приглушённая музыка, создающая ощущение, что пространство живёт своей собственной жизнью в отличие от остальной части тихого отеля. Илья задерживается у входа, пытаясь глазами найти Хантера и остальных альф, но в этой толпе едва можно хоть что-то разглядеть.  Но Нико он замечает почти сразу. И вместе с ним — омегу. Илью приковывает на месте без возможности пошевелиться, будто его кто-то приклеил степлером к полу.  Они стоят чуть в стороне от барной стойки, и сначала это выглядит почти нейтрально, как обычный разговор между людьми, но уже через пару секунд становится понятно, что это не просто «разговор». Омега смеётся над чем-то, что говорит Нико, наклоняется ближе, и нет никаких сомнений, что она точно знает, что делает. Потому что открытое декольте слегка смещается в сторону, а прядь волос, выбившаяся из-за уха, спокойно заправляется обратно Ковачем. Илье кажется, что если бы его переехала машина — ощущения были бы и то лучше.  Всё, что происходит перед глазами, складывается в настолько уродливо чёткую картинку, что хочется вырвать себе глаза, лишь бы не видеть это. Но взгляд всё равно прицелен на этих двоих, будто сам себя наказывает за то, что позволял себе последние несколько месяцев смотреть на него иначе — с интересом, задерживать взгляд дольше, чем нужно, замечать то, что раньше игнорировал, и надумывать себе лишнего после дня рождения. Яркая смесь из злости, обиды, жалости к себе и ревности накрывает как цунами. Эмоции упакованы внутри так плотно, что у него, кажется, просто не остаётся пространства, куда можно это нормально уложить. Вибрирующий телефон — единственное, что заставляет его оторваться от того, что он видит.  huNter: ты где? Илья смотрит на всплывающее окно на экране слишком долго, пытаясь зацепиться хоть за что-нибудь. Пальцы двигаются почти автоматически. m0NESY: в номере m0NESY: забыл телефон Блондин блокирует экран, прячет девайс обратно в карман и делает несколько шагов назад, разворачиваясь, и уходит по направлению к номеру быстрее, чем сам от себя ожидал. Нико его не замечает. И это почему-то хуже всего. Он чувствует себя идиотом третий раз за день.

***

Илья сегодня играет хуже обычного. Спасает только то, что многие реакции у него прошиты до автоматизма, заложены где-то на уровне рефлексов, и только поэтому он успевает сделать пару важных фрагов, но при этом внутри него тянется отвратительный, горький узел, который не даёт ни на чём удержаться дольше пары секунд и постоянно возвращает к одному и тому же. Его словно отбросили на год назад, и он злится, злится и ещё раз злится на себя, на свою дурную голову, глаза, поступки, за эту тягу к нему, за то, что позволил себе тянуться, за то, что не сработал внутренний предохранитель. И чем дольше идёт игра, тем яснее становится, что проблема не снаружи, а внутри. Потому что вместо того, чтобы держать в голове раунды, экономику и размены, он снова возвращается к одной и той же сцене, прокручивая её с болезненной точностью: полутёмный бар, чужой смех, чужие руки, Нико, который наклоняется ближе не к нему, улыбается тоже не ему, говорит не с ним, и от этого внутри что-то противно скребётся, как будто его просто поставили перед фактом, который он не хотел признавать. Перерыв между картами приходит как короткая передышка, но облегчения не приносит, потому что вместе с паузой у него появляется слишком много пространства для мыслей, и он, не зная, куда себя деть, просто остаётся на месте, уткнувшись взглядом в погасший экран компьютера, лишь бы попытаться хоть как-то заткнуть назойливый внутренний голос.  Он не сразу замечает, что рядом с ним появляется Хантер. — Всё хорошо? Ты какой-то…. загруженный что ли, — альфа садится в соседнее кресло, чуть поддаваясь вперёд, чтобы словить взгляд младшего. — Угу, — омега тянет с задержкой, словно до него не сразу доходит, что спрашивают. Он проводит языком по пересохшим губам и только потом смотрит на него. — Угу, — повторяет за ним альфа. — Ты просто как будто не здесь. — Голова немного болит от таблеток и шума, а так всё нормально, правда. — Уверен? — уточняет Неманья, беспокойно проезжаясь глазами по лицу омеги. Илья слегка хмурится, набирает в легкие воздух, чтобы сказать что-то более внятное, чем скомканное «да», но в этот момент боковым зрением цепляет движение у сцены и на долю секунды сбивается. Ковач. Взгляд срывается к нему сам со скоростью дикого животного, словно его дёрнули изнутри, и Илья, не успевая это остановить, поворачивает голову заметнее, чем стоило бы. Они сталкиваются глазами, и этого Осипову хватает, чтобы сердце внутри оглушительно треснуло. Он на секунду зависает, теряя нить и забывая, что вообще хотел сказать, и только потом возвращает своё внимание к Хантеру, кидая лаконичное «ага».  Сил на нормальный диалог у него попросту не остаётся. Хантер задерживается рядом ещё на мгновение, словно хочет сказать что-то ещё, но в итоге только хлопает его по плечу и поднимается, оставляя за собой это странное ощущение, что он понял больше, чем озвучил. Илья чувствует себя идиотом снова.

***

Омега возвращается в номер после турнира ещё более взвинченным, чем был до. Победа и выход в полуфинал должны были отдаваться хотя бы какой-то радостью в груди, но вместо этого он ловит по-глупому раздражающее, нелепое осознание того, что для них соревнование ещё не закончено, и хочет он этого или нет — придётся собраться и продолжать работать дальше. Рядом с Ковачем. Он медленно закрывает за собой дверь и на миг просто остаётся стоять в тишине, и ему кажется, что она чересчур громкая для его барабанных перепонок. На арене среди толпы было явно лучше. Осипов снимает куртку, бросает её куда-то на спинку стула, не включая свет, и проходит вглубь комнаты. Его раздражает, что эта солянка из чувств с каждой секундой будто разгоняется в размерах, размножается как ебанный вирус и поражает тело. Он садится на край кровати, опирается локтями о колени и какое-то время просто смотрит в одну точку, пытаясь поймать момент, когда отпустит, потому что должно отпустить, всегда отпускало. Турниры всегда помогали ему прийти в себя, но сейчас словно произошло короткое замыкание в системе, от чего та начала работать с точностью наоборот. Илья трет переносицу, сильно давит пальцами на голову в надежде хотя бы физически выдавить всё то дерьмо, что там застряло и отказывалось её покидать. На секунду мерещится, что план удался, но стоит только словить пролетающий образ альфы где-то в мыслях — вся лавина падает на него снова.  — Блять, хватит, — рычит он куда-то в пространство, вскакивая с кровати, и начинает ходить по комнате, не находя себе места. Завтра нет турнира, значит, нет и необходимости держать голову собранной каждую секунду, и это должно ощущаться как свобода, но вместо этого только усиливает чувство, что внутри все тормоза сорвутся окончательно и случится пиздец.  Он останавливается у окна, упирается туда лбом, активно думая, что нужно что-то сделать, чтобы выключить непрекращающуюся катастрофу в черепной коробке и рёбрах.  Решение приходит практически моментально. Илья отталкивается от окна, разворачивается и наспех уходит в душ, не давая себе времени передумать или снова провалиться в этот же круг. Через полчаса сборов он выходит из комнаты, кидает ключ-карту в карман и питает призрачную надежду, что это наконец поможет ему выйти из тюрьмы, в которую он сам себя и заточил.  Он не до конца понимает, зачем именно идёт в бар, но и останавливаться уже поздно — сейчас это кажется единственной возможностью хоть как-то убрать навязчивый рой мыслей.  Внутри бара всё так же много людей, как и вчера. Илья протискивается к стойке, плечом раздвигая поток людей, и занимает крайний свободный стул, бесшумно опускаясь на него. Такие места он не особо жалует, но если бы он остался в номере, то сожрал бы себя заживо.  — Что будешь? — лениво спрашивает бармен. — Что-нибудь крепкое, — отвечает омега после короткой паузы, даже не уточняя. Ему ставят стакан почти сразу, и в любой другой ситуации он бы хотя бы спросил, что там, но сейчас ему настолько всё равно, что даже этот базовый интерес не поднимается до уровня мысли. Первый глоток обжигает язык и нёбо горькой отдушкой, от которой он непроизвольно морщится.  Омега выдыхает, чуть откидывается назад, пальцами проводит по краю стакана и делает ещё один глоток уже медленнее. Алкоголь не столько пьётся, сколько тяжело проваливается внутрь, оседая плотным комком где-то в горле и дальше, ниже, как вязкая тяжесть, растекаясь по телу и приглушая края мыслей. Не торопясь, но верно атмосфера вокруг приглушается до понятия «можно выдержать». Или это приглушается где-то в голове. Он ещё не понял. Его «приглушается» может быть очень обманчивым.  И именно в этот момент рядом кто-то опускается на соседний стул. — Один пьёшь?  Илья не сразу догоняет, что обращаются к нему. Долгие несколько минут он смотрит на практически пустой стакан и только потом поворачивает голову. Альфа. Он это понимает сразу по сильным, квадратным плечам и линии челюсти. Улыбка у того чуть ленивая, расслабленная и отчего-то тёплая. — Похоже на то, — на автомате отвечает Илья и делает последний глоток. — Не выглядит как вечер в одиночку, — альфа ненавязчиво наклоняется ближе, проверяя границы. — А на что похоже?  — На вечер, который обычно не заканчивается одним стаканом, — тот кивает на его пустой бокал. — Могу составить компанию. Илья отвечает не сразу, пытаясь в голове разложить все «да» и «нет», но усталость, смешанная с лёгким опьянением, будто сбивает этот внутренний (не)порядок, глушит любые попытки нормально подумать и оставляет вместо них только упрямое желание просто больше не думать вообще. — Валяй, — бросает он наконец, поднимая в мыслях белый флаг. Альфа на это широко улыбается, подзывает бармена и заказывает им по ещё одному стакану, не отводя от Ильи взгляда ни на секунду. — Ты не местный, да? — ненапряжно продолжает мужчина так, словно они знакомы уже давно. — С чего ты взял? — В Германии блондины с голубыми глазами — редкость, — он отпивает принесённый алкоголь. — Ты не немец. — А если и он? — Илья отвечает лениво и делает ещё один глоток, чувствуя, как шум в голове становится чуть тише. — Тогда ты слишком хорошо умеешь притворяться. Илья усмехается и на секунду задерживает взгляд на нём дольше приличного. — Это комплимент или попытка меня раскусить? — спрашивает омега, чуть прищурившись. — А тебе как больше нравится? — альфа приподнимает уголки губ. Илья держит короткую паузу, будто правда выбирает ответ, но в итоге только пожимает плечом: — Пока не решил. — Тогда я постараюсь сделать так, чтобы ты решил правильно. Осипов на это только хмыкает и опускает взгляд в стакан, но не прячет улыбку до конца. — Ты всегда так уверенно разговариваешь с незнакомыми людьми? — Только с теми, кто не против, а ты не выглядишь против. — Это ты так проверяешь? — Илья поворачивается к нему чуть боком, опираясь щекой на ладонь. — Скорее рискую, почему бы и нет. Разговор между ними становится чуть теплее, и Илья делает ещё глоток, позволяя себе слегка расслабить плечи. — Плохая стратегия, — лениво замечает он. — Пока ты всё ещё здесь — не такая уж и плохая, — парирует альфа. Илья тихо усмехается, уже не скрывая. — Посмотрим, как долго это будет работать. — У меня есть время. Они остаются у стойки дольше, чем блондин изначально планировал там быть. Сначала он думал, что выпьет с ним один бокал и вернется в номер, но стакан за стаканом, слово за слово — и уходить не хочется хотя бы потому, что в номере его ждут голые стены и клубок собственных непонятных мыслей. Имя всплывает между диалогами. — Доминик, — говорит альфа, когда Илья в какой-то момент спрашивает, наконец, как его зовут. — Илья, — отвечает он в ответ запоздало.  — Польша, — добавляет Доминик, будто продолжая логическую цепочку. — Но сейчас в Кёльне на стажировке, юрфак. Илья чуть приподнимает бровь. — Юрист? — Почти, —  поправляет тот. — Пока ещё пытаюсь отмучать четвертый курс. Илья усмехается, делая очередной глоток. — И как тебе Кёльн? Доминик чуть кривит губы, не сразу отвечая, подбирая честную формулировку. — Скучный, если честно. — Скучный? Здесь столько туристов, и омег в том числе, что скучно быть не может. — Вот сейчас уже не скучно, — Доминик тянет это с довольной ухмылкой, задерживая взгляд на Илье. — Особенно вот так. Осипов на секунду замирает с бокалом у губ, слегка опешив от такого явного внимания к себе. Нет, он знал, что достаточно симпатичный, но за полтора года в киберспорте это ощущение будто притупилось, как и вообще мысль о том, что он не просто игрок, а ещё и омега. Блондин чувствует себя до чёртиков неловко и тупо, понимая, что дальше этого разговора Доминику он дать ничего не может и не хочет, но от чего-то всё равно едва смущается. Похуй. На сегодня глупых мыслей в одиночку ему достаточно.  И дальше уже не анализирует. Разговор продолжается сам собой без особых усилий. Они говорят о каких-то будничных мелочах: о городе, о людях, о том, как Доминик впервые приехал сюда и ожидал совсем другого, более живого, более яркого, а Илья в какой-то момент даже ловит себя на том, что отвечает не автоматически, а действительно пытается слушать. Он пропускает тот момент, когда пальцы альфы начинают поглаживать его руку, и, не находя сопротивления, становятся смелее. У омеги банально не хватает сил на какую-то либо реакцию, поэтому он заталкивает внутрь это новоприбывшее чувство «неправильности» и остается практически неподвижным. Он слушает его, лениво глотает терпкую жидкость и радуется, что голову затянуло туманом настолько, что ни одна лишняя мысль туда просто не может проскочить. Это странно и в то же время удобно. И именно в этот момент рядом с ними появляется Нико. Илья чувствует его появление раньше, чем тот подходит к ним. Весь алкоголь, что он выпил, на секунду испаряется из тела, а спина почему-то сразу выпрямляется, словно ему в позвоночник засунули железную балку. Стоит ему повернуться к нему, и даже воздух словно меняет свою форму, становясь плотным, густым и напряженным. Доминик убирает руку не сразу, но тоже замечает перемену. Нико стоит рядом, раздражающе спокойно и собранно, и метает взгляд прямо в Илью. На его лице не читается никакая эмоция, и омеге становится от этого и грустно, и хорошо. Его снова постепенно накрывает непонятная смесь эмоций, но это всё затянуто настолько плотной пеленой, что едва хоть что-то отражается на его лице. — Тебе, кажется, пора притормозить, — говорит Нико тем самым тоном, который не терпит возражений, кивая на полупустой стакан возле омеги. — Послезавтра полуфинал. Илье кажется, будто в этот момент его снова откинули в самое начало его карьеры, потому что Ковач снова разговаривает с ним этой грубой окраской, и младший непроизвольно напрягается всем телом.   — Я в курсе, спасибо, — омега хмурится, смотрит на него в упор и даже не шевелится. — А тебе, дружище, кажется, пора съебывать, — он поворачивается к Доминику, внимательно заглядывая в едва знакомое для него лицо. Секунда-вторая — и Ковач кривит губы в недоброй усмешке, вспоминая, где недавно видел альфу. — Без проблем, — тот встаёт со своего стула, поднимая ладони, мол, сдаюсь. Он ещё раз коротко смотрит на Илью, едва оценивающе и уже с каким-то другим интересом, делая для себя какие-то быстрые выводы. — Было приятно, — добавляет напоследок и ретируется куда-то в толпу. Илья ничего не отвечает, только чуть кивает, не отводя взгляда от Нико. И в этом коротком кивке он буквально держит свои последние крупицы самоконтроля. Внутри ни черта не мелкими шагами поднимается злость на альфу. Тот стоит, скрестив руки, эти ёбанныекрасивыеруки, и смотрит, что ли, выжидающе, вызывающе, с дурацкой полуулыбкой.  Осипова изнутри начинает мелко подбрасывать от раздражения, одновременно восхищения, потому что он немного под градусом, а Никола, всё ещё, блять, красивый в своём невозмутимом спокойствии. И не его.  Алкоголь, который ещё десять минут назад казался спасением, сейчас играет самую злую шутку, потому что невозможно испытывать сразу такой букет эмоций. Он откровенно хочет ему заебашить кулаком в нос, чтобы перестал пялиться с этой своей чертовой привычкой, будто он уже давно всё понял. Илья на секунду думает, как он выглядит со стороны — наверняка жалко. Разобранный, слегка опьяневший, с этим застрявшим взглядом на чужой фигуре и розовыми щеками. Ковач, скорее всего, видит его насквозь. — Собирайся, я отведу тебя в номер, — коротко бросает Нико и разворачивается по направлению к выходу. В венах омеги кровь снова вскипает до ста градусов от этого приказного тона, и он честно пытается держать язык за зубами и не прокричать ничего лишнего, потому что он всё ещё профессиональный киберспортсмен, и, закати он здесь ему истерику, завтра об этом напишут во всех социальных сетях. Он, конечно, слегка опьяневший, но не настолько, чтобы не отдавать себе отчёт в действиях. Омега быстро расплачивается за выпитое и шагает к выходу, заламывая себе пальцы, чтобы не вцепиться в лицо Ковача прямо при всех, потому что очень хочется. Его больше всего бесит, что всё равно идёт следом и не может не послушать его.  Он встречает его у двери. Ковач с тем же привычно невозмутимым лицом что-то печатает в телефоне, и на секунду Илья задумывается, а не пишет ли он вчерашней омеге из бара. И сразу же хочет себя ударить за эту мысль. К общему фону из возмущения, бешенства и негодования прибавляется легкая тень собственной жалости — потому что даже сейчас не может это выкинуть ни из одной своей извилины. Когда Никола ведёт его к номеру, он считает до пятидесяти, а когда счёт доходит до этой цифры — начинает заново, потому что знает: иначе его просто разорвёт от эмоций. — Какого хуя ты устроил? — шипит омега, когда они практически подходят к его комнате. Получается чуть громче, чем он планировал, но остановиться уже не может. Даже подсчёт чисел больше не спасает. — О, ты хочешь об этом поговорить? Ты не понимаешь, во что лезешь, — Нико опирается о дверной косяк, становясь к младшему практически вплотную. Расстояние между ними стирается до неприличия быстро. Осипов чувствует тепло чужого тела, и, кажется, ему начинает сносить крышу.  — Конечно, — Илья неосознанно делает шаг вперёд, почти что врезаясь в него, потому что сейчас злость толкает сильнее, чем разум. — Зато ты, блять, понимаешь всё, да? — У нас через два дня полуфинал, а ты тусуешься с каким-то подозрительным чуваком, который вчера пытался склеить половину бара. Не находишь странным, нет? — брови Ковача сходятся в тяжёлой складке.  Ему явно не хочется объяснять такие элементарные вещи, но омега своим поведением начинает натурально его провоцировать. — А можно поинтересоваться, с каких пор тебя вообще ебёт, кто меня, блять, склеить пытался? Они всё ещё делят один горячий воздух на двоих. — Илья, не начинай, — альфа рычит в предупреждении, но в голове у блондина от этого тона только появляется ещё больше гневных искр. — Это я начинаю? А ты не охуел на минуточку? — Сбавь обороты, омега, ты слишком много на себя берёшь сейчас, — Нико наклоняется ближе, а взгляд тяжелеет под накаляющейся ситуацией. Он заглядывает прямо в голубые глаза, где мешаются алкоголь и злость, и сам уже близится к опасной грани. — Нет, это ты сбавь обороты, какого-то хуя ты решил, что можешь вмешиваться в мою личную жизнь, хотя сам вчера чуть не прижал какую-то омегу в баре.  — А ты, значит, следил за мной?  — Ковач, поверь, за тобой следить даже не надо было, чтобы видеть издалека твою довольную рожу, когда перед твоими глазами вывалили сиськи.  — Ты истерику мне сейчас устроил из-за ревности?  Умозаключение Ковача вызывает нервный смешок у Ильи, но он уже настолько разогнался, что тормоза не починить никак.  — Какая ревность? Ты совсем на старости лет ебанулся?  — Следи за языком, мелкий.  — Мне похуй, делай что хочешь, ебись с кем хочешь, но главное отъебись от меня, окей? — О нет, тебе не похуй. Расстояния между ними неприлично мало настолько, что он чувствует его дыхание и улавливает запах одеколона, от чего глотка сжимается ещё сильнее. — Я тебе последний раз повторяю, или ты сейчас наконец-то съебешься отсюда к хуям или… — Или? — сразу же перебивает Нико. Илья на секунду замирает.  Взгляд срывается по сторонам: пустой коридор и абсолютно ни души вокруг. И в эту же секунду, как будто наперекор всей логике, в голове вспыхивает совершенно лишняя, ненужная мысль: Никола всё ещё чертовски красивый до спазма в конечностях. Красивый настолько, что хочется ударить, либо — Додумать он не успевает. Движение вперёд получается резким и рваным — он не до конца понимает, что делает, пока не оказывается так близко к нему, что отступать уже не имеет смысла.  И целует. Он целует его с каким-то почти животным напором, в котором больше давно горящего желания, чем полной осознанности, больше срыва, чем алкоголя, потому что он устал. Он устал носить в себе всё это полтора года, устал сопротивляться, корить себя. На секунду — ничего. На две. На три. И когда в ответ приходит едва заметное, но вполне реальное движение, когда губы напротив всё-таки отвечают, пусть и не сразу… Илью окончательно срывает. Он перестаёт держаться вообще. С каждой секундой поцелуй набирает всё больше градусов, и когда руки Николы обхватывают его талию, Илью натурально плавит. Он жмётся, отвечает с дикой страстью, обхватывает мускулистую шею, теряясь в новых, захлебнувших его с головой эмоциях. И в какой-то момент Нико перехватывает инициативу. Он прижимает Илью к стене, так, что тот на секунду теряет опору под ногами, выдыхая сквозь зубы. Холод бетонной поверхности за спиной контрастирует с теплом чужого тела спереди, от чего омега начинает мелко подрагивать в руках старшего.  У Ковача в голове взрываются сотни фейерверков от того, настолько младший податливый в его руках. Следующие поцелуи уже сбиваются ниже — ключицы, шея, оголенная часть плеча. Они короткие, жадные, до чертиков интимные, и Илья реагирует неприлично открыто — дыхание срывается, пальцы сильнее сжимаются на его плечах, будто он пытается либо оттолкнуть, либо притянуть ещё ближе, и сам не понимает, что именно. — Блять, давай в комнату, — тихий хрип омеги сбивается на стон, и он одновременно в кармане находит ключ-карту. — Ты уверен?  — Да, — Илья сразу понимает: ни с кем прежде он не был так откровенен и честен. Они влетают в помещение, громко захлопывая за собой дверь, все ещё без единой возможности оторваться друг от друга.  Илья едва успевает развернуться, как его снова вжимают в ближайшую стену уже внутри номера. Всё происходит слишком быстро, на каком-то сломанном импульсе, где ни один из них не даёт себе времени остановиться. Никола ловит его под ягодицами, сжимая в руках половинки, подкидывает наверх, заставляя младшего обвить ноги вокруг его бедёр. Илья трётся, жмётся, показывает альфе, как хочет его от макушки до кончиков пальцев, углубляет поцелуи. Ему впервые за последнее время так хорошо, ему так правильно в кольце сильных рук, до ярких вспышек в закрытых глазах. — Ты даже не представляешь, что со мной делаешь, — срывается у Осипова вполголоса между поцелуями. На секунду Никола отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть в лицо. Он проезжается глазами по красным губам, розовым щекам, мутному встречному взгляду и смотрит, смотрит, смотрит.  — И что же? Ковач припечатывается языком снова к тонкой омежьей шее, ведя скользкую дорожку от яремной впадины до мочки уха, вызывая табун мелких мурашек у Осипова. — Ты меня с ума сводишь последнее время, —под влиянием градуса у омеги развязывается язык настолько, что он готов вывалить всё прямо здесь и сейчас. — Ты тоже меня с ума сводишь, — прилетает честное и безоружное в ответ. Илья на миг останавливается и врезается возбужденными зрачками в лицо напротив. Такое красивое, сука, лицо, им целованное, ему сейчас принадлежащее.  От этого осознания, от осознания, что его хотят так же сильно, член дёргается в штанах, а в районе живота затягивается плотный, крепкий узел. — Мы поговорим потом? — Илья задаёт последний интересующий его вопрос. — Обязательно. В голову словно влетает пуля, сносящая всё адекватное внутри.  Они накидываются на губы друг друга, будто это последнее, что осталось в этом мире, будто этот мир сузился до двух людей. Воздух пронизывают стоны, хлипы, хмыки, жадные касания, возбуждение и ещё что-то непонятное для остальных, но понятное только им двоим. Когда кислорода в лёгких становится настолько мало, что в голове отбивается красным «опасность задохнуться», Илья отрывается, и, ни секунды не думая, съезжает вниз к чужой ширинке. Он смотрит на Николу снизу вверх, и от чего-то это вдруг так ахуенно. Омега тонкими, дрожащими от предвкушения пальцами быстро справляется с молнией, тянет ненужные штаны и белье вниз, и чуть ли не задыхается от вида. Никола красивый, его стоящий для него член красивый, а эти крепкие бедра хочется укусить, хочется на них сесть, хочется их почувствовать.  Альфа кладет ему руку на макушку, и это действует хуже спускового крючка.  Омега провокационно ухмыляется, вытягивает язык, проводит им по члену, и альфу бьет по коже острым зарядом тока. Илья со своими красными щеками, влажным языком и неприкрытым желанием одно из самых возбуждающих, что он видел в своей жизни. Никола сильнее давит на блондинистую голову, и Илья, окончательно осмелев, берёт его член в рот полностью. Осипов с бешеным, ранее не виданным ему энтузиазмом смачивает слюнями, всасывает, облизывает яички, проезжает кончиком языка по сочащейся головке, и, когда сверху прилетает довольный гортанный стон, повторяет, заглатывает, сам теряется от того, как ему, блять, нравится вылизывать Николу. Альфа такой податливый, такой ему принадлежащий, что пальцы на ногах начинает покалывать только от осознания, что он сейчас перед ним на коленях. Илья на секунду вспоминает все брошенные за последние месяцы взгляды, молчаливые столкновения глазами, и возбуждается ещё сильнее. В голове нещадно пустеет — остаются только обрывки ощущений: плотный, густой воздух, давление, чужие крепкие руки в волосах и это невыносимое желание не прекращать.  Дыхание уже давно сбилось без права вернуться в свое привычное спокойное состояние. Между ног омеги выступает смазка, он скулит с его членом во рту, не останавливается и только одним языком и ушами чувствует, что альфе нравится. Его альфе, истинному, нравится, как Илья насаживается ртом, как старательно помогает себе пальцами, обхватывая ствол у основания, и это отдается болезненным жаром куда-то в сердце.  Николу же натурально режет напополам где-то внутри. Он буквально не может оторвать взгляда от этого мокрого, неприличного зрелища, которое врезается сгустком в подсознание.  — Блять, честно, если бы я знал, что ты так ахуенно сосёшь, то давно поцеловал бы тебя первым, — Ковачу так ахуеннохорошо от языка омеги, что сам не фиксирует, как это слетает с его губ. Илья на секунду замирает, поднимая глаза наверх. Он слышит словно из-под толщи воды, потому что расслабленное, довольное выражение лица Николы затмевает всё вокруг. Ему кажется, что если он будет смотреть на него так дальше, то сможет кончить только от этого зрелища.  Осипов по какому-то внутреннему приказу снова встает, накидывается диким животным на красные губы альфы, словно за те жалкие пять минут успел соскучиться настолько, что умрёт, если сейчас они не встретятся в поцелуе. Никола вновь перехватывает его за талию, жмет к себе ближе, чувствует, насколько младший готов, чувствует, настолько сам на пределе. От происходящего в этом номере их распирает изнутри, делит всё на «до» и «после», и это ощущение такое правильное, такое новое, неизведанное. Когда они оказываются на кровати, альфа прижимает его своим телом, вновь целует, руками скатываясь по горячему телу омеги, гладит по выступающим рёбрам через ткань, проводит пальцами по худым бёдрам, оставляя свои невидимые отпечатки везде. Илья сейчас слишком красивый и открытый, реагирующий на каждое прикосновение, от чего член наливается ещё сильнее и хочет большего. В этом сумасшедшем дурмане он срывает с себя лишнюю футболку и тянется к одежде омеги. Илья трясущимися пальцами помогает Николе снять с себя всё то, что закрывает обзор, мешает, кажется ненужным. И когда они друг перед другом остаются голыми, щеки Осипова заливает краской ещё сильнее. Он упрямо цепляется за мысль, что это всё алкоголь, но где-то на краю сознания уже понимает — он тут ни при чём. Его накрывает другим опьянением, куда более пугающим в своей ясности. Никола резко переворачивает его на живот, заставляя встать на колени и прогнуть до хруста в спине поясницу. У альфы начинает вязать во рту, когда Илья без какого-либо стеснения раздвигает ноги в сторону, открывая ему обзор на влажное колечко мышц, и его кроет от одной лишь мысли, что это тело отзывается так на него.  Омега урчит, уткнувшись носом куда-то в простыню, умирает и заново воскресает, когда палец Ковача аккуратно в него входит, растягивая стенки мышц. Внутри нарастает это странное напряжение, от которого хочется либо мгновенной разрядки, либо ещё большего туда. Движения альфы простые, но отчего-то такие крышесносные, что он боится, что в один момент расплачется. Когда добавляется второй палец, Илья тонко скулит, цепляясь влажными ладонями за подушку. Все здравые мысли в эту минуту сносятся тяжелой волной, практически без права остановить. Его тянет ближе почти болезненно — сам насаживается, просит большего, не останавливаться.  Осипову хотя бы на секунду хочется почувствовать давно забытый запах сухой древесины. Это осознание кроет, бьёт куда-то в рёбра и отбивается мелким табуном мурашек  по телу. — Ты уже…? — Никола вставляет в омегу третий палец и губами проезжает едва ощутимым поцелуями по ягодицам, отвлекая парня от резкого ощущения. Остаток вопроса виснет нелепой тяжелой паузой между ними. Илье, честно, не хочется отвечать, но соврать ему просто не предоставляется возможным. — Да, — прилетает лаконичное откуда-то из складок одеяла. Нико на секунду останавливается, вытягивая пальцы из прохода, и почему-то ловит разрастающийся укол раздражения в груди. Он сам не понимает, как буквы складываются в слова и вылетают быстрее, чем он успевает это обдумать. — С кем?  — Ты серьёзно сейчас хочешь обсудить, кто с кем трахался? — с таким же негодованием отзеркаливает его Илья.  Ему почти смешно от абсурдности ситуации: он сейчас лежит с выпяченной задницей наверх, уязвимый, готовый отдаться ему, а Ковач вместо того, чтобы продолжать, задаёт нелепые вопросы. — Где презерватив? — быстро меняет тему Никола. — В левой тумбочке. Омега все ещё застрял в этой слишком откровенной, пошлой позе, с ощущением стекающей смазки на бёдрах и набухшим колечком мышц от касаний альфы. Он пытается выбросить из головы этот короткий, дурацкий диалог, который сейчас произошел, и только резкий шорох надрыва плёнки возвращает его снова в комнату. Илья слышит, как Никола раскатывает презерватив по члену, из-за чего спина словно по щелчку пальцев напрягается в предвкушении.  Он хочет его, блять, до помутнения в зрачках.  Ковач пристраивается сзади, слегка раздвигает головкой разработанное колечко мышц и, прежде чем зайти полностью, размашисто проводит языком по спине омеги. Илье хочется остаться в этом моменте навечно, потому что медленное, влажное скольжение действует как искра под кожей, заставляя всё внутри плавиться и терять контроль. — Сука, вставь ты уже в меня, — протяжно сипит омега. Николе окончательно срывает все существующие тормоза от этого. Альфа входит наполовину, давая привыкнуть к себе. И когда до барабанных перепонок долетает глухой, довольный, развязный стон, последняя нить контроля рвётся в голове громким шумом. Он ускоряет темп, крепко держит эти изящные, молочные ягодицы, завороженно наблюдая, как мышцы спины заметно напрягаются. Внутри Ильи жарко, узко, обжигающе хорошо, словно эта омега была создана для него, создана для того, чтобы трахал так только он. От этих мыслей альфа вбивается размашистее, сам срываясь на какой животный, инстинктивный рык, потому что эти гляделки на протяжении последнего года натягивали его нервы как металлическую струну.  Илья неистово сыпется, принимая Нико во всю длину, едва не задыхается от того, как ему нравятся шлепки яичек альфы о его задницу. Если можно было бы поставить единственный звук на повтор — он бы несомненно выбрал его. Потому что это самое правильное, что он слышал за все свои восемнадцать лет.  Омега заламывает свои руки назад, раздвигает половинки ещё больше в сторону, и Нико, заметивший это, срывается в ускорение. Ему кажется, что Осипов хочет довести его до белых пятен перед роговицей. Потому что невозможно, блять, быть таким. Илья словно пластилин в его руках — гибкий, послушный, текучий, с этими громкими, искренними стонами, слетающими с губ и теряющимися где-то в смятой ткани.  Блондин поддаётся навстречу, раскрывается полностью, и сжатые пальцы на подушке выдают, насколько сильно его ведёт изнутри только от осознания того, кому сейчас он принадлежит.  Или всегда принадлежал. — Я хочу видеть тебя, пожалуйста. Нико повторять дважды не надо. Он цепкой хваткой переворачивает его на спину, даже не вытягивая член, и когда полуоткрытые, затянувшиеся желанием голубые глаза омеги заглядывают в его — он на секунду замирает. — Ты пиздец какой красивый. Илья от этой фразы ломается и собирается заново. И сразу же срывается на его губы. Они будто перестают существовать по отдельности — границы стираются, и остаётся только одно общее движение, один быстрый, рваный ритм, в котором невозможно понять, где заканчивается один и начинается другой. Всё недосказанное, недотроганное месяцами, неделями, минутами, секундами вырывается наружу мокрыми шлепками, глубокими стонами и телесной близостью. Тугой узел сковывает все внутренности Ильи, и он в бесконтрольном состоянии просит быстрее, потому что уже не может сдерживаться. Омега быстро смахивает испарину со лба Николы, прикусывает свою нижнюю губу, тонет в прочной хватке чужих рук и ощущении заполненности. Его член, влажный, зажатый между телами, пульсирует, требуя скорейшей разрядки, а сердце отдаёт в висках настойчивым звуком настолько, что он натурально глохнет от всего его переполняющего. В тело через мгновение отдаёт крупная дрожь, и он, сжавши внутри себя Нико, кончает с надрывным стоном и пачкает свой живот. Всё внутри как будто обрывается и распускается одновременно — и остаётся пустое, тёплое расслабление и сбившееся дыхание. Нико изливается в презерватив следом. Альфа аккуратно выходит, снимает перепачканную резинку и заваливается тяжелым грузом рядом. Номер отеля, ещё три минуты назад заполненный стонами, ощущается неприлично тихим, неживым и даже ненастоящим.  Они лежат на кровати, пытаясь вернуть себе прежнее спокойствие дыхания, унять тела, которые с головы до ног покрыты крупными мурашками, и собрать разбежавшиеся мысли. Илья застревает в одной позе, уставившись в потолок. Ему страшно повернуть голову — вдруг произошедшее это плод его больной, повернутой на альфе фантазии? Потому что впервые за долгое время в голове и теле так по-хорошему пусто, сонно и лениво, что кажется практически нереальным. Но когда крепкие, накачанные руки окольцовывают его талию, он разрешает себе разнежиться окончательно. Он двигается к нему по инерции — чуть ближе, туда, где чужое присутствие ощущается чётче. Утыкается лбом куда-то в плечо, устраивается удобнее, жмётся мокрыми от смазки бёдрами к таким же.  Веки предательски тяжелеют и опускаются от резко накатившей усталости за эти дни: из-за плохого сна, внутренних самокопаний, но остаётся лишь один вопрос, который никак не хочет покидать корковые складки, маяча там огромным восклицательным знаком. Илья, преодолевая себя, поднимает к Николе глаза. — Мы… поговорим? — слова даются тяжело из-за полудрёмы. — После турнира, — прилетает тихое в ответ. Омега только слабо кивает, едва уловимо, уже проваливаясь куда-то на границе сна.  Сейчас ему этого достаточно.