Возвратов нет

Утро не стало другим. Я почему-то ждал, что оно хотя бы попытается. Что солнце влезет в комнату не той стороной, что воздух будет пахнуть иначе, что пол под ногами станет чуть менее твёрдым или, наоборот, провалится к чертям, потому что я наконец понял то, что нормальные люди, наверное, понимали бы года три назад и без помощи старого плеера, мамы и The Cure. Но нет. Комната была моей комнатой. Шторы висели криво. На стуле лежали штаны, которые я вчера не донёс до корзины с бельём. Бумажный пакет из лавки стоял под столом, как улика того, что вчерашний день был реальностью. Плеер лежал рядом с кассетами, молчаливый и довольный собой. Я посмотрел на него и подумал, что у вещей слишком много власти над людьми. Купил кусок старого пластика — и вот уже лежишь ночью на полу, пытаешься принять, что друг стал твоей любовью, смотришь в потолок и материшься не потому, что больно, а потому что поздно. Или не поздно. Я не знал, что хуже.  Если бы было поздно, всё стало бы проще. Можно было бы сказать себе: поздравляю, идиот, поезд ушёл, рельсы разобрали, станцию снесли. Живи дальше, собирай кассеты, копи на колледж, жди писем с войны и не смей хотеть больше, чем тебе положено, но Джейс ещё был здесь. Он был где-то в этом же городе. Спал или уже проснулся. Пил или только варит свой утренний чёрный кофе. Он никогда не пропускал кофе. Это был его способ дать старт новому дню. Может, он проснулся с неудержимым вдохновением и уже держал гитару на коленях и что-то записывал в свою тетрадь. Может, вообще думал обо мне и планировал, во сколько лучше придти в кофейню.  Я сел на кровати так резко, что закружилась голова. Вот они, побочные эффекты осознания своих чувств. “Может, думал обо мне”. До вчерашней ночи эта мысль не была странной. Я знал, что Джейс думал обо мне постоянно — где я, ел ли, дошёл ли до дома, не убился ли на серфе. Это было нормально. Дружба. Забота. Старший друг, который таскал меня за собой с детства и слишком много знал о моём характере, чтобы оставить без присмотра. Теперь эта мысль изменила форму. Теперь “Джейс думает обо мне” стало не фактом, подтверждаемым сообщениями с вопросами, а дверью, за которой могли оказаться либо всё, либо ничего. Я встал, натянул шорты и футболку для пробежки. Ноги были тяжёлые, как после болезни. В зеркале на меня смотрел всё ещё я, но взгляд был какой-то слишком открытый. Ненавижу, когда люди пишут в книгах, что после важного события герой “видит в зеркале другого человека”. В зеркале всегда ты. В этом и проблема. Хочется увидеть чудовище, пророка, нового себя, кого угодно. А там стоит тот же длинный придурок с взлохмаченными волосами и худым лицом. Только внутри у него всё сдвинулось, но в зеркалах этого уже не показывают.  Я спустился тихо, чтобы не нарваться на маму раньше времени. Вчера она слишком хорошо узнала меня, если это вообще имеет смысл. Я немного злился на неё. Если она поняла все раньше, почему сразу не сказала? Столько времени потеряно впустую! Эта злость вызывала у меня потребность хотя бы полчаса побыть человеком, о котором никто ничего не знает. Пробежка подходила для этого как нельзя лучше.  На улице было влажно и серо. Небо висело низко, будто само не выспалось. Я начал бежать медленно, хотя обычно первые минуты всегда делал вид, что могу обогнать собственные мысли. Сегодня я знал: не могу. Они бегут быстрее. У них длинные ноги и хорошая дыхалка. Любовь. Слово всё ещё не помещалось во мне. Оно было слишком большим и слишком простым одновременно. Как “война”, как “смерть”, как “дом”. Маленькое слово, а внутри — комната без окон, куда можно войти, но никогда не найти выхода. Я пытался дышать ровно, но внутри всё время возникал один и тот же вопрос, который мешал сосредоточиться на дыхании. Может ли Джейс вообще увидеть во мне парня? Не друга, не мелкого Сида, которого он когда-то таскал на руках, не пацана, которому нужно налить правильный кофе, подбросить до пляжа, купить плеер, не дать умереть от собственных мыслей. Не Сида Помнящего, Сида с паникой, Сида с шутками, Сида, который в четырнадцать не хотел доживать до пятнадцати. А парня. Того, кого можно хотеть, кого можно целовать, кому можно посвящать песни не про “людей, которых боишься потерять”, а про желание задержаться губами на шее и быть рядом целую вечность?  Я споткнулся о неровный край тротуара и чуть не упал. — Отлично, — выдохнул я. — Минус одна философская мысль. Философия вообще была опасной штукой. Стоило дать ей палец, она откусывала руку, потом лезла в грудную клетку и начинала переставлять там органы по своему вкусу. Судьба, например. Что это вообще такое? Набор случайных событий, который мы потом называем красивым словом, чтобы не чувствовать себя мухами, бьющимися о стекло? Или всё действительно куда-то ведёт? Если ведёт, то почему так криво? Почему сначала ты годами живёшь рядом с человеком, привыкаешь к его голосу, рукам, запаху, смеху, потом вдруг узнаёшь, что он уезжает на войну, и только тогда твой мозг сообщает: “Кстати, это любовь”. Спасибо, очень вовремя.  Я добежал до маленького сквера, остановился у питьевого фонтана и наклонился. Вода была тёплой и с металлическим привкусом.  Если бы Джейс чувствовал то же самое, разве я бы не понял? Я ведь помню всё. Я помню, как он смотрел на меня после панических атак, лежал рядом в доме Лео и гладил по спине, пока я засыпал, как вчера говорил про места и людей, был рядом во время похорон, хотя сам был выжатый, покупал мне ненужное барахло, потому что понимал, что именно это поможет мне чувствовать себя лучше. Я помню его “по тебе — больше всех” у костра. Помню, как он сказал, что всегда рядом, даже когда ему самому хуже. Помню тысячу мелочей, из которых можно было собрать что угодно, если очень захотеть. Вот в этом и проблема. Если очень захотеть, можно собрать любовь из любого дерьма. Из взгляда, задержанного на секунду, чашки кофе, из фразы “я зайду”, из того, что человек помнит, сколько ложек сахара тебе нужно. Нэнси бы сказала, что я занимаюсь самоистязанием. Кайл сказал бы, что я идиот. Джейс сказал бы, что мне надо перестать забивать голову ерундой и поесть. Мама сказала бы, что я уже всё знаю, просто боюсь. Все они были бы правы, и именно поэтому я не хотел ни с кем разговаривать. Я побежал обратно. Душ не помог. Помогло только то, что вода была холоднее, чем я ожидал, и мозг переключился с моральных на физические неудобства. Я стоял под струями, смотрел на плитку и думал о том, что у судьбы, если она существует, отвратительный характер. Слишком много совпадений, слишком мало инструкций. Мы с Джейсом столько лет ходили вокруг всего этого, как вокруг закрытой коробки. А теперь времени осталось три недели. Нормальные люди за двадцать один день не успевают даже выработать привычку. Нам за двадцать один день предстояло успеть прожить целую жизнь. И я даже не знал, имею ли право хотеть, чтобы в этой жизни было место для поцелуев и объятий. Место для нас, но не как лучших друзей.  Кофейню я открыл ровно в восемь. Джулс не было. Она должна была появиться только завтра ближе к двенадцати, и это было одновременно хорошо и плохо. Хорошо — потому что она бы посмотрела на меня один раз и сразу поняла, что меня ночью переехал грузовик чувств. Плохо — потому что одному работать с восьми до шести было смертельно изматывающим. Когда я вошёл, то окинул взглядом стойку и зал. Всё на месте. Кофемашина. Витрина. Пачки стаканов. Банка для чаевых. Салфетки, которые кто-то снова поставил не туда, будто в мире существовала тайная организация по уничтожению моего порядка. Я включил свет, прогнал воду через кофемашину, достал выпечку, протёр стойку. Руки работали сами. Вот за это я любил работу: она не спрашивала, хочешь ли ты умереть от нежности к лучшему другу. Она требовала, чтобы ты делал то, за что тебе платят ставку. Первый час прошёл почти спокойно. Пара сонных туристов, женщина с ребёнком, мужчина, который попросил “кофе, но не слишком кофе”, за что я мысленно лишил его права голоса на всех будущих выборах. Я улыбался. Говорил “доброе утро”, “ваш заказ”, “хорошего дня”. Всё это получалось автоматически, как будто внутри меня существовала отдельная маленькая кофейная версия Сида, которой было плевать на любовь, войну и будущее. Потом начался офисный поток. Люди из ближайших зданий приходили волнами. Сначала те, кто опаздывал, потом те, кто уже успел прийти на работу и понял, что без кофе не заставит себя работать, потом те, кто решил, что ждать обеда — это слабость, а вот латте и маффин — выбор сильных. К одиннадцати у меня болели ноги. К часу я был готов признать, что человечество — ошибка, но чаевые держали меня в рамках приличия. И всё это время я ждал Джейса. Раньше ожидание было простым. Он обещал приехать — значит, приедет. Если опоздает, я обзову его стариком, который не умеет следить за временем, он скажет, что мне пора научиться вежливости с гостями, мы поссоримся на три минуты и будем жить дальше. Теперь я репетировал. Это было так мерзко, что я пару раз специально наливал молоко медленнее, чтобы занять руки и не думать. “Привет, Джейс”. Нет. Слишком обычно. “О, ты всё-таки явился”. Так бы я сказал, если бы был прежним. “Кофе?” Слишком сухо. Решит, что я злюсь или обижен, начнёт докапываться. “Чёрный, как твоя душа?” Лучше. Но вдруг это звучит слишком весело? Вдруг он поймёт, что я делаю вид, будто ничего не произошло и не изменилось? Вдруг он вообще ничего не поймёт, и я зря страдаю посреди кофейни, пока мужчина в синем галстуке третий раз уточняет, точно ли миндальное молоко миндальное? Я представил, как Джейс входит с гитарой. Как садится у окна. Как я ставлю перед ним кофе. Как он говорит: “Ты странный”. Как я отвечаю: “Ты тоже, но я же молчу”. Как он смеётся. Как я не выдерживаю и смотрю на его рот. Я чуть не перелил сироп. — Простите, — сказал я женщине у стойки. — Всё в порядке, милый. Нет, не всё. Я никогда раньше не представлял с Джейсом совместное время так. Не в смысле “пойдём на пляж” или “послушаем песню”. Это было другое. В моей голове он сидел рядом со мной в машине, и я замечал, как близко его колено. Он лежал на моей кровати поверх одеяла, листал кассеты, а я делал вид, что меня интересуют названия, хотя на самом деле смотрел, как двигаются его пальцы. Это было ужасно. Не само по себе. Само по себе было как раз слишком хорошо. В этом и заключалось преступление. Я не хотел превращать Джейса в фантазию. Он был настоящим. Живым. Уставшим. Упрямым. С гитарными мозолями на пальцах и домом, где слишком часто дрались. Он был человеком, и я знал его тысячу лет, мог угадать любое слово или действие, но никогда не делал этого раньше. Мне это было не нужно. Но теперь… теперь я хранил тайну, о которой он не должен был узнать. И всё равно мозг вытаскивал фантазии снова и снова: подсовывал мне то руку, то голос, то его “Сид” таким тоном, от которого хотелось спрятаться от собственных мыслей. После обеденного аврала кофейня вдруг опустела. Это всегда происходило неожиданно. Минуту назад вокруг шум, стаканы, “можно без пенки?”, “а у вас есть что-нибудь веганское?”, “а почему так дорого?”, а потом — тишина. Оставшиеся посетители сидели далеко друг от друга, будто тоже пережили что-то личное и теперь не хотели даже дышать одним воздухом с людьми. Я протирал стойку, хотя она не нуждалась в этом, когда дверь звякнула. Джейс вошёл с гитарой за плечом и тетрадью в руке. Я знал, что он придёт. Он обещал. Но знать — это одно. Увидеть — совсем другое. В груди что-то коротко сорвалось вниз, как лифт, у которого оборвался трос. — Привет, — сказал он. — Привет. Нормально. Хорошо. Отлично. Я не умер. Он подошёл к стойке. Волосы Джейса были чуть влажные у висков. Футболка простая, с выцветшей надписью какой-то группы. Гитара в чехле. Тетрадь зажата под мышкой. — Выжил? — спросил он. — Офисный обеденный аврал пытался меня уничтожить, но я сильнее людей в рубашках. Джейс улыбнулся. Я тоже. Чуть-чуть. Чтобы не выглядеть слишком обрадованным его появлению. Он заметил. Не улыбку — меру. Джейс вообще слишком многое замечал. — Кофе? — спросил я. — Да. Чёрный. — Удивительно. Я уже начал думать, что ты сегодня закажешь клубничный раф и разрушишь мою веру в мировой порядок. — Ты веришь в порядок мира? — Нет, но мне нравится изображать человека с убеждениями. На этот раз улыбка у него стала шире. Мне стало легче. Но не настолько, чтобы расслабиться. Я сделал ему кофе. Руки знали порядок, и это спасало. Стакан. Кофе. Крышка. Поставить на стойку. Не смотреть на пальцы. Нарушить свой собственный приказ и посмотреть на пальцы. — Ты сегодня тихий, — сказал Джейс. Я поднял глаза. Не “что случилось”. Не “ты в порядке”. Просто заметил. Аккуратно положил факт между нами, как монету. — Я десять часов один на смене, — сказал я. — Во мне умерло всё разговорное. — Сочувствую. — Спасибо. Пожертвования принимаются наличными, едой и отсутствием сложных вопросов. Он задержал взгляд на мне на секунду дольше. — Сложные вопросы отменяются? — На сегодня — да. Джейс кивнул. — Тогда я сяду там. Он показал на дальний столик у стены. Тот самый, где обычно сидели люди, которые хотели, чтобы их никто не трогал. — Пиши свою мрачную лирику, — сказал я. — Попытаюсь. — Если песня опять будет про время, смерть и невозможность удержать момент, предупреждай заранее. Я хотя бы присяду. Он посмотрел на меня уже почти весело. — А если про кофе? — Тогда я потребую процент. Джейс ушёл к столику, снял гитару, достал тетрадь. Я сделал вид, что меня очень интересует витрина. На самом деле я смотрел на его отражение в стекле. Это было жалко, но не так жалко, как смотреть прямо. Он писал минут сорок. Иногда зачёркивал. Иногда тихо перебирал струны, так осторожно, что звук едва доходил до моих ушей. В кофейне всё ещё оставались двое посетителей: девушка с ноутбуком у окна и парень в наушниках, который листал телефон с лицом человека, уже смирившегося с собственной судьбой. Я обслужил ещё нескольких людей. Девушка ушла, парень в наушниках тоже. Колокольчики звякнули два раза, и мы остались одни. Джейс поднял голову. — Сид. Я стоял за стойкой и считал крышки. Просто потому что надо было делать вид, что я очень деловой. — М? — Хочешь послушать? Сердце сразу ускорило бег. Такой же предатель, как моё лицо. Знало, что я люблю песни Джейса. Сразу начинало вилять хвостом и подпрыгивать, как собака, которую позвали на прогулку. — Это опасный вопрос. — Почему? — Потому что если плохо, мне придётся соврать, а я сегодня не в форме. — Ты всегда врёшь плохо. Я вытер руки о полотенце и вышел из-за стойки. Сел за ближайший столик, не слишком близко. Нужно было расстояние. Между мной и Джейсом. Между мной и гитарой. Между мной и всем, что он мог сейчас спеть. — Играй, — сказал я. — Я готов страдать. — Это не очень обнадёживает. — Ты знал, на что шёл.  Джейс усмехнулся, опустил взгляд на тетрадь, потом перестал смотреть в неё. Пальцы легли на струны. Первые аккорды были тихими, неровными, будто музыкант не до конца знал, насколько удачно текст ляжет на музыку. Голос у Джейса сначала тоже был осторожным, тихим. Так он пел только для своих. Для меня. Я понял это и сразу пожалел. Понимание в последнее время приносило мне одни проблемы.  Я помню двор, гараж и дым, Кривой забор и старый мяч. Ты был упрямым и смешным, И прятал страхи, как силач. Я помню, как костёр шипел, Ты кашлял, злился, но терпел. Я делал вид, что всё умел, Хотя за нас двоих горел. Пока ты рядом — я дышу, Пока ты рядом — я живой. Я ухожу, но не прошу Тебя идти в огонь со мной. Пока ты рядом — всё не зря, Пока нас держит этот дом. Я не скажу тебе нельзя. Я просто спрячу это в гром. Ты собирал из дней музей: Кассеты, фото, лепестки. А я смеялся всё сильней, Чтоб не дрожали кулаки. Я был бы ближе, если б мог. Не только старший. Не броня. Но если я уйду в песок, Не падай следом за меня. Пока ты рядом — я молчу. Пока ты рядом — я держусь. Я ухожу, но не хочу. Я ухожу, но я вернусь. Последний аккорд оборвался. Как будто Джейс не закончил песню, а просто не смог продолжать. Я сидел неподвижно. В кофейне шумел холодильник. Где-то за окном проезжали машины. Колокольчики молчали.  Песня была не признанием. Если бы он спел: “Сид, я люблю тебя”, я бы, наверное, умер на месте, потом воскрес, попросил повторить и снова умер, но он не спел. Он обошёл это место, как обходят яму на дороге. Достаточно близко, чтобы заглянуть вниз, но недостаточно, чтобы упасть.  Я молчал и смотрел на свои руки. — Ну? — спросил Джейс. Голос у него был нервный, а ещё он тряс ногой.  — Ты хочешь, чтобы я сказал что-то умное? — Не обязательно. Я хочу, чтобы ты сказал правду.  Я выдохнул и провёл ладонью по лицу. Если бы он знал правду, то мы бы сейчас не разговаривали. Может, он разочаровался бы во мне. Сказал: «Это тебе кажется» или что похуже.  — Это... очень хорошая песня, Джейс. Правда хорошая. Не потому что я твой друг и самый преданный фанат и мне по статусу положено одобрять даже если ты начнёшь петь про кофейную пенку. Она... — я замолчал, потому что нельзя было быть честным и врать было нельзя. Впервые в диалоге с Джейсом мне приходилось подбирать правильные слова.  — Она как ты, — сказал я наконец. — Немного печальная, чуть-чуть с надеждой, мольбой, нежностью. — Это комплимент? Я встал, потому что сидеть стало трудно. Прошёл к стойке, взял полотенце, положил обратно. Бесполезное действие. Великое достижение человеческой эволюции: когда нервничаем, мы переставляем вещи с места на место. — Когда мы были мелкими, — начал я и сам удивился, куда меня несёт, — ты однажды пытался научить меня разводить костёр без спичек. — Пытался? — Джейс опустил гитару на колени. — Мы оба знаем, что чуть не сожгли лес. — Ты слишком сильно дул. — Я был ребёнком. — Ты был ураганом на ножках. Я почти улыбнулся. — Я тогда думал, что ты знаешь всё. Ну, не математику, конечно, с домашкой всегда приходилось идти к отцу, но всё важное. Как развести костёр, как залезть на дерево и не свалиться головой вниз, как стоять на доске, как не бояться темноты, как сделать вид, что ты не боишься, даже если страшно и колени дрожат. Джейс слушал, не перебивая. Смотрел мне прямо в глаза и от этого хотелось спрятаться, потому что отвести взгляд я не мог. — Ты пытался научить меня играть на гитаре, — продолжил я. — Это было ужасно. — У тебя пальцы не слушались. — У меня всё не слушалось. Это часть моего неуклюжего шарма. Не перебивай мой трогательный монолог, в последний раз я выдавал такой два года назад. Я вздохнул, набирая побольше воздуха.  — Ты давал мне слушать песни первым. Даже те, которые потом выкидывал. Покупал мне всякое барахло. Диски, кассеты, пластинки, плееры, наушники. Ты понял, что я люблю это дерьмо даже раньше меня. Ты... — я сглотнул. — Ты всегда почему-то знал, что мне нужно, раньше меня. В горле немного запершило, пересохло. Комок подступающих слёз мешал ровно дышать, но я продолжал говорить, потому что делал это с мыслью «сейчас или никогда». — Я благодарен тебе за это. За всё. За то, что защищал меня, когда я был мелким, за то, что не бросил, когда я хотел умереть. За то, что тащишь меня куда-то сейчас, когда сам должен думать только о себе. Ты мог бы проводить этот месяц с кем угодно. С пацанами, с девчонками, с нормальными людьми, которые не превращают каждый день в драму и репетицию похорон. А ты всё равно... Ты всё равно в основном со мной. Джейс сидел очень тихо. Гитара лежала у него на коленях, ладонь всё ещё касалась струн, но он не двигался. — Я это ценю, — сказал я. — Правда. И я, кажется, только теперь понял, как именно буду скучать. Не так, как люди говорят “буду скучать” и потом просто иногда вспоминают. Я буду скучать в одиночестве, ждать твоих писем, твоих звонков, если они вообще будут, и, наверное, ненавидеть каждый день, когда ничего не приходит. Но я буду ждать, пока ты не вернёшься. Я замолчал, и кофейня накрылась звенящей тишиной. Джейс встал. Я не успел даже понять, что он собирается сделать. Он подошёл, положил гитару на стул рядом и обнял меня так крепко, что у меня вылетел воздух из лёгких. Его рука легла мне на затылок, пальцы зарылись в волосы. Джейс прижал меня к себе, и я на секунду забыл, как стоять. Колени подкосились и я уткнулся носом ему в плечо. Футболка пахла улицей, потом, деревом, чем-то знакомым. Я знал, что это запах тела Джейса, потому что уже чувствовал его в доме Лео.  Джейс гладил меня по голове. Медленно. В этом прикосновении было слишком много всего, и ни одно слово не подходило, чтобы описать это ощущение.  — Я тоже буду скучать, — сказал он тихо. Я не ответил, потому что новая волна открытий снесла все слова. Вот что значит скучать. Это значит тосковать по ежедневным вещам, а не по большим событиям. По взглядам, рукам, походке, внезапным или не очень визитам в кофейню, по шуткам и по смеху. По всему тому из чего и состоит целый человек.  Его пальцы чуть сильнее сжали мои волосы, потом отпустили. Мы стояли так ещё несколько секунд, и я почти поверил, что мир может подождать и дать мне ещё немного времени, чтобы собрать себя заново.  Колокольчики над дверью зазвенели так громко, что я вздрогнул. — Ой, простите, — на пороге стояла девушка. — Вы работаете? Я отстранился так быстро, будто нас поймали за преступлением. Объятия не запрещены законом. К сожалению, чувства тоже. — Да, — сказал я, поправляя футболку. — Работаем. Джейс отступил к своему столику, взял гитару и сел. Лицо у него было спокойное, только уши чуть покраснели. Или мне показалось. Неважно. Я записал это в память, потому что был больным человеком. До закрытия оставалось ещё пару часов. И Джейс остался. Сначала просто сидел, дописывал что-то в тетради. Потом в кофейне появились люди. Несколько парней, две девчонки, потом ещё компания с пляжа. Кто-то узнал Джейса. Вернее, сначала спросили, не он ли играет в Kill Fish, потом одна девушка сказала, что видела его в баре, потом кто-то попросил “ну сыграй что-нибудь”. — Это кофейня, а не бар, — сказал я. — То есть акустика хорошая, — ответил один из парней. — Ты просто завидуешь таланту, — сказал Джейс. Я посмотрел на него. — Я варю кофе, а тем, кто оставляет чаевые ещё и рисую на нём пенкой. Это высшая форма искусства. — Спорное заявление. — Ты сегодня много споришь с моими заявлениями. — Они сами напрашиваются. Люди засмеялись. Я закатил глаза, но внутри стало теплее. Это было почти как раньше. Только теперь каждое “почти” имело свое “но”.  Джейс всё-таки начал играть. Не ту новую песню. Что-то более лёгкое, старое, из тех, что он часто исполнял в баре. Гитара заполнила кофейню мягко, ложась на столы, витрину, кофемашину, на мои руки, пахнущие сиропом и молоком. Парни и девчонки собрались вокруг него. Кто-то снимал видео. Одна из девушек — светловолосая, в коротком топе и с таким уверенным лицом, будто ей в жизни редко отказывали, — держала телефон почти у самого лица Джейса. — У тебя есть канал? — спросила она. — Нет. — Почему? — Потому что я старый. — Тебе сколько? — Достаточно, чтобы не заводить канал. Она рассмеялась. — Дай номер. Я скину тебе видео. И, может, как-нибудь встретимся? Ты красивый. Я стоял у кофемашины, держал в руке пустой стакан и почувствовал, как внутри всё сжалось. Даже ревность сейчас ощущалась иначе. Не волной злости, смывающей всё на своем пути, не бессмысленной и пустой. Она просто сжимала все внутренности в кулак и с каждой секундой усиливала хватку.  Джейс поднял взгляд. На меня. Прямо на меня. — Не получится, — сказал он. Девушка не сразу поняла. — Почему? Он всё ещё смотрел на меня. Улыбка у него была маленькая, почти виноватая, или я опять фантазировал. — Сердце занято. Стакан в моей руке хрустнул, потому что рука сжалась раньше, чем я успел ее остановить.  Девушка протянула “ооо”, парни засвистели, кто-то спросил, кто счастливица. Джейс только пожал плечом и снова взял аккорд, будто ничего не произошло. А я стоял за стойкой с помятым стаканом и думал, с каких пор всё так перевернулось? Неужели мое осознание повлияло и на Джейса? Может он даже тут был в моей голове? Хотя, чего я ожидал, после стольких странных вещей, произошедших между нами за последнюю неделю?  Закрытие пришло медленно. Люди разошлись, оставив после себя пустые стаканы, крошки, несколько монет и пару видео в социальных сетях.  Я закрыл кассу, сделал себе очень сладкий латте, Джейсу — чёрный кофе, а потом вымыл кофемашину и протёр столы. Джейс помогал молча: собирал стаканы, поднимал стулья, выносил мусор, хотя я пару раз сказал, что не надо. — У тебя нет трудового договора, — сказал я. — У меня есть руки. — Это слабый юридический аргумент. — Зато практичный. Я не стал спорить. Сил не было. Когда я наконец запер дверь, на улице уже темнело. Воздух был тёплым, но не испепеляющим, как днём. Джейс стоял рядом с пикапом, закинув гитару на заднее сиденье. — Поедем? — спросил он. — Давай пройдёмся. Он чуть удивился. — Пешком? — Я слышал, люди иногда так делают. Используют эти штуки, как их там... Ноги.  Джейс кивнул и закрыл машину.  — Утром тебе открывать? — Да. Надо быть здесь рано. Потом дождаться Джулс до двенадцати. — Значит, машина пусть тут стоит. — Ты уверен? —  С ней случались вещи похуже, чем ночь не у дома. — Например, твоё вождение? — Например, твоё чувство юмора. Мы пошли вдоль улицы, потом свернули в сторону тихих кварталов. Город после рабочего дня выглядел уставшим и сонным. В окнах горел свет, где-то пахло жареным мясом, кто-то поливал газон, дети спорили у велосипеда, собака тянула поводок так, будто знала направление лучше хозяина. Мы разговаривали мало. И это было хорошо. Не всё молчание требует спасения. Некоторые молчания нужно просто не трогать, иначе они рассыплются и окажется, что внутри были слова, к которым ты не готов. Иногда Джейс спрашивал, не устал ли я. Я говорил, что нет. Он не верил, но не настаивал. Я спросил, почему он пришёл с гитарой. Он сказал, что дома писать невозможно. — Джон? — спросил я. Джейс сделал глоток кофе. — В том числе. Я не стал продолжать. Вечерняя прогулка не место для таких разговоров. Мы шли около часа. Может, полтора. В какой-то момент ноги начали ныть, но это было даже приятно. Рабочая усталость смешалась с прогулочной, и мысли чуть отступили. К моему дому мы подошли уже в темноте. Мама возилась на лужайке с садовыми ножницами и маленьким фонариком, который стоял прямо в траве. Она иногда делала так: выходила “на десять минут” поправить цветы, а потом проводила там час. — Вы поздно, — сказала она. — Я работал до шести, а потом меня заставили гулять, — сказал я. — Заставили? — Джейс посмотрел на меня. — Я преувеличиваю. — То есть врёшь. — Это грубое слово для невинного преувеличения. Мама улыбнулась и выпрямилась. — Джейс, заходи. Чай будете? Я сразу посмотрел на него. Он мог отказаться. Наверное, должен был. У него был свой дом, гитара в машине, родители, которым, скорее всего, было плевать, где он, пока он не мешает их скандалу. — Если не поздно, — сказал он. — Для чая не бывает поздно, — ответила мама. В доме пахло пылью после жаркого дня и мамиными свечами. Мы разулись, прошли на кухню. Я поставил наши пустые стаканы у раковины и сел на свой обычный стул. Джейс сел рядом, мама заварила чай, достала печенье и тарелку с чем-то, что выглядело как пирог. — Это вчерашний? — спросил я. — Это домашний. — Я не спросил, где он родился. — Сид. — Всё, понял. Не выпендриваюсь. Джейс тихо рассмеялся. Мама поставила перед ним чашку. — Как ты, Джейс? Он взял чашку обеими руками. Не сразу ответил. — Нормально. Мама села напротив. — Я не про сегодня. Вот за что я её любил. Она умела открывать двери без скрипа. Просто раз — и ты уже в комнате, куда не собирался входить. Джейс посмотрел в чай. — Я не знаю. Я замер. Обычно он отшучивался. Или говорил, что всё под контролем. Или злость вылезала первой, как собака из-под забора. Сейчас ничего такого не было. Только усталый парень на нашей кухне, с чашкой в руках и лицом человека, который слишком долго старался казаться сильным.  — Иногда думаю, что сделал глупость, — сказал он. — Потом возвращаюсь домой и понимаю, что нет. Или что да, но других вариантов всё равно не было. Мама слушала спокойно. Не жалела его взглядом. Это было важно потому что Джейс плохо переносил жалость. — С родителями всё так же? — спросила она. Он кивнул. — Хуже. Джон пьёт больше. Мама то выгоняет его, то сама просит вернуться, потому что боится оставаться одна. Позавчера он разбил стекло в кухонной двери, швырнул бутылку. Я порезал палец, пока убирал. — Он повернул ладонь. У основания большого пальца был тонкий порез, уже затянувшийся. — Она сказала мне, что я эгоист, если уеду. Потом через час сказала, что правильно делаю, потому что хотя бы один из нас должен выбраться. Он усмехнулся. Без радости. — Я уже не понимаю, где её слова, а где страх. Мама долго молчала. — Страх часто говорит чужим голосом. Джейс поднял взгляд. — Да. — А ты сам? Без её страха, без Джона, без денег. Ты веришь, что вернёшься? Он посмотрел на чашку. Потом на меня. Я не отвёл взгляд, но готовился услышать худшее. — Верю, — сказал он. — Иначе я бы не смог уехать. Я знаю, что, может, всё это глупость. Что я подписал контракт, влез в дерьмо, из которого выбираются не все. Но я должен верить, что не зря. Что вернусь. Куплю дом. Заберу маму, если она захочет. Или хотя бы перестану быть человеком, который каждый вечер ждёт, когда внизу начнётся драка. Он говорил тихо. Без пафоса. Так, будто каждое слово приходится доставать руками из места, где темно и грязно. Из места, куда никто никогда не входил раньше, кроме него самого.  — Я не хочу жить как Джон, — добавил он. — Не хочу проснуться в сорок и понять, что всё, что у меня есть, — бутылка, злость и люди, которые боятся моих шагов. Я лучше пойду туда, где страшно, но все называют это войной, чем останусь там, где страшно каждый день и все называют это семьёй. У меня заболело горло. Мама протянула руку и накрыла его пальцы ладонью. Так же, как вчера мои. — Ты не обязан быть сильным всё время, — сказала она. — Сид тоже так считает? — Джейс едва заметно улыбнулся.  — Сид считает, что ты упрямый, травмированный придурок с комплексом героя. Но ещё Сид считает, что ты пытаешься выжить как умеешь. — Почти комплимент, — сказал он. — Не привыкай. Мы сидели на кухне долго. Чай остывал, пирог исчезал, часы на стене подбирались к полуночи. Мама рассказывала какую-то историю про соседку, которая перепутала удобрение с кормом для кошки, я слушал вполуха, Джейс иногда смеялся. Когда стрелка перевалила почти к двенадцати, мама посмотрела на часы и покачала головой. — Джейс, оставайся у нас. Я постелю в гостевой. — Не хочу напрягать. — Ты не напрягаешь. — Я привык быть дома, это не то, за что стоит переживать. Я вспомнил про Джона, про разбитое стекло, про его порез у большого пальца. — Останься, — сказал я.  — Утром всё равно вместе пойдём к кофейне, — добавил я. — Твоя машина все равно там. — Хорошо. Спасибо. — Джейс кивнул. — Вот и отлично, — сказала мама. — Сид, дай ему что-нибудь переодеться. Я постелю. Я чуть не сказал, что у меня нет ничего подходящего, но потом вспомнил, что Джейс уже носил мои вещи раньше, когда оставался после пляжа или попадал под дождь. Моя футболка на нём — обычное дело. Раньше, но теперь я представлял его в своей футболке и испытывал слишком тёплые чувства.  Мы поднялись наверх. Я достал из шкафа старую футболку, которую давно не носил, потому что она села после стирки. Джейсу она должна была подойти, разве что чуть узковата в плечах. Кроме футболки я дал ему полотенце.  Джейс поблагодарил за вещи и пошёл в ванную.  Я закрыл дверь своей комнаты, прислонился к ней спиной и только тогда позволил себе выдохнуть. Джейс остаётся ночевать. В гостевой. Не у меня. В гостевой. Через стену. В моём доме. В моей футболке. Я посмотрел на потолок. — Господи, — сказал я тихо. — Ты издеваешься? Ответом было молчание, а молчание — самый явный знак согласия.  Я переоделся в старую футболку, лёг на кровать, потом сразу встал, потому что в комнате было слишком тихо. Тишина делала мысли громче. Я подошёл к магнитофону, стоявшему на полке, и начал перебирать кассеты. Я выбрал не сразу. Сначала поставил R.E.M. — Nightswimming. Потом The Cure — Pictures of You, потому что, видимо, не умел вовремя остановиться. Потом Mazzy Star — Fade Into You. Потом The Smiths — Please, Please, Please Let Me Get What I Want. Получился плейлист человека, которому надо запретить оставаться наедине с музыкальной коллекцией после полуночи. Я сделал звук негромким, но так, чтобы песня не пряталась. Лёг на спину, закинул руку за голову и начал подпевать почти шепотом. Подпевал не словам, а в основном мелодии и то, только тем кускам, которые хорошо знал. В комнате было темно, футболка задралась на животе, но мне было лень поправлять, ноги устали, голова гудела, в голове я все еще пытался упорядочить день: песня Джейса, его “сердце занято”, мамино “оставайся”, наши игры в гляделки на протяжении всего дня.  На второй песне в дверь тихо постучали. Я резко сел. — Да? Дверь приоткрылась, и Джейс заглянул внутрь. На нём была моя старая футболка, трусы и всё. Не помню, чтобы мы договаривались ходить друг к другу в гости без штанов. Я очень быстро переместил взгляд с его трусов наверх. — Ты решил добить меня музыкой? — спросил он. — Это называется культурное развитие. — Это называется “плейлист человека, который красиво страдает у окна”. — Я лежу на кровати. — Незначительные детали. Он вошёл и прикрыл дверь. Не до конца. Полоска света осталась.  — Тебе мешает? — спросил я. — Нет. Просто стало интересно, кто умирает. — Судя по твоим комментариям, моя репутация. Джейс сел на край кровати. — The Cure после полуночи, — сказал он. — Смело. — Я сложный человек. — Ты драматичный.  — Сложные люди часто драматичны. Так говорит наука. — Какая? — Та, которую я только что придумал. Он улыбнулся. Музыка тихо играла между нами. На секунду стало почти легко. Потом я вспомнил, что он сидит на моей кровати в моей футболке и трусах, а я лежу в трусах и футболке, и лёгкость покинула пространство.  — Ты спать собирался? — спросил я. — Пытался. — Гостевая плохая? — Нормальная. — Тогда что? Джейс посмотрел на свои руки. На пальцы, на ногти, на маленький порез у большого пальца. — В доме Лео я выспался лучше, чем за последний месяц. — Я тоже, — быстро сказал я. — Правда? — Он поднял взгляд. — Угу. Без кошмаров. Без того, чтобы просыпаться каждые полчаса и проверять, где я. Это было... странно. — Хорошо странно? — Странно, но хорошо, да. — Я пожал плечами. Джейс медленно кивнул. Мы помолчали. The Smiths начали петь что-то своё, очень подходящее для людей, которым проще общаться взглядами. Я посмотрел на магнитофон, потом на Джейса. — Можешь остаться, — сказал я. — Здесь? — Угу. — Сид. — Что? — Ты уверен? Нет. Да. Возможно. Если я сейчас скажу “нет”, то всю ночь буду жалеть и думать, что было бы, если бы я сказал “да”, и сойду с ума примерно к трём. — Да, — сказал я. Он смотрел на меня долго. Потом встал, выключил магнитофон. — Эй. — Если я останусь, ты не будешь всю ночь подпевать чужим страданиям. — Это цензура. — Это забота о психике. — Моей? — Моей. Он лёг рядом. Не так, как у Лео. Там всё случилось как-то само, на фоне усталости, чужого дома и общей боли после пережитых похорон. Здесь была моя кровать, моя комната, наша тишина. Мы оба были без штанов, и этот факт старался занять в моей голове слишком много места. Я лёг на бок, спиной к стене. Джейс — рядом, лицом ко мне. Между нами сначала оставалось небольшое расстояние. Я смотрел на край его футболки. Потом он протянул руку и осторожно коснулся моих волос. — Можно? Я кивнул. Пальцы вошли в волосы у виска. Медленно. Я закрыл глаза раньше, чем успел подумать, что это выдаёт то, насколько мне приятны его прикосновения. — Джон снова устроил? — спросил я. Джейс гладил мои волосы. — Вчера вечером. После того как отвёз тебя. Я приехал, а он сидит на кухне и говорит маме, что я трус. Что настоящие мужики не бегут на войну за деньгами, а остаются дома и держат семью. — Серьёзно? Это слова человека, который держит семью в страхе бутылкой? Джейс коротко выдохнул. — Я сказал примерно то же самое, только похуже. — Горжусь тобой. — Не надо. Потом он встал, мама начала кричать, я встал между ними. Всё как всегда. Я открыл глаза. — Он ударил тебя? — Нет. Не успел. Я толкнул его раньше. — Он упал? — На стул. Стул сломался. Мама сказала, что я такой же, как он. — Ты не такой. — Я почти физически ощущал, как больно ударили по Джейсу слова матери.  — Знаю. Он сказал это слишком быстро. Я приподнялся на локте. — Нет, посмотри на меня. Джейс посмотрел. В темноте его глаза были почти чёрными. — Ты не такой, — повторил я. — Ты злишься. Ты можешь быть резким. Ты иногда думаешь, что если полезешь в самое страшное место, то это будет доказательством силы. Это всё очень тупо, кстати. Но ты не Джон. Ты не бьёшь слабых, чтобы почувствовать себя большим. Ты не делаешь больно ради власти. Ты всегда встаёшь между злыми сильными и запуганными слабыми, даже когда не должен. Он долго смотрел на меня. Потом отвёл взгляд. — Ты говоришь как взрослый. — Сам в шоке. — Непривычно. — Не порть момент. Он снова коснулся моих волос. Я лёг обратно. — Мама потом плакала, — сказал он. — Сказала, что боится за меня. Что если я уеду, она останется с ним одна, а если останусь, то неизбежно стану им.  — Она боится. — Знаю. — Это не значит, что ей нужно переложить всю ответственность на тебя. — Тоже знаю. — Но всё равно перекладывает. — Угу. Я не знал, что сказать. Раньше в таких местах я бы выдал что-нибудь про то, что Джону нужно подарить билет в один конец на дно болота, а его матери — инструкцию по эвакуации из собственной жизни. Но сейчас шутки показались неуместными, тупыми и жалкими. Сейчас Джейсу не нужно было моё чувство юмора, ему нужна была опора. Я осторожно положил руку ему на талию. Сначала просто положил. Потом понял, что сделал, и хотел убрать. Но Джейс не напрягся, не отодвинулся. Его пальцы всё ещё гладили мои волосы. Тогда я оставил. Через какое-то время ладонь сама двинулась по его боку. Очень медленно. Будто я не гладил, а проверял, настоящий ли он. Рёбра под футболкой, тёплая кожа через тонкую ткань. Спина, потом снова бок. Я делал это почти неосознанно, пока не понял, что делаю. А когда понял, то сразу начал молиться всем богам.  Пожалуйста, только не встань. Пожалуйста. Не сейчас. Не когда он здесь, не когда у нас был разговор о его проблемах. Не превращай это в биологию, Господи, я и так еле вывез сегодняшний день. Тело, как всегда, отнеслось к моим просьбам с неуважением.  Я замер. Джейс, кажется, тоже. Потому что у него тоже встал. Я почувствовал это не сразу. Сначала только тепло его тела стало слишком явным. Потом движение — почти незаметное, когда он чуть повернулся. Потом твёрдость, которую невозможно было списать на складку ткани, потому что я не настолько идиот. Меня залило жаром от лица до живота. Вот и всё. Сейчас он встанет, скажет что-нибудь, рассмеётся, спросит, что со мной и уйдёт. А я умру от стыда и от ощущения, что всё испортил. Утром мама найдёт моё холодное тело и очень расстроится, потому что простыню придётся стирать. Но Джейс ничего не сказал. Он просто продолжил гладить меня по волосам. Дыхание у него стало чуть глубже, но он не отодвинулся. Не сделал вид, что ничего не происходит, а просто лежал рядом. Как будто стояк — не конец света. Как будто это просто реакция тела на ночь, близость, двух парней в одной кровати. На неловкость, которая не обязана разрушать всё, к чему прикасается. Я очень осторожно выдохнул. — Сид? — тихо спросил он. — М? — Всё нормально. Я закрыл глаза. — Я ничего не говорил. — Ты перестал дышать. Он чуть улыбнулся. Я почувствовал это не лицом, а тем, как его грудь дрогнула рядом. Мы лежали так долго. Его рука в моих волосах. Моя ладонь у него на спине. Его сердце где-то рядом. Моё — слишком громкое, но уже не такое испуганное. — Сид, — сказал он через какое-то время. — М? — Спасибо. За то, что сказал про Джона. — Это правда. — Всё равно. — Ты не обязан становиться им только потому, что он твой отец. И не обязан доказывать, что ты не он, уходя туда, где тебя могут убить, — добавил я тише. Вот это было слишком близко к главному. На секунду он перестал гладить мои волосы, но потом продолжил.  — Я знаю. — Правда? — Пытаюсь знать. Я кивнул ему куда-то в грудь. Усталость накрывала медленно, как прилив. Тело наконец поняло, что день закончился, что можно не решать всё сейчас, не признаваться, не просить остаться навсегда, не думать о будущем.  — Ты завтра пойдёшь со мной? — спросил я. — В кофейню? — Угу. — Пойду. Машина же там. — Очень романтичная причина. — А ты хотел романтичную? Я не хотел отвечать, потому что это бы снова заставило вернуться к тому, с чего начался сегодняшний день. С построения плана о том, как не спалиться и выглядеть нормальным.  — Спи, Сид. Я хотел сказать, что я не ребёнок, что он сам спи, но не ответил. Я просто придвинулся чуть ближе. Последнее, что я помнил чётко, — его пальцы в моих волосах и тепло его тела под моей ладонью. Потом сон начал забирать меня. Уже на границе, там, где мысли распадаются, а реальность становится мягкой, мне показалось, что я услышал его голос.  — Я люблю тебя, Сид. Пауза. — Больше, чем можно и очень давно. Надеюсь, ты простишь меня за это.  Я не мог открыть глаза, потому что усталость запечатала их слишком крепко. Пошевелиться я тоже не мог, сон уже держал меня за плечи, как вода держит тело, когда ты перестаёшь бороться. — Я буду скучать, — прошептал Джейс. — Я так боюсь тебя потерять. И боюсь, что ты потеряешь меня. Его губы, кажется, коснулись моих волос. Или это тоже показалось. Я провалился в сон окончательно. Раз времени слишком мало, пусть оно разбирается само. Я не был готов ни к чему, что ждало впереди.