Не твой герой

Он просыпается медленно, почти неуловимо переходя из сна в реальность, словно сознание неохотно, как-то тягуче возвращается обратно. И первое, что он чувствует — чужое тепло, находящееся слишком близко, чтобы его можно было списать на ускользающую дрёму. Когда через закрытые веки радужку начинает нещадно слепить нарастающими солнечными лучами, Нико заторможенно открывает глаза, упираясь взглядом в потолок. Альфа вяло обводит взглядом комнату: куртка, висящая на спинке стула, не его размера; окно, которое расположено не с левой стороны, и воздух с едва уловимой смесью инжирного геля для душа, будто пропитанный чем-то тёплым, что он не может сразу разобрать, но именно это «что-то» цепляется сильнее всего. Осознание вгрызается в затуманенный сном мозг практически сразу. Он не у себя.  Ковач неторопливо поворачивает голову, заранее догадываясь, кого он сейчас увидит, но всё равно даёт себе фору в две секунды — и глаза сразу ловят силуэт рядом. Илья лежит на животе, отвернувшись так, что лица не видно, и только светлая макушка и часть спины выглядывают из смятого одеяла. И эта его поза — открытая, расслабленная и даже какая-то беззащитная — почему-то отпечатывается в зрачках ярче, чем вся ночь до, чем тихие, мурчащие стоны под ним и влажные касания чужих ладоней.  Никола почему-то не может оторвать от молочной кожи взгляд, словно есть что-то в этих худых линиях, что удерживает его внимание как самый сильный магнит. Альфа словно загипнотизированный смотрит на него, смотрит, как медленно поднимается и опускается одеяло вместе с дыханием Ильи, как ткань чуть сминается на спине, на эти все микродвижения, и улавливает в этом что-то настолько интимное, личное, ему сейчас принадлежащее, что на миг его клинит. Он проебался по всем возможным фронтам. Потому что это не ощущается неправильным.  И хуже всего, что Илья не просто находится рядом, а постепенно занимает всё пространство внутри головы, заполняя собой каждый угол, словно кто-то прописал его там. Омега аккуратно, будто с хирургической точностью вырезает себе место в миндалине у Ковача, оседает в самых глубоких слоях сознания и дёргает за неведомые ему самому нитки.  И чем дольше он на него смотрит, тем сложнее становится отделить реальность от того, что он сам себе надумал. Потому что за последние полгода Илья не просто рядом. Он везде. В потоке непрекращающихся мыслей, в этих долгих, изучающих взглядах, в игре, в гостиной комнате их базы и, мать его, в одной кровати с ним — скорее всего голый, с засохшей смазкой между ног, с искусанными губами и его отпечатками пальцев на бёдрах. Понимание, что он натворил, обрушивается на него как торнадо. Он выебал Илью. Он не просто перешагнул границу дозволенного, он буквально снес все так кропотливо выстроенные им преграды, все те стены, которые он специально возводил, чтобы не поддаваться этому странному притяжению, чтобы оставить между ними всё в той плоскости, которая должна была быть единственно возможной. И сейчас, когда отрывки вчерашней ночи начинают всплывать перед глазами, сердце на миг сбивается с ритма, теряя привычную уверенность в каждом ударе, потому что впервые в жизни это ощущалось настолько ярко, настолько неприлично естественно, словно всё происходящее было не ошибкой напряжения, давно висящего между ними, а чем-то самим собой разумеющимся. Будто эту омегу действительно собрали из всего, что ему когда-либо казалось привлекательным, даже если он никогда не позволял себе это признать. Никола бы соврал, если сказал, что не хочет повторить это снова. Никола бы соврал, если сказал, что его к нему не тянет. Последние полгода были какими-то неправильными, странными настолько, что Ковач временами всерьёз начинал думать, что у него медленно едет крыша, потому что объяснить происходящее между ними чем-то нормальным уже давно не получалось. Это даже не было флиртом в привычном понимании — Илья почти никогда не переходил границы напрямую, не делал ничего такого, за что его можно было бы открыто одёрнуть или поставить на место, и именно это сводило Ковача с ума сильнее всего, потому что всё держалось на каких-то мелочах, коротких разговорах по делу, паузах, затянувшемся молчании и этом постоянном ощущении чужих голубых глаз на нём. Они могли молча сидеть в общей гостиной базы после тренировки, когда остальные парни шумели вокруг, спорили о матчах, орали друг на друга через весь зал или листали что-то в телефонах, а между ними всё равно будто натягивалась тонкая раскалённая проволока, вибрирующая от любого случайного движения, и Никола чувствовал её каждой клеткой своего тела, даже когда старательно делал вид, что полностью сосредоточен на чём угодно, кроме сидящего неподалёку омеги. И хуже всего были взгляды. Сначала короткие, почти неуловимые, настолько мимолётные, что их проще было списать на собственное воображение, чем признать реальными. Никола ощущал их буквально везде затылком: во время разборов игр, на тренировках, за завтраком, в автобусе по дороге на выездные матчи — и каждый раз резко поворачивал голову, словно ловил движение боковым зрением, но Илья уже успевал отвернуться, смотрел в экран телефона, в окно, на кого-то из команды, куда угодно, только не на него, оставляя Ковача один на один с этим дурацким чувством, будто он сам себе всё придумал. И Николу это раздражало. Раздражало настолько сильно, что временами хотелось просто встряхнуть этого мальчишку за плечи и спросить, какого чёрта он творит, потому что невозможно было постоянно чувствовать на себе чужое внимание и одновременно не иметь ни единого доказательства, что оно вообще существует. Но потом всё стало хуже. Потому что в какой-то момент Илья перестал отворачиваться сразу. Сначала задерживал взгляд на лишнюю секунду. Потом на две. А потом однажды Никола снова поднял голову, уже готовый поймать привычную пустоту, но наткнулся прямо на эти невозможные, большие голубые глаза, внимательно смотрящие, припечатанные к его лицу, и омега даже не попытался сделать вид, что посмотрел по ошибке. И смотрел так долго, что у Николы внутри что-то неприятно скрутилось, будто организм первым понял то, что мозг ещё отчаянно отказывался принимать. С того момента всё окончательно покатилось к чертям. Потому что взгляды стали чем-то привычным и будничным — они цеплялись друг за друга в коридорах базы, через весь тренировочный зал, в раздевалке, во время ужинов, и в какой-то момент Ковач поймал себя на том, что сам начинает искать его первым, автоматически сканируя помещение в поисках светлой макушки и этих огромных глаз, от которых с каждым днём становилось всё сложнее дышать нормально. И самое несносное во всём этом было то, что ещё полтора года назад Никола этого омегу, кажется, терпеть не мог. Потому что Илья появился в команде как непредсказуемая катастрофа — слишком громкий и слишком живой для выстроенной личной Ковачем системы в киберспорте, где для альфы всё держалось на дисциплине, сдержанности и умении держать язык за зубами, а не вспыхивать по поводу и без. Илья для него не вписывался настолько сильно, что это бросалось в глаза с первой же тренировки: единственная омега среди альф, ещё совсем мальчик, юный, угловатый, местами резкий, с этим вызывающим взглядом исподлобья и абсолютно дикой привычкой огрызаться на всё, что ему не нравилось в словах Николы. И альфу это выводило из себя каким-то совершенно ненормальным образом. Потому что обычно люди рядом с ним либо быстро понимали, где заканчиваются границы дозволенного, либо просто не рисковали лишний раз лезть под руку, а Илья, который поначалу лишь молчал и смотрел на него из-под нахмуренных бровей, будто позже специально начал раз за разом проверять его терпение на прочность: цеплялся к словам, вспыхивал мгновенно, реагировал чересчур остро, словно вытянутый наружу кусок оголённого нерва, и в какой-то момент всё это незаметно превратилось в тихое взаимное шипение друг на друга. Иногда Ковачу казалось, что омега вообще физически не способен спокойно с ним разговаривать. И хуже всего было то, что сам Никола рядом с ним тоже становился каким-то неправильным, слишком эмоциональным для самого себя. Он всегда оставался внешне спокойным, но держал внутри себя остатки самоконтроля так сильно, что иногда казалось, словно его разорвет на маленькие куски. Что-то в Илье с самого начала буквально кричало о том, что с ним что-то не так, что он опасно выбивается из привычной картины мира, ломает установленный порядок одним своим существованием, и Ковач реагировал на это почти инстинктивным желанием поставить на место и заставить подчиняться общей системе. Но в какой-то момент Осипов начал огрызаться ещё больше. И от этого стало только сложнее.  Потому что их конфликты со временем перестали быть редкостью и превратились в привычное состояние. Омега мог сорваться на него прямо посреди тренировки, повысить голос, психануть, послать куда подальше и уйти, и Николе приходилось буквально впиваться зубами себе в язык, чтобы не ответить жёстче, потому что инстинкты альфы рядом с этой невыносимой омегой работали совершенно не по правилам. Иногда хотелось просто подойти и вмазать, чисто чтобы заткнулся наконец, перестал смотреть на него этим бешеным взглядом и перестал вызывать внутри столько раздражения разом. Но бить омегу нельзя. Поэтому Ковач держался исключительно на голом самоконтроле, который в любую секунду мог начать трещать по швам. А потом всё дошло до той точки, когда Алекси поднял вопрос об их совместном существовании в команде, потому что постоянные ссоры уже замечали все вокруг, атмосфера накалялась слишком сильно, и в какой-то момент стало ясно, что если так дальше и продолжится — кто-то из них покинет перспективное место на тир-1 сцене.  И, наверное, именно тогда всё начало постепенно меняться. Или же Никола просто каким-то образом упустил тот момент, когда Илья перестал вызывать в нём эти яркие вспышки раздражения. Когда желание заткнуть его сменилось чем-то другим, намного более странным и потому куда более опасным. Интересом? Любопытством? Необъяснимой тягой, от которой невозможно было избавиться?  Если бы Ковач сам мог это как-то адекватно назвать. И ещё сильнее его настораживало то, что он снова не заметил, как именно это произошло. Как однажды вместо раздражающего угловатого подростка с вечно надутым лицом, детской припухлостью на щеках и взрывным характером он вдруг начал видеть красивую омегу. Потому что Илья изменился слишком быстро. Словно в какой-то момент просто вытянулся за одну зиму, стал выше, с более уверенными движениями, с осанкой ровнее, с голосом поспокойнее. Подростковая неуклюжесть постепенно испарялась, оставляя после себя что-то до ужаса притягательное. Черты лица заострились, стали взрослее, выразительнее, но при этом не потеряли своей мягкости, из-за которой в нём всё ещё оставалось что-то хрупкое, омежье и опасно красивое. И Никола действительно не понял, в какой именно момент начал задерживать взгляд дольше положенного. Когда начал замечать тонкие запястья, длинную шею, острые ключицы, чужую ровную улыбку и звонкий смех. Когда вместо раздражения начал чувствовать липкий жар где-то под рёбрами каждый раз, стоило Илье оказаться слишком близко. Наверное, самое страшное было в том, что к тому моменту назад дороги уже не было. И именно поэтому в какой-то момент Никола просто выбрал ничего не делать с ним, потому что это казалось единственным взрослым и хоть сколько-то разумным решением во всей этой нездоровой ситуации, которая медленно затягивала его всё глубже туда, где уже начинало шатко потрескивать по швам всё то, что Ковач привык считать своей железной выдержкой. Потому что, если смотреть на ситуацию трезво, у него не было ни одной причины вообще лезть в это. Карьера для Николы всегда стояла на первом месте. Не отношения, не омеги, не мимолётные увлечения — только игра, достижения, кубки, результат и тот контроль над собственной жизнью, который он выстраивал годами, буквально по кирпичику собирая из дисциплины, режима и умения держать голову холодной даже тогда, когда всё вокруг летит к чертям. Илья в эту систему не вписывался изначально. Никак. Он был слишком эмоциональным, слишком хаотичным, слишком живым для альфы, который привык всё просчитывать наперёд. А ещё они были в одной команде, и одного этого факта уже хватало, чтобы даже не пытаться копаться в происходящем между ними глубже, потому что Никола слишком хорошо понимал, насколько быстро подобные вещи могут превратить нормальную рабочую атмосферу в разгром. Они жили бок о бок, тренировались вместе, постоянно пересекались, зависели друг от друга в раундах, и сама мысль о том, чтобы однажды сесть напротив Ильи и честно спросить, какого чёрта происходит между ними все эти месяцы, вызывала внутри какое-то животное напряжение. Потому что Ковач даже проверять не хотел, что случится, если этот разговор действительно состоится. Если вдруг Илья посмотрит на него своими голубыми глазами и скажет вслух то, что они оба так старательно замалчивали?  Если всё это внезапно перестанет быть только взглядами, паузами и короткими разговорами в тимспике… И разница в возрасте тоже ощущалась постоянно, как бы Никола ни пытался это игнорировать. Она проявлялась в Илье буквально во всём — в его жестах, поведении, реакциях. Иногда Ковач смотрел на него и всё ещё видел того самого угловатого подростка, который впервые появился в команде с этим внутренним желанием доказать, что он на правильном месте, с этим рвением и перепадами настроения. И именно поэтому он выбрал самую безопасную тактику из возможных — молчать и наблюдать. Сделать вид, что ничего особенного не происходит, и просто переждать этот странный период, пока тело наконец не перестанет так остро реагировать на чужой голос и взгляды, от которых у альфы временами начинало тянуть где-то под солнечным сплетением. Держать дистанцию у Нико получалось хорошо. Ключевое слово — получалось. Потому что вчера вся его кропотливо выстроенная, налаженная тактика с грохотом улетела в мусорку, сметённая одним единственным импульсивным движением омеги, который, кажется, вообще не оставил ему шанса нормально соображать в тот момент, когда внезапно рванулся вперёд и поцеловал его. И Никола до сих пор не мог нормально уложить в голове тот факт, что не остановил его. Что поддался чужим губам, не оттолкнул, не прервал, хотя должен был. Блять, обязан был. Но вместо этого он просто ответил так резко и естественно, будто всё его тело уже давно приняло решение за него самого, будто его мозг только и ждал момента, когда наконец перестанет делать вид, что между ними ничего нет. И это ощущалось до ужаса неправильно. И до ужаса правильно одновременно. Потому что в ту секунду, когда Илья коснулся его губ, у Николы внутри произошло самое сильное замыкание, которое выбило все здравые мысли к чёртовой матери. Он даже не успел ничего обдумать — ни последствия, ни то, насколько это плохая идея, ни то, что это вообще-то, блять, Илья, с которым они ещё полтора года назад готовы были перегрызть друг другу глотки и сцепиться после очередного матча. Словно этот невозможный омега действительно загипнотизировал его одним только прикосновением. И самое страшное заключалось в том, что Ковач не понимал, как теперь это развидеть и забыть. Как вернуться обратно после того, как почувствовал чужие губы на своих? Потому что раньше всё было проще, понятнее, однотипнее. У него было достаточно омег, чтобы давно перестать романтизировать физическое влечение и воспринимать секс как что-то крышесносное и способное затуманить его голову. Красивые, желанные, вкусно пахнущие, страстные — словом, разные. Никола прекрасно знал о том, как работает обычная тяга между альфой и омегой, но с Ильёй всё с самого начала было каким-то ненормальным. Будто рядом с ним у Ковача отключался базовый самоконтроль. И то, что он почувствовал вчера, вообще не укладывалось в привычную картину, потому что дело было даже не в самом поцелуе и не в сексе, который случился после, а в этом абсолютно диком ощущении, будто его тело реагирует на Осипова не как на очередную красивую омегу, а как на что-то своё, необходимое, от чего уже невозможно отказаться, даже если в голове стучит красный восклицательный знак.  Даже сейчас, лёжа рядом с ним на одной кровати, с этими жалкими несколькими сантиметрами между ними, Нико ощущал, как внутри него медленно зарождается что-то неизученное.  Ему приходится практически скрючивать себе пальцы, лишь бы не коснуться макушки, не провести ладонью по затылку, не проверить, действительно ли его волосы такие мягкие, какими кажутся. Это уже не было похоже на обычное желание, потому что «обычные» желания он контролировать может. У него всё всегда было просто: лёгкий флирт, физический интерес, секс, удовлетворение, а дальше — привычный порядок вещей без удушающей необходимости постоянно думать о ком-то и без ощущения, будто чужое присутствие под кожей зудит сильнее, чем собственные мысли. А с Ильёй всё происходило так, словно кто-то поэтапно вскрывал ему черепную коробку и перестраивал там все мысли как фигурки Лего. И самое паршивое заключалось в том, что Никола начинал подозревать вещи, о которых раньше предпочёл бы даже не думать. Потому что подобное дерьмо не случается просто так. Не случается, когда от одного поцелуя тебя прошибает так, словно внутрь запускают гранату; когда ты просыпаешься и первой мыслью становится не «какого хрена я натворил», а желание снова притянуть омегу ближе. Не случается, когда тебе физически тяжело держать дистанцию. Мысль проскользнула настолько быстро, что Ковач почти сразу попытался её задавить. Истинные. Бред. Полный, невозможный, смешной бред. Какой шанс того, что из семи миллиардов людей его истинным окажется омега-сокомандник?   И всё же это успело проскользнуть тонким червяком в извилины и засесть где-то на уровне гиппокампуса. Потому что Никола слишком хорошо знал себя и прекрасно понимал, что рядом с Ильёй с ним происходит что-то ненормальное, ведь его никогда раньше не цепляло от одного человека настолько сильно. И поэтому он не понимал, что из предложенного набора страшит больше всего. Узнать, что Илья действительно его. Или наоборот — понять, что нет. Понять, что это всё просто какое-то больное помешательство, которое почему-то выбрало именно этого невозможного, красивого до покусанных внутри щёк омегу. Но ещё страшнее было осознавать другое — он хотел проверить. Хотел понять, почувствует ли то, что ему кажется. Подтвердить догадки, узнать, почему рядом с Ильёй его буквально ведёт.  Идея, как подтвердить свои догадки, вспыхнула в голове в ту же секунду. И от этого собственного желания становилось не по себе, потому что Ковач всегда был человеком, который держал всё под контролем, а сейчас этот самый контроль медленно утекал сквозь пальцы вместе с каждым взглядом на спящего рядом Осипова. Он долго смотрел в потолок, слушая чужое размеренное дыхание и пытаясь успокоить хаотично работающую голову, а потом всё же медленно сел на край кровати. Матрас под ним едва заметно прогнулся. Илья что-то тихо пробормотал во сне, и у Николы внутри снова неприятно дёрнуло, словно организм моментально отреагировал даже на этот ничем не примечательный звук. Блять. Он нервно провёл ладонью по лицу, стараясь подняться с кровати настолько тихо, что в определенный момент словил себя на том, что практически не дышит. Нужно вернуться к себе до того момента, как Неманья проснётся. Альфа подобрал с пола футболку, натянул её через голову, застегнул джинсы, стараясь не смотреть лишний раз в сторону кровати, потому что стоило ему снова увидеть Илью, расслабленно завернувшегося в одеяло, как желание остаться начинало пульсировать в груди с новой силой. А это уже было чревато страшными последствиями.  Он в последний раз замер у двери, сжав пальцы на ручке, будто сам не до конца понимал, почему ему настолько тяжело просто уйти из чужого номера. Никола об этом обязательно подумает после. До своего номера он дошел на каком-то автопилоте, и когда ключ-карта тихо пискнула, уведомляя об открытии двери, Никола молился всем богам, чтобы брат ещё спал, потому что отвечать на вопрос, где он пробыл всю ночь было выше его сил. Врать не хотелось, но рассказывать всю правду про его и Илью, про них, он банально не мог. И когда комната встретила его тишиной и задернутыми шторами, альфа смог бесшумно выдохнуть в облегчении. Он быстро стянул футболку и тяжело опустился на свою кровать, снова уткнувшись в потолок так, словно тот мог дать ему хоть какие-то ответы. Со стороны второй кровати не донеслось ни звука. Только спустя несколько секунд Никола наконец закрыл глаза, даже не подозревая, что Хантер всё это время не спал. И что он сразу заметил две вещи. Что Ковача не было в номере всю ночь. И что вернулся он совсем не в том состоянии, в котором обычно возвращаются после случайных ночных связей.                                       

***

Илья не помнил, когда в последний раз просыпался настолько тяжело. Организм словно физически выталкивал его из сна, заставляя окончательно открыть слипшиеся глаза и вернуться в реальность, в которую сейчас совершенно не хотелось возвращаться. Первые несколько секунд он вообще продолжал лежать неподвижно, уткнувшись лицом в подушку и цепляясь за остатки сна с отчаянной надеждой, с которой люди обычно пытаются удержать последние спокойные мгновения, пока реальность ещё не успела окончательно навалиться сверху всей своей тяжестью. В комнате всё ещё стоял слабый запах алкоголя, от которого неприятно тянуло где-то под рёбрами. Голова гудела тяжёлой мутной пульсацией, тело ощущалось вымотанным настолько, что складывалось впечатление, будто он вообще не спал этой ночью, а под кожей разливалась странная горячая слабость, от которой становилось практически невозможно пошевелиться. И первые секунды Илье правда казалось, что вчерашний вечер ему просто приснился, потому что иначе пришлось бы признать, что Никола действительно целовал его так, словно в какой-то момент ему тоже снесло все тормоза к чертям.  От одной этой мысли внутри сразу же что-то неприятно дёрнулось. Омега медленно открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в потолок, чувствуя, как память начинает возвращаться слоями, подозрительно подробно для обычного сна или пьяного бреда. Чужие руки на его бёдрах, тяжелое дыхание в районе шеи, горячие прикосновения, отдающиеся коротким замыканием в теле, и тёмный, глубокий, внимательный взгляд голубых глаз напротив, словно гипнотизирующий, подчиняющий. Блять. Это был не сон. Осознание произошедшего стукает по едва проснувшейся голове хуже молотка, и вместе с ним внутри сразу поднимается слишком большая волна из разных эмоций, сносящая остатки сонливости окончательно. И когда мозг будто специально подкидывает картинку, где он сорвался первым, Илья на секунду жалеет, что у него нет возможности сделать себе лоботомию, потому что сам же подался вперёд, сам не выдержал, сам вцепился в этого альфу так сильно, будто в тот момент внутри окончательно лопнуло что-то, державшее его на последних крупицах самоконтроля. Но хуже всего было то, что где-то глубоко под всем этим сидело ещё и совершенно неправильное чувство, от которого хотелось самому себе врезать. Ему было не жаль.  Наоборот — стоило памяти подкинуть особенно яркий момент вчерашней ночи, как внутри снова опасно теплело. Ему хотелось снова оказаться прижатым к кровати чужими крепкими бёдрами, снова чувствовать тяжесть рук Нико на себе, его дыхание совсем рядом и это хрупкое ощущение, будто хотя бы в тот момент он действительно принадлежал ему. От одной этой мысли по позвоночнику тут же прокатилась волна жара. Но больше всего пугало то, что они всё ещё не поговорили. Ни одного нормального слова после того, как между ними вчера всё окончательно сломалось.   И теперь мысли начинали крутиться в голове с какой-то лихорадочной скоростью, перебивая друга друга так быстро, что омега банально не успевал обдумать ни одну.  Впереди ещё три дня турнира, завтра их ждёт полуфинал, а сегодня финальная тренировка, совместные разборы, раунды, постоянное присутствие рядом друг с другом, и Илья вообще не понимал, как должен каким-то чудом собраться и засунуть всё произошедшее вчера куда-нибудь глубоко себе в сердце хотя бы на время матчей. Потому что ему придётся смотреть Николе в глаза — сидеть рядом, слышать его голос в наушниках, обсуждать игру так, будто между ними ничего не произошло. И от одной этой мысли внутри снова всё неприятно скручивало. Стоит ли ему вообще здороваться как обычно? Или сделать вид, что ничего не было? Или, может, наоборот, дать понять, что он всё помнит слишком хорошо? Потому что судя по вчерашним рваным обрывкам фраз, по тому, как Ковач держал его, как отвечал на каждое прикосновение, как смотрел потемневшими глазами, словно у самого в какой-то момент окончательно сорвало остатки выдержки, — тот тоже не был против. И именно это ломало Илье голову сильнее всего, ведь теперь в голове одновременно было слишком много спутанного — и страшно, и жарко, и по-дурацки смущённо до розовых щёк и напряжения в каждой мышце, и тревожно настолько, что сердце начинало колотиться быстрее от одной мысли о предстоящей встрече. И вместе с этим — радостно. Вот это ощущалось ненормальным. Потому что где-то глубоко внутри сидело совершенно гадкое чувство, которое при воспоминании о вчерашнем едва ли не довольно растекалось теплом по всему телу, будто какая-то часть него наконец получила то, чего хотела уже очень давно. От этого хотелось самому себе врезать. Илья резко сел на кровать, пытаясь физически оборвать собственные мысли, но мир тут же неприятно качнулся перед глазами. Желудок болезненно сжало, по позвоночнику прокатилась волна жара, а под кожей растеклась тяжёлая слабость, которая была слишком странной и нетипичной для обычного состояния после алкоголя. Он тихо выругался себе под нос и провёл ладонью по животу, только сейчас замечая, что его ощутимо потряхивает. Таблетки. Твою мать. Организм снова дал сбой. Осипов сразу же понял, в чём дело: тело будто одновременно пыталось откликнуться на вчерашний контакт с альфой и тут же рушилось из-за препаратов, которыми он столько времени глушил всё это. Чересчур сильный микс из захлестнувших гормонов и дрянной химии, от которого организм сейчас буквально коротило изнутри.  Омегу тошнило, начало бросать то в жар, то в холод, и с каждой минутой становилось только хуже. В висках неприятно пульсировало так, словно его точечно били туда молотком, а в мышцах тянуло раздражающим напряжением, от которого хотелось буквально вывернуть все органы наизнанку. Он медленно поднялся с кровати, но стоило только встать на ноги, как перед глазами сразу поплыло. Комната в глазах размазалась, в ушах неприятно зазвенело, и блондину пришлось схватиться за изголовье, чтобы не упасть. — Блять… Голос прозвучал надорванно. Блондин кое-как дошёл до ванной и упёрся руками в раковину, пытаясь выровнять дыхание. Из зеркала на него смотрело страшное зрелище — бледное лицо, тени под глазами, влажные от пота волосы, прилипшие ко лбу, и взгляд человека, который либо серьёзно заболел, либо скоро просто отключится прямо посреди комнаты. — Сука… только не сейчас… Но, конечно, именно сейчас. Через полтора часа у них важная тренировка перед полуфиналом, на которой ему снова предстояло увидеть его, а он выглядит как оживший труп.  От одной этой мысли внутри всё опять болезненно сжалось. Живот тянуло тупой ноющей болью ещё с самого пробуждения, и это ощущалось настолько паршиво, что Илья снова тихо выругался себе под нос. Омега сжал ладони в кулак, пытаясь заставить себя двинуться с места и сходить в душ, но тело словно перестало сотрудничать с нервными окончаниями, от чего блондин начинал натурально подбешиваться. Он должен показать себя на все сто баллов завтра, а организм предательски сдаёт. Но, казалось, что проблема была даже не в этом. А в том, что его до сих пор вело от одной только мысли о вчерашнем. Его снова буквально распирало изнутри смесью тревоги, возбуждения, страха и какого-то неадекватного счастья, от которого становилось страшно уже ему самому. Сбой и без того давно превратил его организм в нестабильную катастрофу, а после вчерашней ночи всё стало только хуже — всё казалось таким чувствительным. К тренировке Илья уже чувствовал себя откровенно дерьмово. Он собирался молчать об этом исключительно из упрямства, потому что объяснять своё состояние кому-то из команды было последним, чего ему хотелось. Особенно если учитывать, что стоило ему увидеть Николу, как  в голове начала мигать красная лампочка. Организм сразу же отреагировал на это раньше головы — и вновь Илье было достаточно лишь взглянуть на него, чтобы красная мышца под ребрами пумпировала сильнее, чем стоило бы. Никола, кажется, словно услышал этот бешеный стук сердца, и на долю секунды замедлился, когда проходил мимо омеги.  Осипова повело только от этого. — Доброе утро, — обронил тихое альфа. Илья только кивнул в ответ, надеясь, что этого хватит. Потому что открывать рот сейчас было плохой идеей — он и без того чувствовал себя так, словно всё происходящее слишком явно написано у него на лице. Но когда голубые глаза напротив всё ещё опасно смотрели на него, словно сканируя, раскладывая омегу по частям, младший, громко глотнув, не выдержал: — Ты… — остаток вопроса так и повис в воздухе липкой тишиной, от которой блондину почему-то захотелось немедленно сбежать. «Ты жалеешь?» «Ты в порядке?» «Какого хрена между нами происходит?» Любой из этих вопросов сейчас прозвучал бы слишком интимно. Илья это прекрасно осознавал — и всё равно не мог с собой ничего поделать. Омега проглотил так и не сказанные слова и молча прошёл к своему месту, опускаясь в кресло, и сразу потянулся к ноутбуку по привычке.  Сейчас он действительно не был готов играть.  Его тонкие пальцы тряслись так сильно, когда скользили по клавиатуре, что пришлось потратить почти добрую половину сил для того, чтобы это хоть как-то скрыть перед сокомандниками.  Когда экран вспыхнул знакомым интерфейсом, а в ушах зашумел знакомый белый гул натянутых наушников, взгляд всё равно предательски дёрнулся по левую сторону. И именно в этот момент альфа тоже коротко повернул голову. Всего на секунду их глаза переселись, но этого было достаточно, чтобы к общей тряске ещё и пульс ударил шоковой волной по рукам. Его снова будто резко швырнуло обратно в гостиничный номер — к горячему телу над ним, к шлепкам и к влажной от пота простыни. Осипов тут же отвернулся к монитору, но это не помогло.  Откровенно говоря, на тренировке становилось все только хуже. Чем дольше альфа находился на периферии, чем больше его было его голоса в наушниках, тем сильнее организм омеги сходил с ума. Илья правда старался сосредоточиться на таймингах, коллах, тактиках, но вялый, окутанный тупой внутренней болью мозг отказывался хоть как-то реагировать на всё происходящее.  А короткие взгляды, брошенные Николой на него, только усугубляли ситуацию. Илья ловил их против собственной воли, а потом ненавидел себя за то, что каждый контакт отзывался густым жаром по позвоночнику, отзывался волнительным покалыванием в подушечках пальцев и сухостью в горле. После той ночи всё окончательно пошло по пизде. Организм, который Илья столько времени душил конской дозой подавителей, просто перестал выдерживать. К середине практики его уже ощутимо мутило. Живот сводило всё сильнее, внутри неприятно тянуло горячими спазмами, а тошнота поднималась по пищеводу волнами каждый раз, стоило ему хоть немного пошевелиться и что-то сделать. Омега несколько раз незаметно сглатывал, пытаясь задавить это обратно. — Монеси, флешка! — прозвучал в наушниках голос Неманьи. Он снова дернулся слишком поздно. — Блять, сорри, — хрипло выдавил омега, прикрывая на секунду глаза. Следующий раунд оказался ещё большей катастрофой. Он не услышал колл, пропустил слишком простой тайминг, а потом вообще завис на несколько секунд в одной позе, потому что желудок внезапно словно прострелило пулей насквозь.  — Стоп, — в ту же секунду оборвал раунд Расмус. — Это пиздец. Илья медленно стянул один наушник, стараясь не поднимать взгляд. Он знает, что начнется через секунду.  — Осипов, ты сейчас будто откинешься прямо здесь, — нахмурился Хантер, разворачиваясь к нему. — Ты себя видел вообще? — Всё нормально, — слова прозвучали так хрипло и тихо, словно их клещами вытаскивали из глотки омеги. — Да нихуя не нормально, ты белый как стена, — перебил Расмус. Илья только сильнее сжал челюсть. — Просто плохо спал и …, — он не успел договорить, как очередной всплеск тошноты ударил так резко, что ему пришлось зажмуриться и опереться локтем о стол, второй рукой почти машинально прижимая живот. В комнате сразу повисла гробовая тишина. И именно в этот момент Илья снова почувствовал на себе взгляд Николы. Ему стало так стыдно, грустно, неловко просто от одного осознания, что сейчас альфа видит его в настолько паршивом, гадком, некрасивом состоянии, что хотелось либо разрыдаться, либо исчезнуть. Осипов медленно поднял глаза — и сердце окончательно рухнуло куда-то в район ног. Потому что Ковач смотрел на него с каким-то ранее не виданным беспокойством — быстро скользил взглядом по его лицу, будто лихорадочно пытался понять, насколько всё плохо, и явно порывался что-то сделать, но другое «что-то» его останавливало. Омега это понял по напряженным плечам. Потому что выучил его как свои пять пальцев. — Его трясёт, — негромко сказал Никола. И от этого голоса по спине будто пустили ток. Организм моментально среагировал снова коротким замыканием, и это ощущалось так, словно рядом был не человек, а сплошной триггер для всего его сломанного тела. Илья стиснул зубы так сильно, что заболела челюсть. — Ты заболел? — уже серьёзнее спросил Хантер. Илья отрицательно мотнул головой. Он бы с радостью заболел. Это хотя бы можно было нормально объяснить. — Так, нет, всё, — выдохнул Расмус, поднимаясь со своего места. — Ты сейчас же пойдёшь к врачу. — Не надо, мне просто надо…, — голос омеги скрипел хуже старой лестницы. — Илья, — жёстко перебил его Неманья. — Ты еле сидишь. — Я тогда сам дойду, — почти мгновенно сдаваясь, запротестовал младший. — Куда ты дойдёшь? — раздражённо огрызнулся Расмус. — Ты сейчас развалишься. Илья открыл рот, собираясь снова начать спорить, но внутренности сдавило ранее невиданной болью так дико, что ему пришлось резко отвернуться, прижимая ладонь ко рту. — Нет, Илья, серьёзно, если ты сейчас не пойдёшь к Райзу, то о победе можешь забыть. В таком состоянии тебя никто не выпустит, — продолжал капитан, практически подрываясь с места, явно собираясь уже сам тащить парня к номеру их выездного врача. Омега резко вскинул руку, останавливая его одним коротким жестом. Илья тяжело втянул воздух, на секунду зажмурился, а затем всё-таки заставил себя подняться на ноги. Сначала это выглядело криво и  противоестественно — тело будто не собиралось участвовать в этом решении. Он упёрся ладонью в стол, с силой выдохнул сквозь зубы и медленно выпрямился, тут же ощущая, как мир неприятно повело в сторону. На секунду реальность вокруг потеряла привычную резкость и стала размытой.  Илья замер, собирая себя по частям, сделал ещё один глубокий вдох и всё-таки вытолкал себя вперёд одним лишь упрямством. Если и идти к Райзу, то нужно сохранить хотя бы остатки гордости и сделать это самому. Он, не оборачиваясь, словно вылез из комнаты. Каждый шаг отдавался внутри глухим, тянущим спазмом, будто тело мстило за то, что его вообще заставляют двигаться. Илья шёл медленно, почти не поднимая головы, цепляясь взглядом за пол и стены, лишь бы не дать себе окончательно поплыть. И всё равно не отпускало. Перед дверью он остановился и пару секунд просто стоял, выравнивая своё дыхание, которое никак не хотело приходить в норму. Воздух словно врывался в сжатые лёгкие и оседал там густой, липкой жидкостью, и Илье приходилось силой заставлять себя выдыхать. Энергия, которую он тратил на то, чтобы оставаться на ногах, быстро подходила к концу, и он сам понимал: если продолжит тянуть с визитом к доктору, то ещё минут десять — и его накроет так сильно, что вероятность остаться стоять на своих двоих станет до смешного низкой. Ему пришлось собрать крупицы своего утекающего ресурса и постучать — получилось как-то тихо и слабо, потому что большее он выжить из себя банально не смог, но за дверью сразу же послышалось движение. — Да? — донёсся приглушённый голос Райза. Илья открыл рот, собираясь ответить, но вместо слов вышел только хриплый скулеж. В следующий миг замок коротко щёлкнул, и перед омегой пристал сонный, слегка помятый и в растянутой черной футболке бета. Лицо Райза изменилось сразу, как только он увидел Осипова. — Блять, — сразу же вырвалось у беты. Он даже не пытался скрыть, насколько его это напрягло. Омега стоял, чуть опираясь плечом о стену, бледный настолько, что кожа казалась серой в холодном свете гостиничного коридора. Под глазами залегли тяжёлые тени, дыхание было рваным, а пальцы едва заметно дрожали. Врач окинул Илью быстрым взглядом, считывая внешние симптомы. — Илья, ты…, — договорить старший не успел. Осипов, хотевший что-то сказать, видимо, слишком резко мотнул головой, потому что в следующую секунду его ощутимо качнуло в сторону.  — Блять, аккуратно, — нервно выдохнул Райз, сразу подхватывая его под локоть и затягивая внутрь номера. — Да заходи ты быстрее. Дверь захлопнулась за спиной скрипучим звуком.  Илья тяжело выдохнул, прикрывая глаза буквально на короткое мгновение, потому что стоило теплу номера накрыть его после прохладного коридора — в тело стрельнуло ещё сильнее. Райз сразу подвёл его к дивану, аккуратно придерживая за руки.  — Сядь. — Всё нормально, — упёрто прошептал на грани слышимости омега. — Ты сейчас мне тут упадешь в обморок, вот насколько нормально? — недовольно цокнул врач. Осипов хотел огрызнуться по привычке, но сил на это уже почти не осталось. Он тяжело опустился на диван, упираясь локтями в колени и прикрывая тяжелые, словно налитые нефтью, веки.  Райз присел напротив, внимательно наблюдая за ним. — Что случилось? Несколько секунд Илья просто молчал, пытаясь отдышаться и угомонить разбушевавшееся сердце. Говорить абсолютно не хотелось, но омега прекрасно осознавал, что бета — единственный, кто ему хоть как-то может помочь. — Походу… гормональный сбой. Райз сразу нахмурился сильнее. — Давно тебе плохо? — Часа четыре, может больше. — Температура? — Наверное. — Озноб? Тошнота? Головокружение? Илья лишь криво усмехнулся, приоткрывая один глаз. — Я еле дошёл до тебя. Как думаешь? Бета тихо выругался себе под нос и провёл ладонью по лицу. — По-хорошему тебе сейчас нужны анализы. Полный гормональный профиль, реакция на подавители, уровень стресса, всё подряд… — он раздражённо качнул головой, перечисляя. — Но здесь мы нихуя нормально не проверим. Мы не в клинике ведь… Илья всё ещё молчал, тяжело дыша. Райз какое-то время просто смотрел на него, а потом спросил уже спокойнее: — Почему тебе стало плохо? Омега сегодня вполне мог бы получить приз за самого молчаливого человека, потому что он не издал ни единого звука. — Илья, — уже требовательнее сказал Райз. Блондин упрямо отвёл взгляд. — Не знаю. — Не ври мне, — по бете уже становится заметно, что иногда он устает возиться с подростком. — У тебя полтора года всё было стабильно даже на огромной дозировке, и просто так организм не срывается. Илья только сильнее сжал пальцы, врезаясь острыми ногтями в тонкую кожу ладони.  Обсуждать это с ним не хотелось.  — Мне нужно понимать, что произошло. Я твой врач, — мягче произнес Райз, разводя руки в стороны. Казалось, что от повисшей тишины можно было оглохнуть. Старший действительно не понимал, что могло произойти за такой короткий промежуток времени, чтобы состояние снайпера настолько ухудшилось.  Не понимал или не хотел предполагать? А потом Илья хрипло бросил: — Я был с альфой. Райз, услышав это, замер совсем ненадолго. Он медленно отвёл взгляд в сторону, явно быстро складывая всё в голове. — Ага, — тихо произнёс он. — Даже комментировать не будешь? — Осипов на это лишь нервно усмехнулся.  — Буду, — тянет старший, приглаживая растрепавшиеся на голове волосы. — Но сначала ты меня послушаешь. Райз подался чуть вперёд, сцепляя руки в замок. — Ты полтора года сидишь на очень жёстких подавителях. Организм уже давно работает на пределе, просто раньше каким-то чудом справлялся, а после, эм… — подбирая нужное словно, замямлил врач, — … контакта с альфой у тебя, скорее всего, произошёл резкий гормональный сбой. Тело попыталось запустить естественную реакцию, а подавители её заблокировали. Он выдержал короткую паузу, всё ещё внимательно пробегаясь по омеге глазами. Белый, с потными, прилипшими ко лбу волосами и огромными зрачками Илья не давал повода усомниться, что это именно то, о чем Райз думает.  — Из-за этого организм просто перегрузило, — умозаключил доктор.  — И что теперь? — блондин вновь устало прикрыл глаза, даже не пытаясь сразиться с внезапно накатившими сонливостью и слабостью. — Теперь тебе нужно снижать дозировку. Фраза прострелила череп насквозь без единого шанса на выживание.  Он не посмеет. Осипов рывком выпрямился, будто от одного этого предложения по позвоночнику пустили яд. Челюсть тут же напряглась, брови сошлись к переносице, а в мутном взгляде вспыхнуло глухое, отчаянное раздражение. Младший был готов к любому исходу событий, кроме этого.  — Нет. — Илья… — Нет, — на этот раз в голосе уже прозвучал настоящий страх. Райз нахмурился. — Ты сейчас на такой дозе, что твой организм уже перестаёт нормально её воспринимать. Если продолжим так же — к сожалению, ты не дотянешь даже до завтра.  — Тогда дай мне что-нибудь. Дополнительный укол, таблетки, я не знаю, — колкая смесь из тревоги и истерики застряла у омеги где-то в середине глотки, от чего каждое вылетевшее слово из пересохшего рта давалось с трудом.  — Нет, сейчас повышение дозировки или подобные препараты сделают только хуже. Илья раздражённо провёл руками по лицу, пытаясь задавить вспыхнувшее желание наброситься на Райза с кулаками. Это не может быть единственным вариантом. Не сейчас.  — Ахуенный расклад. — Это не расклад, а последствия всего происходящего. Это и моя ошибка тоже, ведь я не предупреждал, но такое в основном случается, когда… — Райз осёкся на полуслове. Он мельком взглянул на Илью — и тут же наткнулся на тяжёлый, злой взгляд, в котором читалось настолько явное нежелание продолжать эту тему, что остаток фразы так и застрял где-то в воздухе. — Чего ты так боишься? — бета резко поспешил сменить направление разговора. Вопрос разбился о чужие, сжатые в тонкую полоску бледные губы.  Илья молчал. А Райз сразу всё понял. — Ты боишься снижать подавители из-за команды? Осипову казалось, что каждый следующий вопрос добивает его сильнее предыдущего, вскрывает лезвием внутренности и вырывает все его главные страхи наружу с громким свистом.   Он не хочет, чтобы он узнал об этом так. — Илья, — более спокойно окликнул его старший, вырывая того из ловушки ноющей боли и спутанных мыслей. — Если что-то пойдёт не так… — Не пойдёт, — уверенно перебивает его бета, поднимаясь с места, и достает аптечку. Ему бы по-хорошему померить давление, пульс, температуру, проверить реакцию зрачков и хотя бы примерно понять, в каком состоянии тот вообще держится. Райзу казалось, что с каждой секундой лицо омеги приобретает более мертвенно-бледный оттенок, и, к сожалению, в таких ситуациях остается, как правило, только одно решение, которое у молодого игрока не поддавалось даже обсуждению.  — Ты не можешь знать наверняка, — запротестовал Илья.  — Могу знать, что сейчас тебе точно станет хуже, если ничего не менять. Ты же сам знаешь, что все альфы тоже сидят на блокаторах. Никто не почувствует тебя, так как их рецепторы плотно заблокированы. — Звучит пиздец как ненадёжно. Илья грузно опустил голову, сжимая пальцами виски так, словно пытался унять подступающую мигрень. Его острые плечи едва заметно дрожали — то ли от напряжения, то ли от банального истощения. Даже сидеть ровно ему, кажется, уже давалось через силу. Он всё ещё выглядел так, как будто готов был продолжать спор просто из принципа — потому что признать, что ситуация вышла из-под контроля, для него было почти равносильно поражению на турнирах. Но сил на это уже почти не осталось. Райз устало потёр лоб, словно уже заранее знал, что этот разговор затянется на дольше, чем должен был, а затем измученно выдохнул и молча полез в огромную аптечку. Некоторое время он рылся среди кучи упаковок, прикидывая, сколько ещё омега сможет держаться на одном упрямстве. — Сейчас выпьешь это и пойдёшь спать, — произнёс он, доставая нужный блистер и вытолкнув одну таблетку, после чего протянул её Илье. — Что это? — Осипов поднял на него настороженный взгляд. — Обычное снотворное. К вечеру ты должен проснуться посвежевшим, и тогда у тебя появятся шансы не упасть завтра в обморок где-то посреди турнира.  Райз схватил с тумбочки запечатанную бутылку воды, явно намекая младшему, что тот должен проглотить таблетку при нём.  — И с завтрашнего дня больше не принимаешь целую дозу подавителей, — добавил он кратко. — Четверть от препарата, максимум половину, если запахи начнут резко давить. Илья резко дёрнулся, словно его внутренности вырвали, перемололи на куски и пытались засунуть эту непонятную, скользкую кашу обратно. Он до последнего надеялся, что Райз найдет другой выход, разрешит, предложит альтернативу — он ведь всегда шел ему на уступки.  — Чего… — голос сорвался почти сразу. — Ты вообще понимаешь, что ты сейчас говоришь? Как — четверть?  Руки у него задрожали сильнее, и он едва не выронил всё, что держал. Неясный, плывущий от стресса взгляд метался между блистером, бутылкой и Райзом.  — Это не вариант, — выдавил он тише, уже с явной паникой. — Ты не можешь просто так… — Могу, — бета не дал ему договорить. — И я не обсуждаю это с тобой. Я выучился на врача, Илья, не ты. Последняя фраза повисла в воздухе тяжелым, окончательным решением, как закрытая металлическая дверь: сколько ни дави — она не сдвинется ни на миллиметр. Почему-то ему кажется, что это все превратится в один сплошной пиздец.