Возвратов нет

Причиной моего пробуждения стал громкий шум внизу.  — Господи, Марк, прибери свои ноги, я нихрена не вижу! — Стив, уже утро и ты точно видел, куда шёл.  Каждое утро совместных ночёвок у Лео начиналось одинаково. Правда была разница в том, кто спал на полу и кто спотыкался об ноги Марка. Я привык, поэтому только усмехнулся и сел на кровати. Спустя секунду на меня снизошло озарение. Блядь, я уснул в объятиях своего лучшего друга! Может, я храпел хуже Марка и Джейс не выдержал? Я коснулся ладонью смятого покрывала — прямо там, где, по моей последней информации, лежал Джейс. Очевидно, дар прорицания не открылся, и я не понял, где он. Зато лягушка всё ещё была на месте. Она точно могла подтвердить, что я всё это не выдумал. Если бы умела говорить.  Очень нехотя и медленно я встал и пошёл в ванную. В коридоре и внизу было тихо. Дверь в ванную закрывать не стал, подумал о том, что если кто-то из парней заметил ночное отсутствие Джейса, то не хотелось давать им повод шутить, что я смываю с тела следы преступления.  Холодная вода неприятно обожгла кожу. Из зеркала на меня смотрел я, но взгляд был какой-то чужой. Может, отпечаток вчерашнего дня теперь останется со мной навсегда? Мама говорила, что некоторые события в жизни оставляют след. Резко перестаёшь что-то любить или ненавидеть. Взгляд становится глубже, задумчивее. Надеюсь, я просто не выспался. Хотя, если подумать, спал я чудесно. Зубная щётка для гостей стояла на своём законном месте. Новенькая, в шуршащей прозрачной упаковке. Зубная паста всегда была невкусной. Я считал, что Лео так намекал, что не любит гостей. Сегодня исключения не случилось. Рот наполнился вкусом еловых веток и угля. Когда я чистил зубы, то всегда начинал что-то напевать себе под нос. Сегодня я выбрал песню Pink-Try. Я нечленораздельно домычал до второго куплета и вздрогнул. В дверном проёме стоял Джейс и напевал слова второго куплета. Что-то про то, как легко люди влюбляются, даже если это неправильно. Мне было не до разбора текста, потому что зубная паста предательски потекла по подбородку и я почувствовал, как краснею.  — Вообще-то у людей есть понятие «личное пространство»! — сказал я после того, как умылся.  — Когда хотят личного пространства - запирают дверь.  — Всё время забываю, что у тебя нет совести.  Не то чтобы я реально злился, но стыд всё еще был сильнее меня. С гордо поднятой головой я покинул ванную.  — Кофе на столе, в кружке с пандой! — крикнул Джейс мне вслед и, сука, запер дверь.  Когда я вошел на кухню, там уже был общий сбор. Разговоры почему-то стихли, и все уставились на меня. Утренний кофе с допросом на десерт. Мой любимый завтрак.  — Как прошла ночь? — спросил Лео и несколько раз приподнял брови. На его лице была улыбка, не предвещавшая ничего хорошего. — Нормально. Спина затекла только, но я выспался. Я понял, что сказал, примерно на слове “спина”. Марк перестал жевать. Стив медленно повернул голову. Адам посмотрел в кружку так, будто там внезапно произошло что-то феноменальное.  — Спина, значит. С кем не бывает. — Марк пробурчал это с ехидной ухмылкой.  — А ниже спины всё в по…— Адам не договорил, потому что Лео стукнул его полотенцем по затылку.  — Вот твой кофе. — Лео протянул мне кружку с пандой.  — Спасибо, уроды, — буркнул я, но потом всё-таки изобразил улыбку, чтобы они поняли, что я не очень всерьёз. Кофе был крепкий, сладкий и, зараза, правильный. Джейс редко баловал кого-то своими навыками бариста, но я обожал, когда первый утренний кофе был именно от него. Он всегда угадывал с крепостью и точно знал, что мне нужны две ложки сахара. И кружка ещё эта. С пандой. Она стала моей после первой ночёвки у Лео: его сестра Люси подарила её мне за то, что я весь вечер присматривал за ней, пока Лео застрял на работе, а остальные были заняты какой-то взрослой хернёй. Маленькая благодарность от Люси грела мне сердце, потому что  мы с ней были похожи. Только она была девчонкой, младше и не такой придурочной, как я. Зато мы оба любили всякое старое дерьмо: кассеты, CD-диски, виниловые пластинки, плееры, которые работали через раз и выглядели так, будто пережили несколько войн. На праздники мы обменивались маленькими презентами. На моё семнадцатилетие Люси подарила мне пластинку Pink Floyd — The Division Bell. Тогда я и понял, что она такая же больная на голову коллекционерка, только в миниатюре.  За окном мягко светило солнце, и я вышел на задний двор, предусмотрительно стянув пачку сигарет с подоконника. Честерфилд. Марк не досчитается пары штук, но это его наказание за подколы.  У Лео было немного времени, чтобы обустраивать дом, но лужайку на заднем дворе он сделал со всей любовью. Я снял обувь и коснулся ступнями ещё влажной от росы травы. По сравнению со всем, что окружало меня последние пару недель, двор был тихой гаванью. Где-то высоко чирикали птицы, я почти слышал, как солнце гладит лучами мокрую траву. Я закурил и сразу почувствовал, как сердце бьётся чуть быстрее обычного. Хотелось, чтобы этот миг не закончился. Зависнуть здесь, без проблем, без мыслей о будущем. Если есть рай или ад, то я не хочу ни того, ни другого. Я хочу лужайку, где можно стоять босиком и хотя бы минуту не ждать, что жизнь снова ударит тебя по затылку.  Дверь за моей спиной открылась. Я не обернулся. Если это Марк пришёл за сигаретами, пусть сначала докажет право собственности. — Куришь краденое? Джейс. Конечно. Мой вечный подзатыльник от жизни. Я сделал затяжку. — Компенсация за тупые утренние шутки. — Ладно, кража вполне оправдана.  Я услышал, как страдальчески скрипнули ступени, не удержался и обернулся. Джейс стоял на траве босиком, в расстёгнутой рубашке, с мокрыми после умывания волосами и глубокими тенями под глазами. Он медленно подошёл и встал напротив меня. Курить стало неудобно, дым предательски летел прямо в лицо Джейса и мне было стыдно за это.  — Как кофе?  — Нормальный.  — Нормальный?! — он посмотрел на меня так, будто я унизил всю кофейную индустрию. — Ладно, кофе замечательный. Но ты не зазнавайся. Бариста со стажем тут только я. Работаю в настоящей кофейне.  — Чем старше ты становишься, тем более невыносим, Сид. Ты будешь ужасно ворчливым дедом.  — А ты будешь тем дедом, который уходит по утрам без предупреждения и делает вид, что ничего не случилось. Джейс перестал улыбаться не сразу. Сначала только отвёл взгляд, потом посмотрел куда-то на траву между нашими ногами. — Я не сбежал, если ты это имеешь в виду. — Ага, верю.  — Сид. — Что? Я не обвиняю. Просто это было немножко разочаровывающе.  — Я проснулся раньше и подумал, что тебе будет проще, если я уйду.  — Ого. Всегда восхищался людьми, которые принимают за меня решения. Хочется сразу ударить их мокрой травой. — Ты обязательно из всего сделаешь драму?  — Я думал ты уже смирился с тем, кто я такой.  Я надеялся, что мой взгляд достаточно злой и что Джейсу хотя бы вполовину так же некомфортно, как мне. Желательно больше. Я не жадный.  — Господи, Сид, мне тоже бывает страшно и неловко, ты можешь это хотя бы допустить? — Джейс вскинул руки так, будто сейчас собирался либо взлететь, либо меня придушить. — Я проснулся раньше, не знал, что мне делать и…  — Лежать, дышать, моргать. Базовый набор.  — Рядом с тобой он почему-то перестал быть базовым.  Я не знал, что сказать. Постоял молча пару секунд, бросил окурок в пепельницу на садовом столе. Собрался сразу вернуться в дом, но услышал, как Джейс набрал воздуха.  — В следующий раз я не уйду.  — В следующий раз?  — Ну, если он будет.  От этого «если он будет» стало только хуже. Я вернулся в реальность. В ту, где война, которая скоро отнимет у меня Джейса, в ту, где вчера брата Кайла поставили в каменный шкаф, и все сделали вид, что это нормальный способ прощаться. В ту, где на кухне сидела стая гиен и я любил их, но втайне надеялся, что они не подслушивали.  Я влез в свои неудобные туфли и вошел на кухню, но там уже никого не было. Из гостиной доносились голоса, но я не вникал в разговор. Помыл кружку и поставил сушиться. Джейс появился через пару минут.  — Какие планы на сегодня? Тебе нужно на работу? — он спрашивал так, будто во дворе ничего не произошло.  — Нет, Джулс собралась куда-то поехать и теперь пытается заработать все деньги мира. Сегодня я выходной, а завтра на полный день.  — Подходит. Я собирался в ретро-лавку, нужно кое-что прикупить. Поедешь со мной? — Отличное место, чтобы оставить меня так, чтобы я не заметил.  Джейс отбил какой-то неровный ритм по столешнице.  — Прощаемся с парнями и поехали.  Он вошёл в гостиную и дом на секунду замолчал.  — Мы съездим в город, — сказал Джейс. — Куда? — спросил Стив. — В ретро-лавку. — Ты? — спросил Марк. — Что “ты”? — Ничего. Просто не думал, что доживу до дня, когда ты добровольно поедешь нюхать пыльные пластинки. — Мне нужно кое-что прикупить. — Конечно, — сказал Адам. — А Сид там просто случайно будет счастлив, как крыса в мусорном баке. — Я всё слышу! — крикнул я с кухни. — Мы старались, — ответил Марк. Я сбегал наверх за своим пиджаком, и мы быстро уехали. В машине я написал Кайлу. Просто спросил, всё ли в порядке. Ещё я старался угадать настроение Джейса. Он не выглядел напряжённым, даже отбивал пальцами по рулю в такт музыке. Заиграла R.E.M. — Losing My Religion. Любимая песня Джейса.  — Почему она у тебя любимая? — Не знаю. Просто нравится. — Очень глубокий музыкальный анализ. — Отвали. Он сделал громче и я утонул в хриплом голосе и в тексте. Он всегда любил эту песню. Она была в каждом его плейлисте, на кассете и на диске. Я не помню, когда услышал её у него впервые, но точно помню, как Джейс только учился играть на гитаре и целыми днями вымучивал именно её. От его бренчания невозможно было находиться в домике на дереве. Всё заполняли аккорды: сначала кривые, потом уже ровнее, но всё ещё какие-то отдельные, будто Джейс играл не песню, а пытался собрать её из сломанных частей.  Телефон в кармане завибрировал, и я резко  дёрнулся, выдав Джейсу факт того, что очень жду ответа от Кайла.  Я достал телефон. Не Кайл. Какая-то рассылка от кофейни, где мне предлагали купить два маффина по цене одного и почувствовать вкус осени. Я раздраженно смахнул уведомление, чтобы скрыть его. — Кайл? — спросил Джейс, не отрывая взгляда от дороги. — Нет. Маффины. — Тоже неплохо. Я открыл чат с Кайлом. Сообщение висело там обычным серым прямоугольником и выглядело спокойнее, чем я. “Ты как?” Очень содержательно. Очень полезно. Нобелевская премия по поддержке людей после похорон уже почти была у меня в руках. — Он ответит, — сказал Джейс. — Я знаю, что он сейчас немного занят, но мог бы и о нас подумать. — Подумал бы, если бы мог.  Я убрал телефон обратно в карман, но рука всё равно осталась рядом, чтобы точно не пропустить вибрацию сообщения. Джейс сделал музыку чуть тише. Не выключил, просто убрал громкость настолько, чтобы песня перестала заполнять машину целиком и оставила место для дороги, шин по асфальту и моего дыхания, которое опять решило стать заметным. Ретро-лавка находилась на углу между прачечной и маленьким магазином, где продавали батарейки, лотерейные билеты и ещё тысяча и одну вещь. Вывеска над дверью была выцветшей настолько, что название читалось только наполовину. Что-то вроде “Record…” и дальше история умалчивала. Джейс заглушил двигатель. Я посмотрел на витрину. Там стоял кассетный плеер с одной наушниковой дужкой, стопка пластинок, выгоревший постер какой-то группы и табличка “ВОЗВРАТОВ НЕТ”, приклеенная очень криво.  Крыса в мусорном баке внутри меня радостно встала на задние лапы. — Не улыбайся так, — сказал Джейс. — Я не улыбаюсь. — Ты сейчас выглядишь так, будто выиграл миллиард долларов. — Деньги не заменят удовольствия от их траты на импульсивные покупки. Он хмыкнул и вышел. Я вылез следом. Колокольчик над дверью звякнул так громко, будто объявлял наше прибытие всей вселенной. Но я отметил, что этот звон имел мало общего с какофонией колокольчиков в кофейне.  Внутри пахло картоном, старым пластиком, пылью и оптимистичными подростковыми мечтами. Стены были заставлены полками, коробки стояли прямо на полу, возле кассы лежала куча проводов, в которой, возможно, уже зарождалась новая форма жизни, но узнают об этом только через сотни лет. Откуда-то тихо играл старый блюз. За кассой сидела женщина лет пятидесяти в очках на цепочке. Она подняла глаза от журнала, посмотрела на нас и сказала: — Если пришли фотографировать для своего интернета, с каждого по доллару. — Мы покупать, — сказал Джейс. — Все так говорят, пока не увидят цены. Я посмотрел на Джейса. — Мне здесь нравится. — Я понял это ещё до того, как мы вошли. Женщина снова опустила взгляд в журнал, как будто мы прошли фейс контроль и теперь могли разгуливать по лавке без её участия. Я подошёл к ближайшей коробке с кассетами и присел перед ней. Кассеты были в разном состоянии: какие-то в родных коробках, какие-то без вкладышей, какие-то с наклейками, где чужим почерком были написаны названия групп, даты, имена и одно загадочное “НЕ ВКЛЮЧАТЬ В МАМИНОЙ МАШИНЕ”. Я сразу захотел узнать всю историю, но, к сожалению, полиция ретро-хлама такими делами не занималась. — Ты только не вздумай поселиться в этой коробке, — сказал Джейс за спиной. — Поздно. Я уже выбрал, где поставлю кровать.  — Тебя выгонят. — За что? Я маленький, тихий и незаметный. — Всегда знал, что ты немного мышь.  Я кинул в него пустую коробку из-под кассеты и он скрылся за кучей коробок. Отлично, эту битву я выиграл. Кассеты увлекли меня настолько, что я потерял счет времени. Перебирал одну коробку за другой и вернулся в реальность только когда чихнул от обилия пыли в воздухе. Я встал и оглянулся по сторонам. Джейс крутился у стенда с гитарными струнами. Я сделал вид, что совсем не любуюсь им, хотя на самом деле не мог оторвать взгляд. Я любил наблюдать за ним, когда он что-то вот так увлеченно делал или разглядывал. Была в этом демоническая привлекательность. Я вернулся к своим мышиным делам. Нашёл сборник восьмидесятых, какой-то концерт с затёртой обложкой, две пустые кассеты без подписей и одну с наклейкой “кассета для расставаний». То есть кто-то когда-то сел, записал саундтрек к собственному разбитому сердцу и ещё подписал его розовой ручкой. Я поднял эту кассету и показал Джейсу. — Смотри. Великолепная археологическая находка. Он подошёл ближе. — Что там? — “Кассета для расставаний”. — Не трогай. Она проклята. — Я обязан её купить. Вдруг там инструкции. — По расставанию? — По выживанию после него. Джейс посмотрел на меня чуть дольше, чем нужно было для шутки. Вот просто на долю секунды дольше. Достаточно, чтобы я пожалел, что вообще открыл рот. — Ладно. Давай возьмем, но послушаем вместе. — сказал он и забрал кассету у меня из рук.  Через пару минут я нашёл потрёпанный диск R.E.M. Коробка была треснутая, обложка потёртая, но название ещё читалось. — О, — сказал я. — Это реликвия для тебя.  Джейс взял диск, покрутил в руках. Открыл, порассматривал надписи на внешнем крае и разочарованно захлопнул коробку.  — Это хрень. Дата выпуска не та, очередное переиздание. — Жаль, я думал наконец-то и тебя порадую. — Я рад, что ты заботишься о моей коллекции.  Я вернул «очередное переиздание» на место. А в стопку своих покупок добавил значок в форме кассеты с кривым котом в наушниках. Кот выглядел так, будто ненавидел музыку, людей и собственную печатную судьбу. Джейс заметил. — Это для Люси? — Нет. — Там кот. — И что? Я тоже могу любить котов. — Ты не любишь котов. Тебе в них нравится только скверный характер. — Это более глубокая форма любви. — Сид. — Ладно, может, Люси. Может, я просто инвестирую в молодое поколение старьёвщиков. — Она обрадуется. — Она обязана. Я потратил на неё три доллара и часть достоинства. — Достоинство ты потерял считая три доллара. — Я в курсе. Просто иногда нахожу остатки и трачу их снова. Джейс покачал головой, но улыбнулся и снова ушёл к стойке у кассы. Я краем глаза видел, как он что-то спрашивает у женщины. Та лениво поднялась, достала из-под прилавка пластиковую коробку и поставила перед ним. Джейс наклонился, перебрал что-то внутри. Я сделал вид, что меня это не интересует, и уставился в стойку с пластинками так внимательно, будто от моего выбора зависел мировой баланс. Конечно, меня чертовски интересовало что там покупает Джейс. Но от моего назойливого любопытства его спас завибрировавший телефон. Я достал его так быстро, что чуть не ударил себя по подбородку.  КАЙЛ: Я живой. Селена заставляет есть суп. Не звоните мне. Всё потом.  Я прочитал сообщение один раз. Потом второй. Потом третий, потому что не мог вспомнить, с каких пор Кайл не любит супы.  — Ответил? — спросил Джейс. Я кивнул. — Живой. Его кормят супом. — Он в плену. Кайл ненавидит супы.  — Давно?  — Тоже мне «помнящий». Вообще-то всю жизнь.  Я понял, что мое прозвище оправдано в основном в отношении Джейса. Про всех остальных я не запоминал факты длиной в жизнь. Кому вообще надо запоминать факт про то, что Кайл не ест супы? Никто из нас не собирался становится его женой. Я тихо хихикнул над собственными мыслями. Джейс смотрел на меня, держа в руках серый пакет.  Когда я успокоился, то решил ответить Кайлу: СИД: Выживешь либо ты, либо суп.  КАЙЛ: Идиот.  — Он назвал меня идиотом. — Поздравляю. Контакт установлен. — Прямо чувствую, как он исцеляется.  Я убрал телефон, и впервые за всё утро перестал ожидать сообщения. Мы ещё немного походили по лавке. Я нашёл старый плеер, который “работал, если его любить и слегка бить сбоку”, по словам женщины за кассой. Джейс сказал, что это описание подходило половине наших знакомых. Я сказал, чтобы он не судил всех по себе. Джейс посмотрел на меня так, будто собирался возразить, но передумал. Наверное, понял, что спорить с человеком, держащим в руках полумёртвый плеер, было опасно. У меня сейчас явно был вид того самого городского сумасшедшего, который находит на помойке стул без ножки и говорит: “В нём есть потенциал”. — Берёшь? — спросил он. — Не знаю. — Ты держишь его уже три минуты. — Я устанавливаю эмоциональную связь. — С плеером? — Не мешай. У нас важный этап. Женщина за кассой хмыкнула, даже не поднимая глаз от журнала. — Если он вам ответит, доплатите ещё пять долларов. — Видишь? — сказал Джейс. — Даже она считает, что у вас всё серьёзно. Я покрутил плеер в руках. Он был тяжёлым, потёртым и серым. На корпусе виднелась маленькая трещина, кнопка перемотки западала, а крышка для кассеты закрывалась с таким звуком, будто каждый щелчок мог стать последним. Конечно, я хотел его. Просто желание купить вещь и возможность купить вещь жили в разных комнатах и почти не разговаривали друг с другом. Я посмотрел на свою стопку покупок. Кассеты, значок для Люси, плеер. Не состояние, но всё равно деньги. Деньги, которые могли бы лежать на счёте и делать вид, что приближают меня к нормальному будущему. — Наверное, плеер не надо, — сказал я и положил его на край стойки. Джейс молча взял его и поставил обратно к моим кассетам. — Надо. — Не надо. — Надо. — Джейс, я сам решу. — Ты уже решил, но споткнулся о деньги. — Я бедный студент. — Ты ещё даже не студент. — Нынешний бедный будущий студент. Женщина наконец подняла взгляд. Посмотрела на меня, потом на Джейса, потом на плеер. — Молодой человек, брать будете или дальше торгуетесь? — Я не торгуюсь. — Ага. Просто страдаете с товаром в руках. У нас это частенько происходит.  Я открыл рот, чтобы достойно защитить свою честь, но Джейс уже полез в карман. Я понял это слишком поздно. Купюры легли на стойку быстрее, чем моя рука успела дёрнуться к кошельку. — Эй. — Что? — Ты что делаешь? — Плачу. — За мои вещи? — За наши. — С каких пор они наши? — С тех пор, как ты собираешься заставить меня слушать кассету для расставаний. — Я не заставляю. — У тебя лицо человека, который мысленно выбрал момент и освещение. Я посмотрел на него зло. Очень зло. Максимально зло для человека, которому только что купили плеер мечты из пыльной коробки. — Я сам мог заплатить. — Знаю. — Тогда зачем? Джейс пожал плечами, будто вопрос был глупым. Будто он не только что наступил прямо в мою больную мозоль. — Потому что мне захотелось. — Великолепная причина. Ненавижу, когда люди делают что-то “потому что захотелось”. — Ты буквально только что набрал половину лавки потому что захотелось. — Это другое. — Конечно. Женщина за кассой медленно сложила кассеты в бумажный пакет. Значок с котом она положила сверху, отдельно, будто это была драгоценность, хоть и слегка потрепанная временем.  — Подарок? — спросила она. — Для младшей сестры друга, — сказал я. — Хороший кот. Злой. — Я тоже так подумал. — Девочка оценит. Почему-то от этих слов мне стало приятно. Как будто женщина не просто продала мне значок, а официально подтвердила, что у меня хороший вкус и наметан глаз искать сокровища в куче хлама.  Джейс забрал сдачу, но я тут же выхватил её у него из руки. — Это моё. — Так тебе нравится, что теперь всё наше или не нравится? — Сдача — моя территория. У нас так всегда было! — Господи, ладно. Я сунул мелочь в карман с таким видом, будто восстановил мировую справедливость. На самом деле ничего я не восстановил. Джейс всё равно оплатил мои покупки. Кассеты, плеер, кота для Люси. Всё это теперь лежало в бумажном пакете и весило гораздо больше, чем должно было. Я ненавидел, когда за меня платили. Не потому что не любил подарки. Подарки я любил. Особенно ненужные и странные. Но деньги всегда тянули за собой невидимую нитку. Дай человеку купить тебе подарок или бутылку воды — и вот ты уже должен быть благодарным, удобным, не слишком грустным, не слишком злым, не слишком собой. Хотя Джейс никогда ничего за это не просил. В этом и была проблема. — Я верну, — сказал я, забирая пакет. — Сдачу?  — На нее точно можешь не рассчитывать.  Я посмотрел на пакет. Потом на Джейса. Он держал свой серый пакет и слишком спокойно делал вид, что там ничего интересного. Очень подозрительно спокойно. — А ты что купил? — Струны. — У тебя в руке целый пакет. — Очень наблюдательно. — Покажи. — Нет. — Там что-то стыдное? — Конечно. Моя тайная коллекция открыток с голыми президентами. Женщина за кассой фыркнула. — Если найдёте такие, несите сюда. Я дорого продам. — Видишь, — сказал Джейс. — Бизнес-идея. — Не уходи от темы. Он подхватил свой пакет крепче и направился к двери. — Мы закончили? — Нет. — А теперь? — Я всё ещё хочу знать. — Живи с этим. Колокольчик над дверью звякнул, когда он вышел на улицу. Я задержался на секунду, прижимая к себе бумажный пакет с покупками. — Возвратов нет, — сказала женщина, снова опуская взгляд в журнал. — Я уже понял. — Это я не про вещи. Я замер, но она больше ничего не сказала. Просто перевернула страницу, как будто не бросила только что в меня фразу, которая могла испортить мне весь день. На улице солнце ударило в глаза. Джейс открыл машину и бросил свой пакет на заднее сиденье быстрее, чем я успел что-нибудь рассмотреть. Потом забрался за руль и сделал вид, что диалог о содержимом пакета окончен. Я сел рядом, положил пакет с кассетами на колени и принялся снова рассматривать значок.  — Люси правда понравится? — спросил я. — Да. — Ты даже не посмотрел нормально. — Я знаю Люси. — Я тоже знаю Люси. — Тогда зачем спрашиваешь? Я пожал плечами. Не знал. Может, потому что мне хотелось услышать это ещё раз. Что я выбрал правильно. Что маленькая девчонка с коллекцией старого дерьма обрадуется. Что хоть кому-то сегодня можно сделать хорошо всего лишь котом за три жалких доллара.  — Она будет носить его на рюкзаке, — сказал Джейс. — И всем рассказывать, что это от тебя. — Ей всё равно никто не поверит.  Я убрал значок обратно в пакет. — Ты правда сюда за струнами приехал? — спросил я. — Да.  — Ладно. Я сделаю вид, что поверил в то, что ты купил целый пакет струн.  — Там не целый пакет. Просто они без него вечно куда-то заваливаются и теряются.  — Спасибо, что оплатил покупки, — мне было неловко, но я не мог продолжать защищаться своими тупыми шутками. Джейс правда был достоин искренней благодарности.  — Пожалуйста. Ты утром выглядел так, будто тебе нужно было куда-нибудь, где нет людей, — сказал он. Вот так он это делал. Без красивых слов, без предупреждения. Просто брал и говорил или делал что-то точное. Не идеально, не аккуратно. Но так, что внутри у меня что-то сдвигалось и вместо драмы зажигались теплые лампочки.  — И ты выбрал пыль и старые кассеты.  — Сработало? Я посмотрел на пакет с покупками в своей руке. — Не беси меня. Он улыбнулся. — Значит, сработало. — Я этого не говорил. — У тебя лицо сказало. — Моё лицо предатель. Мы это уже обсуждали. Джейс завёл двигатель, но не сразу поехал. Несколько секунд мы просто сидели. На заднем сиденье шуршал серый пакет. В кармане лежал телефон с сообщением от Кайла. В голове всё ещё звучали кривые аккорды из домика на дереве. — Есть хочешь? — спросил он. — Ты сейчас серьёзно? — Что? — Ты привёз меня в лавку старья, купил целый пакет струн и теперь предлагаешь еду. Это уже похоже на нормальный день. Меня пугает. — Можем испортить. — Давай не сразу. — Тогда еда? Я посмотрел в окно. День был слишком светлый для всего, что в нём уже успело случиться. — Еда, — сказал я.  Джейс выехал с парковки и снова включил музыку. Я просто откинулся на сиденье и позволил дороге делать вид, что она никогда не закончится и что день самый обычный. Хотя обычным он, конечно, не был. Мы остановились у маленькой забегаловки возле заправки. Не потому что это было красиво, а потому что Джейс, очевидно, решил закрепить день липким столом и картошкой фри. Снаружи место выглядело так, будто его построили для людей, которым нужно срочно поесть и хотя бы двадцать минут не думать о жизни. Вывеска мигала через раз, на окне висела реклама завтраков до двух часов дня, хотя завтракать в два — это уже не завтрак, а крик о сбитом режиме.  — Романтично, — сказал я, выбираясь из машины. — Я старался. — Заправка, жир и риск пищевого отравления. Ты знаешь, как ухаживать за человеком. — Пищевого отравления не будет. — Откуда знаешь? — Я тут ел. — Это не доказательство безопасности. Это доказательство твоей выживаемости. Джейс закрыл машину и посмотрел на меня через крышу. — Ты есть хочешь или будешь играть в санитарную службу? — Я могу совмещать. — Конечно можешь. Внутри пахло кофе, жареным маслом и чем-то сладким, что пыталось притвориться корицей. Мы сели у окна, в кабинке с красным потрескавшимся дерматином. Стол был чистый в том смысле, в каком человек после трёх часов сна мог быть “в порядке”: технически да, но верить не хотелось. Официантка лет сорока пяти положила перед нами меню и посмотрела на наши рубашки, пытаясь угадать, откуда нас принесло. — Свадьба, суд или что-то хуже? — Похороны, — сказал Джейс. Она моргнула. — О. Тогда кофе? — Да, — сказал он. — И мне, — добавил я. — Тебе уже был кофе, — сказал Джейс. — Мне был утренний кофе. Сейчас у меня полуденный. Официантка даже не улыбнулась, просто записала. — Еда? Я открыл меню. Там было всё, что могло забить собой внутреннюю пустоту и ещё немного места рядом: бургеры, яйца, вафли, картошка, пироги, суп дня, который всегда назывался заманчиво, но никогда не оказывался вкусным. — Что у вас вкусное? — спросил я. — Вафли. — Беру. — С беконом? — Да, пожалуйста.  — А тебе? — официантка явно видела Джейса не первый раз.  — Яйца, тосты, картошка. И кофе, как обычно. — Чёрный? — Да. Она забрала меню и ушла, оставив меня наедине с окном, липким столом и Джейсом, который взял салфетку и начал складывать её пополам, потом ещё раз пополам. Пальцы у него двигались быстро, почти нервно. Он делал вид, что просто занял руки, но я уже слишком долго смотрел на него в разные моменты жизни, чтобы верить в такие дешёвые трюки. — Мне понравилось копаться в хламе вместе с тобой, — сказал он. Я не нашёл, что ответить. Просто уставился в окно.  Официантка принесла кофе. Мой был слишком горячий и пах не так, как у Джейса. Нормально, в общем, просто не то. Обычный кофе для обычных людей, которые не привыкли, что им с утра правильно кладут сахар. Я сделал глоток и поморщился. — Что? — спросил Джейс. — Ничего. Просто кофе очень крепкий. — Могу забрать. — Нет. Я буду страдать. — Зачем? — Чтобы ты не подумал, что я легко сдаюсь.  Джейс тихо фыркнул и наконец перестал мучить салфетку. За окном кто-то заправлял машину, ребёнок в соседней кабинке пытался засунуть соломинку в нос, а его отец смотрел в телефон с лицом человека, который давно проиграл этот бой. Нормальная жизнь шла себе дальше. Наглая тварь. Еду принесли быстро. Мои вафли выглядели так, будто их собрали в момент кризиса и сверху забросали беконом, чтобы скрыть последствия. Джейс получил яйца, тосты и картошку, которую я сразу мысленно записал в общую собственность. — Не трогай мою картошку, — сказал он, даже не посмотрев на меня. — Я ещё ничего не сделал. — Ты уже посмотрел. — У меня глаза. Они смотрят. — Твои глаза воруют. — Это наследственное. — От кого? — От внутренней крысы в мусорном баке. Он подвинул тарелку чуть ближе к середине стола. — Две. — Что две? — Две картошки можешь украсть без последствий. Я посмотрел на него с оскорблённым достоинством. — Я не ворую по разрешению. Это убивает дух процесса. — Тогда ни одной. — Это мы еще посмотрим. Я украл три. Он сделал вид, что не заметил. Я сделал вид, что это победа, хотя все понимали, что меня просто покормили. Вафли оказались нормальными. Не хорошими, не плохими, а именно нормальными. Это внезапно было почти роскошью. Нормальная еда. Нормальный шум. Нормальный Джейс напротив, который ел картошку и выглядел усталым до костей, но всё равно живым. У него на рукаве рубашки осталась маленькая складка после ночи. Я заметил её и сразу пожалел, потому что складка не должна была быть важной. Складка — это вообще не тот уровень трагедии, на который стоило тратить сердце. Но она напоминала о том, как Джейс гладил меня по спине. И вместе с этим в памяти всплыл запах его тела — тёплый, сонный.  Я так увлёкся борьбой со складкой, памятью и собственным тупым сердцем, что заметил нападение слишком поздно. Рука Джейса появилась над моей тарелкой быстро и нагло. Он вытащил кусок бекона с такой точностью, будто всю жизнь тренировался воровать мясо у задумчивых подростков.  — Ты охренел? — спросил я. — Возвращаю своё. — Это мой бекон. — А картошка была моя. — Я взял три штуки. — И я беру одну. Он откусил половину и посмотрел на меня так спокойно, будто всё происходило в рамках закона. — Я тебе доверял. — Не надо было. — Это признание вины? — Это маленький жизненный урок. Он потянулся за вторым куском, и я ударил его вилкой по пальцам. Не сильно. Просто напомнил, что цивилизация ещё держится на тонкой грани между нами и животными. — Не айкай. Ты знал, на что шёл. — Я думал, у нас свободные отношения с едой. — С твоей едой.  Он улыбнулся и всё равно стащил маленький обломок с края. Я хотел возмутиться, но увидел, как у него чуть дрогнул уголок губ, и передумал. Иногда Джейс выглядел так, будто смех у него заканчивался где-то в груди, не доходя до лица. И когда доходил — пусть даже через кражу бекона — мне становилось легче дышать. Господи. Я стал человеком, который оправдывает кражу завтрака улыбкой. Дальше только бездна. Мы доели почти молча. За окном менялись машины, кто-то выходил с большим стаканом газировки, кто-то ругался у колонки, ребёнок в соседней кабинке наконец оставил нос в покое и теперь ковырялся в пакете с сахаром.  Официантка принесла счёт и положила его посередине стола. Я потянулся за ним, но Джейс оказался быстрее. Он даже не стал спорить. Просто забрал бумажку, посмотрел на сумму и полез за кошельком. — Давай я оплачу, я могу себе это позволить. — Знаю. — Тогда дай. — Нет. Он достал деньги и положил их в папку. Потом добавил чаевые. Нормальные чаевые. — Ты уже заплатил за мои вещи, — сказал я тише. — И? — И теперь ещё это. — Сид. Я замолчал, потому что в его голосе не было ни насмешки, ни желания победить. Только усталость. И ещё что-то упрямое, знакомое до отвращения. Он не пытался купить мою благодарность. Не пытался доказать, что сильнее, взрослее или лучше. Просто делал то, что мог сделать. От этого спорить становилось сложнее. — Я всё равно не люблю, когда за меня платят, — сказал я. — Я знаю. — Правда не люблю. — Я правда знаю. Я уставился в стол. На нём остался след от кружки, липкий полукруг, в котором отражался кусок окна. — Спасибо, — выдавил я. Джейс не улыбнулся широко. Просто кивнул, как будто принял что-то важное и не собирался размахивать этим у меня перед носом. — Пожалуйста. Официантка забрала папку.  — Хорошего дня, мальчики. — Спасибо, — сказал Джейс. На улице жара ударила в лицо сразу, липко и нагло. Машина успела нагреться так, будто решила стать духовкой. Я открыл дверцу, выругался и сначала постоял рядом, ожидая, пока из салона выйдет хотя бы часть ада. — К Лео? — спросил Джейс. Я достал из покупок значок с котом и покрутил его в пальцах. — К Лео. — Люси обрадуется. — Ты слишком уверен. — Она любит странное старьё. — Я знаю, что вы дальние родственники, но не могу это доказать. Нужно поднять архивы.  Я засмеялся, хотя не собирался. День продолжал притворяться нормальным, и я почему-то позволял ему это делать. До дома Лео ехали недолго. Во дворе стояла его машина, а из открытого окна доносилась музыка. На крыльце валялись чьи-то кеды и пустая бутылка из-под газировки. Дом Лео всегда выглядел так, будто в нём жили люди, которые постоянно собирались начать новую жизнь в понедельник, но каждый раз просыпались во вторник. Дверь открыла Люси. — О, — сказала она. — Вы живые. — Пока да, — сказал я. — Но день ещё не закончился. Она посмотрела на меня, потом на Джейса, потом опять на меня. — Лео говорил, что вы уехали в магазин старого мусора. — Лавка редкостей, — поправил я. — Магазин старого мусора, — повторила Люси с уважением. Я понял, что спорить бессмысленно. — Я тебе кое-что принёс. Её лицо сразу изменилось. Не сильно. Люси вообще не была из тех детей, которые начинали визжать от радости и прыгать на месте. Она скорее становилась тише, будто боялась, что если слишком быстро обрадуется, вещь передумает быть подарком. Я протянул ей значок. Кривой кот в наушниках лежал у меня на ладони и выглядел так, будто ни разу в жизни не испытывал положительных эмоций. Люси взяла его двумя пальцами. Посмотрела. Поднесла ближе к лицу. Прищурилась. — Он офигенно злой. И крутецки уродливый. И у него вид, будто он слушает плохую музыку, но терпит. — Я знал, что ты оценишь. Она кивнула очень серьёзно. — Прицепишь на рюкзак? — спросил Джейс. — Нет. На куртку. Чтобы все видели. — Смело, — сказал я. — Пусть боятся. Люси развернулась и крикнула в дом: — Лео! Сид принёс мне кошку! — Настоящую? — донеслось откуда-то из глубины. — Нет! — Тогда спасибо, Сид! — Не за что, Лео! — крикнул я. Люси уже прицепляла значок к джинсовой куртке. Делала это с сосредоточенностью хирурга. Когда кот наконец оказался на месте, она расправила ткань и посмотрела на меня. — Нормально? — Ужасно, — сказал я. — В смысле, идеально. Она улыбнулась. Совсем чуть-чуть, но я заметил. Мы не стали задерживаться. Лео так и не вышел из глубины дома, а я вдруг понял, что если сяду на диван, то врасту в него и стану частью интерьера. Возможно, керамическая лягушка подвинется и уступит мне место среди проклятых предметов. У машины Джейс спросил: — Домой? Я посмотрел на небо. День уже сдвигался к вечеру. Свет стал мягче, но жара всё равно висела в воздухе, как влажное полотенце. — Не хочу. Он ничего не сказал сразу. Просто открыл дверцу, сел за руль и дождался, пока я заберусь рядом. — Пляж? — спросил он. — Пляж. — Удивительно, как мы быстро решаем вопросы, когда ты не споришь. — Я могу начать. — Не надо. Хорошо живём. Джейс повёз меня не на общий пляж, где всегда шумели туристы, пахло сладкой кукурузой и кто-то обязательно орал на ребёнка по имени Тайлер. Мы свернули дальше, к узкой дороге между низкими домами. Там была маленькая парковка у дюн, почти пустая, с облупленной табличкой, которую ветер и соль давно сделали нечитаемой. Сюда приезжали либо местные, либо те, кто заблудился и притворялся, что так и планировал. Мы сняли обувь и пошли по узкой деревянной дорожке через дюны. Доски под ногами поскрипывали, между ними просыпался песок. В зарослях шуршало что-то мелкое и живое. Я надеялся, что это ящерица, а не существо, которое решило начать новую жизнь с нападения на мои лодыжки. Пляж был почти пустой. Далеко у воды шла пожилая пара, но они скоро свернули к парковке, и мы остались одни. Только океан, чайки, влажный ветер и следы чьих-то ног, которые волны потихоньку стирали, как время стирает плохие решения. Мы сели ближе к дюнам, но так, чтобы видеть воду. Между нами не было разговора, и это почему-то не давило. Я ковырял пяткой песок, Джейс положил руки на колени и смотрел вперёд. Солнце садилось не в океан. Во Флориде на нашем берегу оно уходило за спины, за город, за крыши, за заправки и дома, где люди жарили мясо на гриле и ругались из-за счетов. Но океан всё равно воровал у него цвета. Сначала вода стала серебристой, как внутренняя сторона старой ложки. Потом по мелким волнам побежал персиковый свет, неровный, рваный, будто кто-то вылил на поверхность сок и сразу пожалел. Облака над горизонтом были не пушистыми и не красивыми в обычном смысле. Они висели тяжёлыми полосами, с серыми брюхами, но края у них горели цветом апельсиновой кожуры. Там, где небо касалось воды, всё стало бледно-фиолетовым, почти синячным. И в этом было что-то правильное. Не открыточное, не “ах, какая красота”, а такое, от чего хотелось заткнуться и не мешать миру делать свою работу. Пеликан пролетел низко над водой. Некрасивый, длинный, с видом старого самолёта, который передумал падать. На секунду его крылья стали чёрными на фоне неба, потом он исчез за гребнем волны. Джейс повернул голову и посмотрел на меня. Закат отражался у него в глазах не так красиво, как пишут в книгах. Никаких там золотых искр и расплавленного солнца. Просто карие глаза стали теплее, темнее, и в них появилось что-то такое, от чего у меня внутри опять предательски сдвинулся воздух. — Я думал, что буду скучать по Флориде, — сказал он. — Будешь. По влажности, песку в трусах и постоянной угрозе обгореть даже ночью. — Нет. Он снова посмотрел на воду. Голос у него стал тише, но не драматичнее. Просто будто слова нужно было доставать осторожно, чтобы они не порезались о зубы. — По местам скучают не из-за песка. — А из-за чего? — Из-за того, с кем там был. Я решил, что он говорит про всех. Про нашу компанию, серфинг, ночные посиделки, песни у Стива, старый домик на дереве. Про всё то, что скоро останется здесь, а Джейс уедет туда, где не будет ничего знакомого. — Пацаны тоже будут скучать, — сказал я. Джейс едва заметно улыбнулся. — Знаю. Он не стал поправлять меня. И я, конечно, не понял почему. Мы сидели, пока небо не стало темнеть. Жара наконец отступила, и с воды потянуло прохладой. Не холодом — во Флориде летний вечер редко делал такие подарки, — но чем-то похожим на возможность дышать. Волна дошла почти до наших следов и смыла половину. — Пора, — сказал Джейс. — Угу. Я не хотел вставать. Но в последнее время слишком много вещей происходило не потому, что я хотел. Джейс отвёз меня домой уже в сумерках. Улицы были тёплыми и чуть влажными, фонари включались один за другим, как будто кто-то внутри города просыпался и начинал проверять, все ли ещё на месте. Я всю дорогу держал свои покупки на коленях. Плеер лежал сверху, тяжёлый, мёртвый и прекрасный. У моего дома Джейс заглушил двигатель. — Спасибо за сегодня, — сказал я. — Угу. Он смотрел на руль. Я смотрел на него. Между нами снова возникла эта странная пауза — не пустая, а набитая всем подряд: похоронами, лавкой, картошкой, пляжем, его рукой на моей спине, моим носом у его плеча. — Напишешь, если на кассетах окажется что-то интересное? — спросил он. — Нет. Буду наслаждаться молча. — Ты не умеешь. — Зато стараюсь. — Плохо. Я фыркнул и открыл дверь. — Спокойной ночи, Джейс. — Спокойной, Сид. Я вышел и пошёл к крыльцу. Только у самой двери обернулся. Машина всё ещё стояла у обочины. Фары освещали кусок дороги, траву и мою дурацкую тень на дорожке. Потом Джейс посигналил один раз — коротко, почти несерьёзно — и уехал. Дома пахло стиральным порошком, чем-то жареным и мамиными свечами, которые она ставила на кухне, когда хотела сделать вид, что у нас не просто дом, а место, где никто никогда не сходит с ума. Мама сидела за столом с чашкой чая. Волосы были собраны в небрежный пучок, на плечах — старый кардиган, который она носила дома с такой преданностью, будто это был её личный щит.  — Ты дома, котик? — спросила она. — Нет. Это мой призрак. — Тогда пусть призрак помоет руки. — Призраки не моют руки. — В этом доме моют. Я поставил покупки на стул, вымыл руки и вернулся на кухню. Мама смотрела на меня внимательно, но не так, как взрослые обычно смотрят, когда хотят вытрясти из тебя правду. Она просто ждала. В этом была её суперсила. Не давить. Держать пространство, пока я сам не начну заполнять его нервной чушью. — Ты ел? — спросила она. — Вафли. С беконом. — Нормально? — Кофе был ужасный. — Главное, чтобы это не был первый кофе за день. Я сел напротив. Стул скрипнул. Почему-то этот звук окончательно добил мою способность делать вид, что всё просто. — Ма? — Да? Я посмотрел на свои руки. Под ногтем застряла песчинка. Маленькая, светлая. От пляжа. От заката. От места, где Джейс сидел рядом и, как мне тогда показалось, говорил, что будет скучать по всем нам. — Как понять, что человек тебе не просто друг? Мама не вздрогнула. Не удивилась. Не начала улыбаться так, будто всю жизнь ждала этого вопроса и теперь достанет из ящика инструкцию. Просто обхватила чашку ладонями и чуть наклонила голову. — Ты спрашиваешь вообще или про Джейса? Я закрыл глаза. — Господи. — Это не ответ. — Я ненавижу, когда ты всё понимаешь. — Я твоя мама. Это часть должностной инструкции. — В ней есть раздел “делать вид, что ничего не заметила”? — Есть. Я им часто пользуюсь. Я хотел посмеяться, но не получилось. Горло стянуло, как вчера на похоронах, только теперь там застряло не горе, а что-то другое. Похожее на страх. Похожее на правду. — Я не знаю, что со мной происходит, — сказал я. — То есть знаю. Наверное. Нет, не знаю. Когда он рядом, мне легче. И хуже. Одновременно. Я злюсь, когда он платит за меня, но потом думаю, что он просто хотел сделать мне хорошо, и мне хочется… не знаю. Спрятаться. Или треснуть его. Или чтобы он ещё раз так сделал.  Мама молчала. — Я ревновал его, — продолжил я, потому что остановиться уже не мог. — К Джимми. К людям на концертах. К какой-то девушке, за которую его когда-то пырнули ножом. Это вообще нормально? Ревновать лучшего друга к девушке из прошлого? Я даже не знал её. Она, может, уже замужем и выращивает помидоры где-нибудь в Огайо, а я всё равно вёл себя как придурок. — Ты не придурок. Я выдохнул и уставился в стол. — Сегодня он привёз меня в лавку, потому что понял, что мне надо туда, где нет людей. Купил мне плеер. Потом мы ели в забегаловке, и он украл мой бекон. Потом отвёз к Лео, потом на пляж. И я сидел рядом с ним и думал, что если он уедет, то… — голос сорвался. Я сжал пальцы в кулаки. — Будто у меня вынут что-то важное. Не сердце даже. Какой-нибудь орган, о существовании которого узнаёшь только когда он начинает отказывать. Мама протянула руку через стол и накрыла мои пальцы своей ладонью. Прохладной. Как всегда. — Сид, посмотри на меня. Я посмотрел. — Любовь не всегда приходит как в кино. Иногда она долго живёт рядом и притворяется дружбой, привычкой, заботой, раздражением, общими шутками, ревностью, страхом потерять. А потом в какой-то момент ты просто перестаёшь верить её маскировке. Я моргнул. Один раз. Потом второй. — Это звучит ужасно. — Да. — Спасибо за поддержку. — Я не сказала, что это будет легко. — Он уезжает. — Я знаю. — На войну. — Знаю, котик. — И я не могу просто взять и сказать: “Привет, Джейс, кажется, я люблю тебя, пожалуйста, не погибай, а ещё в принципе можешь воровать мой бекон, потому что для тебя мне ничего не жалко”. Мама сжала мою руку сильнее. — Не обязательно говорить всё сразу. И не обязательно говорить сегодня. Но то, что ты чувствуешь, не становится неправильным только потому, что вам страшно и времени мало. — А если я всё испорчу? — Возможно, что-то изменится. Но правда не всегда портит отношения, Сид. Иногда она просто перестаёт давить изнутри. — А если он не… Я не смог закончить. Даже мысль была слишком острой. — Если он не чувствует того же, тебе будет больно, — сказала мама. — Я не буду врать. Но ты всё равно останешься собой. Моим сыном. Человеком, которого любят. И твоя любовь к нему не сделает тебя смешным, грязным, неправильным или слабым. Я резко втянул воздух. Вот теперь стало больно по-настоящему. Потому что она назвала вещи, которых я сам себе не успел сказать, но уже боялся. — Я нормальный? — спросил я тихо. Мамино лицо изменилось. Она встала, обошла стол и обняла меня за плечи. Я уткнулся лбом ей в кардиган и почувствовал запах чая, свечи и дома. — Ты мой хороший мальчик, — сказала она. — И ты нормальный. Кого бы ты ни любил. Как бы долго ни понимал. Даже если сейчас тебе кажется, что внутри тебя взорвался склад старых кассет. Я фыркнул ей в плечо. — Это очень точное описание. — Я старалась. Мы постояли так ещё немного. Мне было уже восемнадцать, но рядом с мамой возраст иногда отваливался, как плохо приклеенный ценник. Оставался просто я. Уставший, напуганный, влюблённый идиот, который ещё утром думал, что ничего не происходит.  — Ма? — М? — Я не хочу, чтобы он уезжал. — Я знаю. — Я правда не хочу. — И это тоже любовь, котик. Но любить человека — не значит заранее хоронить себя вместе с ним. Джейс уедет, а ты останешься здесь. Тебе тоже нужно жить. Я закрыл глаза. — Смешно. — Я не шучу. — Я тоже. — Тогда хотя бы оставь место для самого себя. В голове, в жизни. Где сможешь. Она отпустила меня и поправила мне волосы. Я ненавидел, когда она делала это при людях. Сейчас людей не было, поэтому я позволил. — Иди наверх. Отдохни. Завтра всё не станет проще, но ты хотя бы поспишь. — Сомнительно. — Тогда полежишь и подумаешь о своей ужасной жизни под музыку. — Ты меня слишком хорошо знаешь. — Должностная инструкция. Я забрал покупки и поднялся к себе. Комната встретила меня темнотой. Я включил настольную лампу, сел на пол и высыпал кассеты перед собой.  Плеер смотрел на меня своей трещиной. Я не стал выбирать. После сегодняшнего дня у меня не было сил принимать ещё одно решение, даже если этим решением была старая кассета за пару долларов. Я перемешал их пальцами, закрыл глаза и вытянул одну наугад. На коробке почти стёрлась наклейка. От руки было написано что-то вроде “ночь / дорога / не трогать”. Очень информативно. Почти медицинская карта моей головы. — Ладно, — сказал я. — Удиви меня. Плеер не включился с первого раза. — Даже не начинай. Он молчал. Я вставил батарейки заново, закрыл крышку, ударил сбоку. Аккуратно. Почти с любовью. Плеер щёлкнул, зашуршал, где-то внутри протянулась лента, и в наушниках появился шум. Старый, тёплый, чуть грязный. Как будто кто-то открыл дверь в комнату, где много лет никто не жил, но воздух всё ещё помнил людей. Потом в наушниках заиграла The Cure — Pictures of You. Я знал её. Конечно, знал. Слишком много старых песен жили в моей голове без разрешения. Но сейчас она звучала иначе. Не как музыка из чужой грусти. Не как трек из плейлиста для людей, которые любят красиво страдать у окна. Она звучала так, будто кто-то нашёл мою грудную клетку, открыл её консервным ножом и начал показывать мне всё, что я складывал туда годами. Подсолнухи. Джейс с лепестком в волосах. Его карие глаза в объективе. Гитара. Бар. Кружка с правильным кофе. Пикап. Пляж. Его рука на моей спине. Его “я остаюсь”. Его “спокойной ночи, Сид”. Его пальцы на руле. Его смех. Его усталость. Его идиотская уверенность, что он вернётся. Я лёг на пол. Прямо на ковёр, даже не сняв рубашку. Пол был твёрдый и прохладный.  Любовь не пришла внезапно. Вот что было самым мерзким. Она не вломилась в дверь, не разбила окно, не заорала: “Сюрприз, мудак!” Она была здесь всё это время. Сидела рядом в машине. Смеялась над моими шутками. Подкидывала мне доску для серфинга. Покупала еду. Писала песни. Исчезала со сцены с Джимми и заставляла меня биться головой о собственную ревность. Ложилась рядом в комнате Лео и гладила меня по спине, пока я наконец мог спать. Я просто называл её по-другому. Дружбой. Привычкой. Страхом потерять. Благодарностью. Неловкостью. Тупым подростковым сбоем организма. Всем, чем угодно, только не тем, чем она была. Я закрыл глаза, и песня продолжила играть где-то внутри черепа. Плеер иногда шуршал, будто кассета собиралась сдаться, но потом снова вытягивал звук. Работал, если его любить и слегка бить сбоку. Придурочная техника. Придурочная жизнь. Придурочное сердце. — Блядь, — сказал я в потолок. И это было даже не ругательство. Скорее признание. Я любил Джейса. Всё это время. Любил так давно, что успел привыкнуть и не заметить. Как к шуму океана, если живёшь рядом всю жизнь. Как к запаху кофе по утрам. Как к человеку, который сидит за рулём и делает вид, что просто везёт тебя домой, хотя на самом деле каждый раз вытаскивает тебя туда, где ты ещё живой. Я лежал на полу, слушал The Cure и охуевал. По-настоящему. Без шуток, без защиты, без возможности засунуть это обратно в коробку с кассетами и сделать вид, что нашёл просто старую песню.  Возвратов не было. Женщина из лавки предупреждала.