Возвратов нет

Я проснулся от верещания будильника, но двигаться не хотел. Просто лежал и ждал, пока он заткнётся сам. Удивительно, но он замолчал. Вот тут я и вспомнил, что Джейс, наверное, всё ещё здесь. — Никогда не поверю, что ты не проснулся от будильника. Доброе утро. Голос Джейса стал отличным подтверждением его присутствия. — Доброе утро. Я хотел притвориться мёртвым. — Кофейня сама себя не откроет. Меня расстроил его спокойный тон. Расстроило, что разговор получился таким, будто ничего не произошло. Наверное, когда между вами целая гора недосказанности и намёков, утром всегда приходится делать вид, что ничего не произошло. Я повернул голову. Джейс сидел на краю кровати, уже в своей футболке. Он выглядел спокойным и собранным, как будто это не он лежал ночью рядом со мной, гладил меня по волосам и, возможно, сказал те самые три слова. — Ты давно не спишь? — спросил я. — Минут двадцать. — Почему не разбудил меня пораньше? — У тебя рабочий день. Двадцать минут сна в нём точно не лишние. Мы замолчали, и воздух стал похож на перетянутую струну. С одной её стороны стоял я, с другой — Джейс. У нас уже были две странные ночи на двоих, но каждое утро мы делали вид, что оно обычное. Одно неверное слово, взгляд, жест — и струна порвётся. Ударит, поранит или вообще убьёт одного из нас. Или обоих. Мне одновременно хотелось и не хотелось поговорить о том, что с нами происходит. Хотелось, потому что вариться в собственном соку было малоприятным занятием. А не хотелось, потому что я ненавидел взрослые разговоры. — Я пойду умоюсь, — сказал Джейс. — Угу. Он вышел, и я ещё пару секунд смотрел на дверь. Вот так, значит. Умыться, позавтракать, открыть кофейню. Рутина, в которой теперь было сложнее умещать свои чувства и невысказанные вопросы. Хотелось догнать его в коридоре, схватить за плечо и спросить: “Ты это сказал?” Но от одной мысли всё внутри меня съёживалось. Он скажет “да” — и я умру. Скажет “нет” — и я умру ещё сильнее. Чтобы прервать внутренний монолог, надо было переходить к действиям. Поэтому я встал и пошёл в ванную. Из зеркала на меня смотрел человек, который воевал с собственными демонами. Волосы торчали в разные стороны, на щеке — отпечаток подушки. Вот вам и магия утра. Видимо, мы слишком долго не подавали признаков жизни, потому что мама крикнула откуда-то снизу: — Мальчики, завтрак на столе. Шевелите ногами, а то опоздаете в кофейню. На кухне вкусно пахло тостами и кофе. Мы с Джейсом вышли к лестнице почти одновременно, но я пропустил его вперёд. Он всё-таки гость. — Доброе утро, котик, — сказала мама и тут же посмотрела на Джейса. — Доброе утро, Джейс. — Доброе утро. Спасибо, что разрешили остаться. — Приходи ещё, если понадобится. Я едва не пролил кофе, который как раз начал наливать в кружки. Мама озвучила своё несвоевременное приглашение спокойно, как будто не знала, что её ребёнок горит в огне собственных чувств. Я скривился, когда последняя фраза мелькнула в голове. Какого хрена эти двое такие спокойные, а я король драмы? — Спасибо, — Джейс коротко кивнул моей маме. Он сказал это тихо, но в голосе отчётливо слышались тоска и благодарность. И мама тоже это услышала. Конечно, услышала. Она вообще слышала всё, что не говорилось вслух, а потом делала вид, что ничего не происходит. — У тебя смена до двенадцати? — спросила она меня. — Да. Джулс придёт и сменит. — Хорошо. — После работы, может, серфинг? — Джейс посмотрел на меня поверх кружки. Я замер. Серфинг. Вода, доски, песок. Джейс рядом. Никаких тесных комнат и узких кроватей. Только то, что вдыхало жизнь в нас обоих. То, чем мы любили заниматься больше всего на свете, особенно вместе. — У тебя доска в машине? — спросил я. — Нет. Заедем после работы, заберём твою, мою и поедем. — Одобрено. Он кивнул, и я почувствовал, как натяжение струны между нами ослабло. Будто мы оба нашли маленький мост между вчера и сегодня, по которому можно пройти, не сорвавшись в пропасть.  До кофейни мы дошли пешком. Его пикап всё ещё криво стоял у обочины. Кофейня встретила нас звоном колокольчиков, и я привычно поморщился. — Когда-нибудь я их сниму и уничтожу. Разложу на атомы. — Не снимешь. — Почему все так уверены? — Потому что тогда тебе придётся найти новый предмет для ненависти. — Найду. У меня талант. — Не сомневаюсь. Я включил свет и прошёл за стойку. Кофейня просыпалась медленно: лампы мигнули, витрина отразила моё лицо, кофемашина глухо заурчала, как зверь, которому тоже не нравилось вставать раньше двенадцати. Джейс, не задавая вопросов, начал снимать стулья со столов. — Ты всё ещё не сотрудник, — сказал я. — Подай жалобу. — Некому. Хозяин — сварливый старик, и я не хочу его видеть. Первые посетители пришли быстро. Две женщины из офиса напротив, старик с любовью к американо, пересказывающий статьи из утренних газет, девушка в очень ярком розовом костюме. Я принимал заказы, взбивал молоко, считал сдачу и пытался не смотреть на Джейса каждые три секунды. Получалось плохо. Он сидел у дальнего столика и снова что-то записывал в свою тетрадь. Иногда делал глоток кофе, глядя в окно, иногда смотрел на меня. И каждый раз, когда я ловил его взгляд, в голове начинался полный бардак. Я снова вспоминал ночь, узкую кровать, его пальцы в моих волосах и те три слова, которые он, возможно, сказал, пока я почти спал. Я старался не думать о том, как завязать разговор об услышанном ночью. Чувствовал себя мошенником, который подслушал то, что не должен был. Но, как это всегда бывает, чем больше стараешься не думать, тем хуже получается. К десяти я уже два раза перепутал крышки, один раз чуть не поставил латте вместо капучино и сказал женщине “здравствуйте” вместо “до свидания”. Женщина посмотрела на меня с сочувствием. Неприятно, когда незнакомые люди угадывают твоё внутреннее состояние и проникаются жалостью. Джейс подошёл к стойке, когда посетителей стало меньше. — Ты в порядке? — Нам надо поговорить, но не здесь, — сказал я и немножко охуел от собственной решительности. — Знаю. Давай после серфинга. Я вытер стойку, хотя она была чистой. — После серфинга, — сказал я. Джейс кивнул и отошёл. Не стал давить на меня своим присутствием, хотя я сам не мог понять, насколько оно вообще давит. Человек — идиотское существо. Дайте ему пространство, и он тут же начнёт страдать, что его не держат. Начните держать — будет орать, что его душат. Я не знал, как Джейс вообще выживал рядом со мной столько лет. Возможно, у него было тайное монашеское прошлое, и он познал смирение во всех его ипостасях. В двенадцать колокольчики звякнули особенно раздражающе и резко. Джулс влетела в кофейню, как ураган. На ней были шорты, яркий топ и подозрительно счастливое выражение лица. — Доброе утро, Сидэо! Она бросилась обнимать меня, потом заметила Джейса. — Доброе утро, Джейси! — Привет, Джулс. Давно не виделись, — Джейс улыбнулся и встал, чтобы тоже обняться с ней. — И не говори, как будто тысячу лет прошло. Ты, кажется, даже вырос, — она встала на носочки, дотянулась ладонью до его макушки и посмотрела на свою руку, делая вид, что старательно вспоминает, на каком уровне она была раньше. — Судя по твоему “Сидэо”, ты была где-то в стороне Испании? — Да-а-а! Моя подруга выходила замуж, и я была просто обязана ее поддержать. Правда, в итоге я ревела всю церемонию, и поддерживать пришлось меня. Мы трое засмеялись. Джулс была очень сентиментальной и чувствительной натурой, но хорошо прятала этот факт за репутацией урагана. — У вас тут тоже что-то произошло, пока меня не было, — она замахала руками в воздухе, делая вид, что разгоняет тучи. — Воздух прям наэлектризован. — Ничего такого, ты все выдумываешь, — я закатил глаза. — Вообще, кое-что случилось, — сказал Джейс. — Но нам самим надо еще в этом разобраться. Я посмотрел на Джейса взглядом, полным вопросов. Отлично. Просто великолепно. Я, значит, еще сам не понял, что именно случилось, а Джейс уже выдал этому событию официальный статус. Да еще и при Джулс. Я умру под лавиной расспросов примерно на следующей смене. — О-о-о… интрига. Что ж, я здесь, а значит, самое время вам пойти выяснять, что же такого происходит. На следующей смене я хочу знать продолжение этого сериала. — Вообще-то речь о моей жизни, — произнес я с максимально наигранным драматизмом. — Я знаю. И этот сериал называется “Мальчишки, которые к двадцати так и не научились разговаривать”. — Ненавижу тебя, — я закатил глаза. — Знаю. А вот Джейс оставит мне чаевые за настроение. Я надеялся, что Джейс встанет на мою сторону, но, конечно, этот говнюк закинул десятку в банку для чаевых. — Это было великолепно, — сказал он, смеясь.  Джулс театрально поклонилась и вытолкала меня из-за стойки, давая понять, что нам пора. Я забрал рюкзак, Джейс взял тетрадь и мы вышли в самое адское пекло. Солнце ударило в глаза, воздух был густой, горячий, уже почти дневной. Я ощущал себя так, будто горю и внутри, и снаружи. Джейс открыл пикап и сел за руль. — Сначала ко мне за доской, потом к тебе? — спросил он. — Наоборот. Моя ближе. — Командуешь? — Организую. — Конечно. Он завёл двигатель, и машина дёрнулась вперёд. Мы ехали с опущенными окнами. Ветер врывался в салон, трепал волосы, выдувал из головы лишнее. Не всё, но хотя бы попытки представить предстоящий разговор и подступающую от этого панику. Я смотрел на дорогу, на руки Джейса на руле, на его профиль, и впервые за утро не пытался сразу отвернуться. В машине было легче. Мы слишком много раз ездили вот так: за досками, за едой, за кем-то из парней, к морю, от моря, в никуда. В этих поездках, когда машина отделяла нас от внешнего мира, даже такие пристальные взгляды казались нормальными. Когда забрали доски, стало ещё легче. Я держал свою под мышкой, помогал Джейсу закреплять обе в кузове, и от привычных движений тело как будто вспомнило старую версию нас. До его песни, до ночного шёпота, до моего понимания, что любовь не падает с неба, а копится годами в мелочах, пока однажды не становится слишком большой, чтобы прятаться за дружбой.  Джейс затянул ремень крепления и хлопнул по доске ладонью. — Готово. — Если она улетит на трассе, я буду винить тебя. — Справедливо. До Нью-Смирны мы ехали почти час. Чем ближе к пляжу, тем сильнее менялся воздух. В нём появлялась соль, влажная тяжесть, горячий песок, водоросли и свобода, которая всегда немного отдавала ржавчиной от старых перил у спуска к воде. Дорога блестела под солнцем, машины впереди дрожали в мареве. Видимо, у Джейса тоже слегка подкипал мозг, потому что он улыбнулся каким-то своим мыслям, а потом нервно застучал пальцами по рулю. Я любил эту улыбку. Раньше я бы сказал: любил, потому что Джейс улыбался очень красиво, смеялся громко, заразительно, как человек, который всё ещё может вытащить день из любой задницы. Теперь привычные объяснения больше не работали. Я любил её потому, что это была его улыбка. И всё. Пляж встретил нас шумом. Не просто звуком волн, а целой стеной: гул воды, крики чаек, детский смех, хлопанье дверей, скрип песка под ногами, далёкий лай собаки. Солнце висело высоко, вода переливалась синим, зелёным, серебряным, и каждый гребень волны вспыхивал белым, будто кто-то проводил по океану ножом света. Я вышел из машины и сразу почувствовал, как песок начинает жечь ступни через подошвы. — О, родная сковородка, — сказал я. — Ты слишком нежный. — Я просто чувствительный к попыткам пляжа меня поджарить.  Джейс снял футболку. Он сделал это обычным движением, без всякой мысли о том, что у некоторых людей рядом это может вызвать покраснение ушей. Просто стянул через голову и бросил на сиденье пикапа. Солнце легло ему на плечи, на грудь, на живот, на старые мелкие шрамы, которые я знал почти все, но теперь смотрел на них так, будто видел впервые. — Ты идёшь? — спросил Джейс. — Да, — я посмотрел ему в глаза.  Он посмотрел так, будто всё понял, но решил оставить меня в живых и не добивать шуткой. Милосердие — отвратительная черта, когда ею пользуется человек без футболки. Мы вытащили доски и пошли к воде. Песок был горячим, мелким, скользил под ногами, забивался между пальцами. Доска тянула плечо, ветер пытался вырвать её из рук, и с каждым шагом шум океана становился ближе и громче. Я любил океан, но только в комплекте с Джейсом. Сам по себе океан был огромным и равнодушным. С Джейсом он становился местом, где можно было быть глупым, живым, неуклюжим, злым, счастливым. Местом, где падение не означало провал, потому что Джейс всё равно засмеётся, протянет руку, обзовёт меня длинной макарониной и снова потащит на волну. Местом, где его голос легко перекрывал шум воды, а смех смешивался с клекотом чаек. — Разминаться будем? — спросил он. — Конечно. — Врёшь. — Да. Он поставил доску на песок, подошёл ко мне и молча потянул мою руку вверх. — Джейс. — Плечи разомни. — Я не ребёнок. — Твой возраст никто не спрашивал. Я закатил глаза, но позволил. Он помог мне растянуть плечо, потом другое. Его пальцы ненадолго легли мне на локоть, на запястье, на спину между лопаток. Обычные прикосновения для разминки перед серфингом. Для того, чтобы я не вывихнул себе что-нибудь.  Только тело уже не верило в слово “обычные” и отзывалось на прикосновения мурашками.  — Расслабься, — сказал он. — Ты сказал это так, будто я могу. — Попробуй ради эксперимента. — Сегодня я антинаучный. Он рассмеялся и отпустил меня. — Ладно, Помнящий. Покажи, чему ты научился. — Ты сейчас пожалеешь. — Очень жду. Мы вошли в воду. Первая волна ударила по голеням, холоднее, чем я ожидал. Я выругался, Джейс усмехнулся. Вторая дошла до бедра, подтолкнула, заставила крепче ухватиться за доску. Океан сразу напомнил, что он тут главный. Не ты, не твой страх, не твои планы, не твои разговоры, отложенные на потом. Он. И если хочешь быть с ним — подстраивайся. Мы легли на доски и начали грести. Сначала было тяжело. Руки быстро вспомнили утреннюю смену, кофе, усталость, всё, что я не сделал для собственной физической формы. Солёная вода брызгала в лицо, солнце било в затылок, доска под грудью поднималась и падала на каждой волне. Джейс был с правой стороны от меня. Он всегда грёб сильнее, увереннее, будто между ним и водой не существовало сопротивления.  — Левее! — крикнул он. Я послушался. Иногда мне казалось, что я мог бы слушаться его на воде с закрытыми глазами. Не в жизни. В жизни я спорил, огрызался, делал всё наоборот и защищал свою гордость до последней капли крови. Но в воде Джейс видел лучше. Чувствовал волну раньше, считывал её плечом, спиной, движением воздуха. Он мог крикнуть одно слово, и моё тело понимало быстрее головы. — Вот эта твоя! — крикнул он. Я обернулся. Волна шла сзади, ещё не высокая, но уже собранная. Зелёная спина воды поднималась, темнела у основания, на гребне появлялась белая бахрома. Сердце ударило в рёбра. Я лёг ниже, начал грести сильнее. Раз. Два. Три. Доску подхватило. Каждый раз это случалось одинаково и совершенно по-разному. Сначала рывок — будто тебя толкнули в спину ладонью огромного, нетерпеливого бога. Потом секунда невесомости, когда тело ещё лежит, но уже знает: пора. Я поставил ладони на доску, подтянул колено, вскочил. Почти вскочил. Нога поехала, руки взметнулись, равновесие ушло в отпуск, и я рухнул боком в воду с достоинством мокрого мешка. Океан захлопнулся над головой. Соль ударила в нос, в глаза, в рот. Меня протащило под водой, доска дёрнула за лиш. Я вынырнул, отплёвываясь, и услышал смех Джейса. — Великолепно! — заорал он. — Десять из десяти за артистизм! — Заткнись! — Не сегодня! Он поймал следующую волну. И, конечно, сделал это красиво. Это было ужасно несправедливо. Джейс поднялся легко, одним движением, будто волна сама поставила его на ноги. Его тело подалось вперёд, колени согнулись, руки раскрылись для баланса. Он шёл по воде не идеально. Идеальность вообще не его слово. Он был лучше. Чуть резкий, чуть наглый, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, с лицом, на котором наконец не было ни усталости, ни тревоги, ни Джона, ни контракта, ни войны. Только радость. Чистая, почти детская. Он летел по склону волны, а солнце вспыхивало вокруг него брызгами. На секунду мне показалось, что океан держит его осторожнее, чем всех остальных. Не потому что любит. Океан никого не любит. Просто Джейс умел с ним договариваться. Или обманывать. Или смеяться ему в лицо так же, как всему остальному. Я сидел на доске по пояс в воде и смотрел. Когда он соскользнул с волны и развернулся ко мне, я всё ещё смотрел. Он заметил, легко улыбнулся. Так, как улыбаются человеку, с которым только что разделил что-то, что словами всё равно не объяснить. — Чего завис? — крикнул он. — Жду, когда ты утонешь от самомнения! — Не дождёшься! Он поплыл обратно ко мне, и я почувствовал, что улыбаюсь как идиот. Вот за это я любил кататься с ним. Не только за волны, доски, ветер и соль. А за этот странный мир, где мы понимали друг друга без слов. Где он мог одним взглядом сказать: “Давай ещё”. Где я мог провалиться десять раз подряд и всё равно не чувствовать себя проигравшим, потому что Джейс будет рядом, мокрый, смеющийся, живой. Мы катались долго. Сначала я падал чаще, чем стоял. Потом тело вспомнило, как это вообще делается. Ноги нашли доску, руки перестали размахивать как у человека, которого атаковали невидимые осы, спина наконец нашла центр тяжести. Волны приходили одна за другой: короткие, быстрые, чуть косые, иногда ленивые, иногда вредные. Мы ловили их по очереди, иногда одновременно, и тогда я видел Джейса сбоку — его силуэт на соседней волне, брызги вокруг плеч, поворот головы в мою сторону. Один раз мы поймали почти одну линию. Я шёл левее, он правее. Между нами — провал воды, белая пена, шум, солнце. Мы оба держались. Я видел, как он повернулся, и сам повернулся к нему. Это длилось несколько секунд, но внутри растянулось так, будто кто-то замедлил плёнку. Джейс орал что-то, но я не слышал слов. Наверное, неважно. Его лицо было открытым, мокрым, счастливым. Он смотрел на меня так, будто тоже не мог поверить, что мы здесь. Что день получился таким. Что после всей этой ночной тяжести, кофейной неловкости, недосказанности, страха и отложенного разговора мы всё равно стоим на воде рядом. Я засмеялся. Очень глупая идея, потому что от смеха я потерял равновесие и полетел в воду. Но перед тем как рухнуть, успел увидеть, как Джейс тоже смеётся. Потом белая пена накрыла меня с головой, и мир стал глухим, солёным, светлым. Я вынырнул, кашляя. — Ты специально! — крикнул я. Джейс подплыл ближе. — Что специально? — Смотрел на меня.  Он рассмеялся так громко, что ближайшая чайка возмущённо взлетела с песка. Мы снова поплыли к линии волн. Где-то после третьего часа солнце стало мягче. Вода потемнела, ветер усилился, и на коже начала проступать усталость. Та самая, после которой тело ноет, но не жалуется. Та, что приходит после хорошего дня, когда ты не просто пережил время, а прожил его. Джейс плыл рядом. Его плечо иногда задевало мою доску. Мы больше не шутили, а просто были рядом. И этого было достаточно. Я поймал ещё одну волну. Не самую большую, но свою. Доска пошла ровно. Ноги встали как надо. Ветер ударил в лицо. Вода подо мной жила, двигалась, тянула вперёд. Я держал равновесие, и вдруг всё лишнее исчезло: страх, что Джейс уедет; злость на время; вопрос, что он сказал ночью; моё вечное “а если”. Остались только доска, волна, солнце и Джейс где-то рядом. Я не просто катился по воде. Я был в ней. Внутри этого дня. Внутри собственной жизни, которую всё время хотелось отложить до лучших времён, но она, зараза, происходила прямо сейчас. Когда волна закончилась, я спрыгнул в воду сам. Не упал. Спрыгнул. И обернулся. Джейс смотрел на меня. Он просто смотрел, стоя по грудь в воде, придерживая доску одной рукой. В его глазах было что-то такое, от чего шум океана на секунду стал тише. К пяти мы выбрались на берег. Я буквально выполз из воды, таща доску за собой. Руки дрожали, ноги были ватные, волосы липли к лицу, во рту стоял вкус соли. Джейс шёл рядом, тоже уставший, но довольный. Солнце уже стало ниже, и свет ложился на песок длинными золотыми полосами. Всё вокруг будто размягчилось: крики людей, блеск воды, шум ветра, даже чайки стали орать чуть менее мерзко. Или я просто слишком устал, чтобы их ненавидеть. Мы бросили доски на песок и рухнули рядом. Некоторое время никто не говорил. Только дышали. Я лежал на спине и смотрел в небо. Оно было почти прозрачным, выцветшим от жары. По нему медленно ползло одно маленькое облако, похожее на рваный кусок ваты. Песок лип к мокрой коже, где-то под лопаткой неприятно давил камешек, но двигаться не хотелось. Если бы сейчас кто-то сказал, что для спасения мира надо встать, миру бы пришлось умереть.  Я повернул к нему голову. Он лежал рядом, закинув руку на глаза. Мокрые волосы прилипли к вискам, грудь тяжело поднималась после воды. На коже блестела соль. Он выглядел вымотанным, счастливым. И моим самым любимым человеком в мире, от чего хотелось одновременно улыбаться и биться головой о доску. — Удивительно хороший, — сказал я. — Обидно даже. — Что? — Что мы всё равно идиоты. Я фыркнул. Он убрал руку с глаз и посмотрел на меня. Вот он. Разговор после серфинга. Мы сами его назначили, а теперь оба сидели рядом с видом людей, которые удивились собственным решениям. Океан сделал то, что должен был: выбил из нас мысли, силы и способность нормально врать. Несколько часов мы не думали ни о чём. Видимо, теперь за это приходилось платить. Я сел. Песок тут же прилип к ладоням. Джейс сел тоже. Расстояние между нами было не очень большим — примерно одна вытянутая рука. — Ты ночью это сказал? — спросил я. Голос вышел тихим и хриплым, и я прокашлялся. Джейс даже не спросил, что именно. Он долго смотрел на океан, будто ответ был где-то там, на линии горизонта. Потом кивнул. — Да. Но я надеялся, что ты не услышишь. У меня внутри что-то опустилось. Получается, если бы я не услышал, то мог никогда ничего не узнать? — Я думал, мне показалось. Но выходит, если бы я не услышал, ты бы никогда не сказал? — Я говорил, — сказал Джейс. — Просто не так. Не словами. И старался, чтобы это не было слишком очевидно. — Чтобы я не догадался? — Чтобы ты не отдалился. — Очень благородно. — Очень трусливо. Я хотел отшутиться, но не смог. — Почему? Джейс провёл ладонью по мокрым волосам, стараясь закинуть их назад, но они всё равно упали обратно на лоб. — Потому что я должен был быть твоим надёжным другом, Сид. Другом детства. Тем, кто поддерживает, подвозит, вытаскивает из воды и не делает всё сложнее. Он усмехнулся, но как-то криво. — Я мог любить тебя. Конечно, мог. Только правильно. Как друга. А всё остальное… — он замолчал и посмотрел на песок. — Всё остальное грызло меня изнутри. Я молчал. — Я думал, у тебя появится кто-то, — продолжил он. — Нормальный, подходящий тебе. И я стану не так нужен. Поживу без тебя, задушу это как-нибудь. — Великолепный план. — Знаю. Он коротко выдохнул. — После ночи у Лео стало хуже. После вчерашней — совсем. Я понял, что вслух не скажу. Не смогу. А если прошепчу, пока ты спишь… может, станет легче. Потому что если бы ты не спал, мне пришлось бы увидеть твоё лицо после этих слов. А я не был готов. Он наконец посмотрел на меня. — Не стало. — А я был готов проснуться и весь день думать, сошёл ли с ума? — Нет. — Отлично. Мы оба молодцы. Он усмехнулся. Без веселья. Потом посмотрел на свои руки. — Я не хочу рушить тебе жизнь. — Поздно. Ты показал мне серфинг лет сто назад. С этого всё и покатилось. Джейс поднял глаза. В них было столько усталости и нежности, что у меня снова пересохло во рту. — Ты считаешь, это началось давно? — спросил он. Я сжал пальцы в песке. Вот та самая дверь, к которой мы подходили кругами весь день. — Я не знаю, когда началось, — сказал я. — В этом и проблема. Ты всегда был рядом. Всегда. Подвозил, кормил, учил не умирать на доске, орал, когда я делал что-то тупое. Я привык к тебе так сильно, что, кажется, перестал замечать, где заканчивается твоя жизнь и начинается моя. А потом ты сказал, что уезжаешь. И всё стало слишком резким. Как будто кто-то выкрутил звук. Я начал слышать всё. Твой смех. Как ты зовёшь меня по имени. Как хлопаешь дверью пикапа. Как играешь. Как смотришь. Как молчишь. И я думал, что это просто страх. Ну, ты уезжаешь на войну, я драматичный идиот, всё логично. — Ты не идиот. — Не перебивай моё признание, я и так еле держусь. Он закрыл рот. Я выдохнул. Воздух пах солью и водорослями. — Я понял недавно, — сказал я. — Не знаю когда точно. Может, на пляже. Может, в машине. Может, когда ты пел. Может, когда ночью лежал рядом и я понял, что не хочу отползать на безопасные двадцать сантиметров. Я просто... понял. — Понял что? Я посмотрел на него. Джейс сидел совсем близко. Мокрый, солёный, уставший, беззащитнее, чем обычно. И я вдруг почувствовал, что если не скажу сейчас, то возненавижу себя. — Что люблю тебя. Слова вышли не так, как я ожидал. Они звучали не красиво, не надрывно. Просто обычные слова. Как будто всё это время стояли у двери и ждали, когда я наконец перестану держать ручку. — Сид... — Нет, подожди. Я сказал, теперь ты обязан дать мне договорить, иначе это будет очень невежливо. Он медленно кивнул. — Я люблю тебя не потому, что ты уезжаешь, — сказал я. — Я понял это потому, что ты уезжаешь. Разница есть. Даже если твой героический мозг сейчас пытается сложить всё в ящик “он испугался и перепутал”. Джейс закрыл глаза. — Я пытался. — Конечно пытался. — Ты меня слишком хорошо знаешь. — Да. Ужасно неудобно, правда? Он открыл глаза и посмотрел на меня так, что я едва не забыл, как дышать. — Я давно, — сказал он очень тихо. Я сглотнул. — Что давно? — Люблю тебя. Океан продолжал шуметь, дети где-то далеко продолжали орать, чайки продолжали быть мерзкими. Мир не остановился, солнце не погасло, ветер не стал сильнее. И это было почти оскорбительно, потому что мой — остановился. — Скажи нормально, — попросил я. Джейс чуть нахмурился. — Нормально? — Да. Полностью. Я слышал ночью, но я был полумёртвым. И утром ты вёл себя так спокойно, будто ничего не было. И я хочу услышать это от тебя, когда мы оба не притворяемся мебелью. Он посмотрел на песок. Потом снова на меня. — Я люблю тебя, Сид. Я думал, от таких слов умирают. Ну или хотя бы падают красиво в обморок, чтобы потом кто-то поднял и сказал: “Он был слишком чувствителен для этого мира”. А я просто сидел на песке, мокрый, уставший, с солёными губами, и чувствовал, как внутри разжимается что-то, что болело слишком долго. — Давно? — спросил я. — Давно. — Насколько? — Если скажу, ты будешь издеваться. — Конечно. — Тогда не скажу. — Трус. — Да. Он сказал это спокойно, и от этого мне захотелось прикоснуться к нему. Просто положить руку на его руку и почувствовать, что он здесь. Я так и сделал. Пальцы Джейса дрогнули под моими. Потом он повернул ладонь и переплёл наши пальцы. Просто взял меня за руку, будто давно хотел и теперь наконец перестал себя останавливать. — Я пытался не смотреть на тебя так, — сказал он. — Как? — Как сегодня в воде. Я вспомнил его взгляд после моей последней волны. Тот самый, от которого шум океана стал тише. Мы оба почти улыбнулись. Потом улыбка у Джейса погасла. — Я боялся, — сказал он. — Ты младше. Я слишком долго был тем, кто должен думать головой. Кто подвозит, вытаскивает, смотрит, чтобы ты не разбил себе череп о доску или не сгорел от работы. Я думал, что если скажу, то сделаю что-то неправильное. Что возьму слишком много. Что ты потом поймёшь и возненавидишь меня. — Я не ребёнок. — Знаю. — Но ты всё равно иногда ведёшь себя так, будто я ребёнок. — Знаю. — Бесит. — Тоже знаю. Он сжал мою руку сильнее. — Я люблю кататься с тобой, — сказал я. — Знаю. — Нет, не так. Не просто люблю серфинг. Я люблю именно с тобой. Когда ты орёшь, что я неправильно встал, когда сам падаешь и делаешь вид, что так и было задумано, когда смеёшься, когда злишься на волну, будто она лично тебя оскорбила. Я люблю всё это. И сегодня я вдруг понял, что, наверное, всегда любил. Просто раньше думал, что это нормально — любить день сильнее, когда в нём есть ты. Джейс смотрел на меня так, будто я сказал что-то страшнее признания. — Сид... — Что? — Я тоже. Я посмотрел на него. — Что тоже? Он улыбнулся краем губ. — Люблю кататься с тобой. Больше, чем с кем-то ещё. Даже когда ты падаешь каждые пять минут и потом ругаешься, как сапожник. Он поднял наши сцепленные руки и коротко коснулся губами моих костяшек. Я застыл. Очень глупо. После всех слов, после ночи, после признаний — застыл из-за поцелуя в руку, как викторианская барышня с нервным расстройством. — Не делай так, — сказал я. Джейс тут же отпустил мою руку. — Прости. — Нет, я не в смысле... — Я закрыл глаза. — Делай. Просто предупреждай, чтобы моя душа не покинула тело. — Ладно, — он тихо рассмеялся. Мы снова замолчали. Вопрос “что теперь” висел между нами так очевидно, что его можно было потрогать. Я не хотел его задавать. Потому что ответ всё равно был не таким, как хочется. Джейс уезжает. Контракт не исчез. Война не отменилась, потому что два идиота наконец признались друг другу на берегу. У нас всё ещё оставалось слишком мало дней. Джейс сказал первым: — Я всё равно уезжаю. И я не хочу, чтобы ты ставил свою жизнь на паузу из-за этого. — Ты уже говорил что-то похожее. — Потому что это важно. — Я не умею так. — Как? — По расписанию. “Вот тут я живу, тут учусь, тут работаю, а с шести до восьми скучаю по Джейсу, но без ущерба для личности”. У меня так не получится. — Я не прошу без ущерба. — Тогда что ты просишь? Он долго молчал. — Не хорони себя раньше меня. Воздух будто стал холоднее. — Не говори так. — Прости. — Не говори, — повторил я. — Я и без тебя отлично справляюсь с похоронными картинками в голове. Не надо подкидывать материал. Джейс наклонил голову. — Хорошо. Я вытер лицо ладонью. — Я буду жить, — сказал я. — Наверное. Плохо, громко, с периодическими срывами, но буду. Мама уже читала мне лекцию, что моя жизнь не должна закончиться с твоим отъездом. — Твоя мама умная. — Раздражающе. — Да. — Но я буду ждать письма. И писать. И злиться, если ты не ответишь. И скучать. И, возможно, вести себя ужасно. — Я справлюсь. — Самоуверенный. — Очень. Он улыбнулся. Но в глазах оставалась боль. Та самая, от которой хотелось не целовать, а сначала прижаться лбом к его плечу и просто постоять. Или посидеть. Или провести в этом положении остаток жизни, если жизнь вдруг окажется сговорчивой. Я посмотрел на наши руки. Он снова переплёл пальцы с моими, уже без поцелуев. Просто держал. — А ты? — спросил я. — Что я? — Ты будешь писать? — Да. — Не “если получится”. — Я буду писать, — сказал он твёрже. — И не будешь геройствовать? Он усмехнулся. — Ты сам веришь, что я сейчас дам честный ответ? — Нет. Но попытайся. — Я постараюсь. — Отвратительное слово. — Другого честного нет. Я кивнул. Честное было лучше красивого. Красивого у нас и так было достаточно: вода, солнце, мокрые волосы, два признания на пляже. Джейс вдруг сказал: — Можно? Я поднял на него глаза. Он не уточнил, да и не нужно было. Я почувствовал, как сердце забилось где-то в горле. Пальцы вспотели. Первый поцелуй. Наш первый поцелуй. Не в комнате с будильником, не в кофейне между крышками и сиропом, не как ошибка на бегу. Именно здесь, на берегу. После любимого обоими серфинга, после честного разговора, после того, как мы оба сказали всё вслух и не умерли. — Можно. Он наклонился слишком медленно. Настолько медленно, что я успел подумать обо всём: что у меня губы солёные, что волосы выглядят как мокрая катастрофа, что я не знаю, куда деть нос, что если сейчас стукнусь лбом о его лоб, то просто уйду жить под ближайший пирс. Потом его рука легла мне на щёку, большой палец коснулся скулы, и все мысли перестали быть словами. Его губы коснулись моих осторожно. Я не сразу ответил, не потому что не хотел, а потому что хотел так сильно, что тело на секунду забыло, что нужно делать. Джейс уже начал отстраняться, и вот тут я очнулся. Вцепился пальцами в его руку, подался вперёд и поцеловал его сам. Неровно, резко. Джейс выдохнул мне в рот, и от этого звука у меня переломилось что-то внутри. Что-то важное, что всю жизнь сидело тяжёлым комком, просто растворилось в момент его выдоха. Хорошо, что мы сидели и не пришлось думать ещё о том, чтобы не упасть. Второй поцелуй был мягче. Мы почти стукнулись носами, и я фыркнул, не удержавшись. Джейс тоже улыбнулся прямо у моих губ. — Ужасное начало, — прошептал я. — Согласен. — Попробуй ещё раз. Может, тебя не уволят. — Меня кто-то нанял? — Я. Только что, но у тебя испытательный срок. Он тихо рассмеялся и поцеловал меня снова. Его ладонь скользнула мне на затылок, пальцы запутались в мокрых волосах. Я положил руку ему на плечо и почувствовал под пальцами тёплую кожу, соль, дрожь, которую он не успел спрятать. Джейс тоже дрожал. Он, который стоял между матерью и пьяным отцом. Он, который собирался уйти на войну, потому что не видел другого выхода. Он, который ловил волну так, будто родился на воде, и пел перед людьми так, будто не боялся ничего. Сейчас дрожал от моего поцелуя. Я хотел запомнить это. Просто потому что это был настоящий, живой Джейс. Тот самый. Когда мы отстранились, я понял, что жизнь вокруг всё ещё издавала звуки. Джейс потянул меня ближе, и я позволил. Просто прислонился к его плечу и закрыл глаза. В мире всё ещё было слишком много плохого. Война. Деньги. Контракт. Джон. Оставшиеся дни, которые теперь точно начнут ускользать быстрее, чем раньше. Разговоры, которые ещё придётся вести. Страх, который никуда не исчезнет от поцелуев. Но сейчас это было где-то далеко. А мы были здесь. Джейс держал меня за руку и иногда большим пальцем гладил кожу между костяшками. — Что скажем Джулс? — спросил он. Я открыл глаза. — Правду. — Всю? — Ты с ума сошёл? Конечно нет. Скажем, что сериал продлили. — На второй сезон? — Не обольщайся, мы только что научились разговаривать. Джейс тихо рассмеялся, и я почувствовал это плечом. — Ты считаешь, мы научились? — Нет. Но мы хотя бы открыли рты. Для нас это огромный прогресс. Он снова поцеловал мои костяшки. На этот раз я почти не застыл.  — Предупреждай, — напомнил я. — Прости. — Поздно. Душа уже собирала чемодан. Джейс улыбнулся и положил подбородок мне на макушку. Чайки продолжали орать, океан шумел, песок лип к коже.  Я не знал, что будет дальше. Но впервые за долгое время это незнание не уничтожало меня полностью. Потому что Джейс был рядом. Потому что я сказал. Потому что он сказал. Потому что океан толкал нас в небо, ронял в волны, но мы всё ещё умели подниматься. И потому что сериал, судя по всему, всё-таки продлили. Даже если сценаристы у него были полные идиоты.