Возвратов нет

По дороге домой мы молчали, но не потому, что сказать было нечего. Скорее наоборот, за последние пару часов мы сказали столько, что говорить что-то ещё казалось лишним. Пикап Джейса пах солью, нагретой кожей сидений и старым пластиком. Кроме этого, он весь был усыпан песком, потому что мы особо не отряхивались, запрыгивая на сиденья. Поездка притворялась самой обычной, такой, каких у нас были сотни. Но я-то знал, что всё перевернулось с ног на голову. Доказательством этому был тот факт, что мы с Джейсом держались за руки всю поездку до дома. — Мы с тобой такие непривычно тихие, — усмехнулся Джейс. — Мой мозг наконец замолчал и перестал меня мучить. — Понимаю. Я смотрел на наши сцепленные пальцы и решил, что если буду пялиться на них слишком долго, то обязательно начну вести себя странно от переизбытка чувств. Например, расплачусь, укушу Джейса за плечо. Или вообще предложу отменить всё плохое, потому что между нами больше нет недосказанности, мы влюблены и мир обязан нам подчиняться. Мир, как обычно, был сволочью и подчиняться не собирался. У моего дома Джейс не сразу заглушил двигатель. Мы сидели и слушали, как остывает мотор. На кухне горел свет, а значит, мама была дома. — Хизер всё поймёт, — сказал Джейс. — У нас есть время вернуться и утопиться в океане. — Поздно, нас заметили. На кухонном окне шевельнулась занавеска. — Не бойся, мама почти не кусается. — Почти? — Ну, если ты принесёшь песок на диван — тебя ничто не спасёт. Мы вытащили из машины сначала себя, потом доски, мой рюкзак и гитару Джейса. Когда поднялись на крыльцо, я вдруг понял, что не знаю, как нужно заходить в дом после такого дня. После первого признания в любви, первого поцелуя, первого откровенного разговора. Я дёрнул ручку, которая открывалась от себя, и чуть не врезался лбом в дверь. — Забыл, в какую сторону открывается дверь? — Это не просто дверь, а новая глава жизни. Дверь открылась, и дом оказался таким же, как всегда. Пахло жареным хлебом и чем-то очень пряным, карри или вроде того. Мама стояла у раковины и мыла чашку. С таким же, как всегда, пучком на голове и в таком же, как всегда, кардигане. Она обернулась, посмотрела на меня, потом на Джейса. Я почувствовал себя так, будто на лбу у меня огромными буквами написали: “ЦЕЛОВАЛСЯ НА ПЛЯЖЕ”. — О, вы вернулись, — сказала мама, — ещё не совсем высохшие и солёные, и подозрительно тихие. Всё в порядке? Джейс коротко кивнул. — Добрый вечер, Хизер. — Добрый вечер, Джейс. Сначала оба в душ, на диван в песке не садиться, на стулья тоже. К холодильнику с грязными руками не подходить. — Мы вообще-то уже не дети, — возмутился я. — Тогда точно справитесь. Джейс кашлянул, явно пытаясь не рассмеяться. — Спасибо, милый. Потом сразу в душ, второе полотенце в шкафу в коридоре. Милый?! Я посмотрел на маму. Она сделала вид, что ничего особенного не сказала. Джейс тоже сделал вид, что ничего не услышал. Я решил, что в этом доме сегодня все слишком талантливо притворяются. Джейс забрал доски и вышел, мама поставила чашку на сушилку и повернулась ко мне. Я сразу поднял руку. — Нет. — Я ещё ничего не сказала. — Ты уже сделала глубокий вдох. — Это не считается началом слов. — У тебя считается. Она тепло улыбнулась. — Разговор состоялся? Я опустил взгляд на свои грязные ноги. — Состоялся. — Я не буду спрашивать подробности, но ты выглядишь так, будто одновременно выиграл в лотерею и подписал себе смертный приговор. — Примерно так это и ощущается. Я коротко усмехнулся, а мама погладила меня по щеке большим пальцем. — Тогда не торопись никуда. Ни в счастье, ни в горе. — Это звучит как то, что надо вышить на подушке. — Вышей, подаришь Джулс, она любит такое. — Она начнёт на ней спать и станет слишком мудрой, мы не можем так рисковать. Мама тихо рассмеялась, но глаза у неё оставались внимательными. — Я серьёзно, Сид. Вы оба сейчас очень уставшие и очень счастливые. Иногда это опасное сочетание. — Я знаю. — Не уверена. — Мам. — Всё, молчу. Она подняла руки вверх, признавая, что сдаётся, но перед тем, как отойти, сжала моё плечо. — Я рада, что вы поговорили. Я хотел ответить что-нибудь нормальное и взрослое. Вроде “спасибо” или “я тоже”, “я счастлив, но не знаю, что с этим делать”, но вместо этого произнёс: — Мне надо в душ, пока Джейс не вернулся и не увидел, как ты почти благословляешь нас. — Иди уже, ходячая трагедия. И я пошёл. Душ не сильно помог. Конечно, он смыл с меня неприятную стянутость кожи от соли, остатки песка и пот. Но я до сих пор продолжал ощущать на своих ладонях прикосновения Джейса. У меня не было ни одной татуировки, но я думал, что они ощущаются именно так, как что-то глубоко и приятно въевшееся в кожу. Когда я вышел и вошёл в свою комнату, Джейс уже был там. Он сидел на полу, в сухой футболке, которую, кажется, возил в машине “на всякий случай”. Волосы он тоже вымыл, и теперь они выглядели ещё более лохматыми. Кроме всего прочего, у него на коленях лежала гитара. — Ты оккупировал мою комнату, — сказал я. — Тебя долго не было. — Я смывал с себя океан. — Плохо смыл. Всё ещё выглядишь, как человек, которого волны хорошенько пережевали и выплюнули. — Океан любит меня. — Он каждый раз пытается тебя убить. — У всех разные языки любви. Джейс посмотрел на меня. На его лице была мягкая улыбка. От взгляда на неё мне сразу вспоминался пляж, поцелуй и наше сплетение рук. — Что играешь? — Я кашлянул. — Пока ничего. Ждал тебя, чтобы ты помог с репертуаром. — Романтично. — Не привыкай. Я сел на кровать, скрестив ноги. Джейс взял гитару и провёл пальцем по струнам. Звук получился домашним. Не барным, от которого люди за стойками замолкают, а тихим и убаюкивающим. Этот звук был для меня, моей комнаты, открытого окна, вентилятора под потолком. Для единственного слушателя — меня. — Заказы принимаются? — спросил я. — Смотря какие. — Что-нибудь нормальное, не похоронное. — Ты только что сузил мой репертуар на семьдесят процентов. — Джейс поднял бровь. — Постарайся, ты талантливый. Он усмехнулся и начал играть. Сначала только ритм — лёгкий, летний. Постепенно мелодия стала отчётливей, и я наконец понял. — The Cure? — мне надо было убедиться. — Just Like Heaven. — О, весёлый Джейс всё ещё существует. — Не рассказывай никому. Я откинулся на локти и улыбнулся. Он играл не идеально, где-то упрощал, где-то тихо хмыкал, если промахивался. Я начал подпевать. На шестой строчке Джейс окончательно сбился. — Что? — возмутился я. — Ничего. — У тебя такое лицо, будто ты понял, что слышишь ангела. — Ангела, которого изгнали из хора. — Завидуй молча. Я встал на кровати, но потом вспомнил, что гравитация — беспощадная сука, и слез на пол. Джейс продолжил играть, а я начал танцевать. Вообще, я абсолютно не умел этого делать. Моё тело было слишком длинным, угловатым и неуклюжим, но после пляжа, серфинга и маминого “не торопись никуда” мне вдруг стало почти всё равно. Я подпевал, кружился в узком пространстве между столом и кроватью, чуть не задел стул бедром, пнул кроссовок, но умело сделал вид, что это элемент хореографии. От моего представления Джейс рассмеялся. По-настоящему, громко, запрокинув голову, с теплом в глазах, от которого у меня внутри разливалось такое же тепло. Потом он сыграл The Smashing Pumpkins — 1979. Я почти не знал слов, но когда это мешало талантливым людям? Потом была Pixies — Where Is My Mind?, и тут я уже выложился на полную, будто от моего пения зависела судьба человечества. Судьба человечества, судя по лицу Джейса, была обречена. — Ты ужасно поёшь, — сказал он, когда закончил песню. — Зато от души. — Душа уволилась и сейчас на пути к Богу. — Передай, что перед увольнением нужно отработать две недели. Джейс на секунду перестал улыбаться, но этого хватило, чтобы я заметил. Две недели, три недели, двадцать один день. Любые даты теперь открывали под нами люк в пропасть. — Прости, — тихо сказал я. — Не надо, — Джейс провёл по струнам, заглушая звук. — Я не хочу, чтобы каждое наше слово проходило через фильтр “можно ли это говорить человеку, который уезжает”. — Это непроходимый фильтр. — И я о том же. Он отложил гитару и поставил её у стены, поднялся и пошёл к стойке с кассетами над моим столом. — Что-нибудь не похоронное придётся искать здесь. — Не лучшее место, готовься к разочарованию. Он перебрал несколько кассет, потом обернулся на меня, задумчиво хмыкнул и достал одну. Я не успел разобрать надпись на наклейке. Джейс вставил кассету в магнитофон. Он щёлкнул, зашипел, как старик, которому не понравилось, что его разбудили, и наконец из динамиков полилась музыка. Медленная и тягучая, знакомая, но, как и всё теперь, получившая новую жизнь. Джейс подошёл ко мне, взял за руку, притянул к себе так близко, что своей грудной клеткой я мог чувствовать, как бьётся его сердце. Моё сердце пропустило удар, чтобы подстроиться и биться с ним в унисон. Играла Stone Sour — Through Glass. Рука Джейса легла мне на талию. Это было не так, как происходит в кино. Джейс знал мою талию, спину, плечи. Знал, как я держусь на доске, как падаю и поднимаюсь. Он знал, что я не рассыплюсь от прикосновений, потому что держал меня тысячи раз. Его ладони на моей талии были новыми по смыслу, но прикосновение давно знало дорогу. Я положил руки ему на плечи и понял, что не знаю, что делать дальше. Мы покачнулись на месте. Не желая брать инициативу, я фыркнул и уткнулся лбом ему в плечо. К счастью, Джейс понял меня без слов и начал движение, увлекая меня за собой. Мы двигались медленно, немного неловко. Пару раз я наступил ему на ногу. Джейс засмеялся от этого, и я ощутил его смех грудью — низкий, живой и такой близкий. Наши движения мало походили на танец. Мы просто переступали с ноги на ногу, а музыка тянулась между нами и крепко связывала вместе, как тонкая, но ощутимая нить. На припеве Джейс поднял голову. Я тоже. Мы смотрели друг на друга, и я чувствовал, как волны внутри меня берут разбег. — Сид, — сказал Джейс. Я не успел ничего ответить, потому что он поцеловал меня. Сначала мягко и осторожно, как на пляже. Только теперь жарко было не от песка и солнца, а от его рук, крепче сжавших мою талию. Я ответил на его поцелуй сразу, без раздумий о том, как не провалить момент. Я просто прижался ближе, открыл рот под напором его рта, и вся наша жизнь будто собралась в одной точке. В моей комнате, посреди старых кассет, разбросанных вещей и наших общих воспоминаний. Джейс выдохнул так, будто его ударили. Резко и прерывисто. И вместе с этим выдохом всё изменилось. Поцелуй стал глубоким, жёстким, почти отчаянным. Его ладонь скользнула мне на спину, притянула меня ещё ближе, хотя это казалось уже почти невозможным, так плотно мы прижимались друг к другу. Я почувствовал его всем телом — грудь, живот, бедро, горячую кожу через тонкую ткань футболки. Воздух в комнате будто нагрелся и стал плавиться. Я понял, что мы больше не танцуем, мы даже не стоим нормально. Мы цепляемся друг за друга посреди комнаты, как будто в любой момент можем исчезнуть. Джейс сделал шаг вперёд, я — назад. Потом ещё. Моя спина ударилась о край кровати, и я потерял равновесие. В любой другой ситуации я бы уже придумал шутку о том, что он пытается меня убить, но сейчас Джейс нависал надо мной. Тяжёлый, горячий, дышащий так, будто пробежал километр. И все слова вылетели из моей головы, будто их там никогда не было. От мягких, почти вопросительных поцелуев на пляже не осталось и следа. Он целовал меня так, будто терпел и ждал слишком долго. Держал самого себя за горло, запрещал себе смотреть, хотеть, касаться меня дольше, чем нужно, и теперь запреты рассыпались в пыль. Его рот был горячим и настойчивым. Он целовал меня глубоко, сбивчиво. Иногда прикусывал нижнюю губу так, что её покалывало, и тут же становился мягче, словно пугаясь собственной силы. Но я не хотел, чтобы он становился мягче. Я вцепился пальцами в его футболку и потянул на себя, пытаясь снять её и свести к минимуму расстояние между нашими телами. Джейс хрипло простонал, и от этого звука у меня сжался комок внизу живота. Тело решило, что мозг ему больше не начальник, и я выгнулся навстречу Джейсу, но он прижал меня обратно к кровати — не больно, но так властно, что у меня потемнело перед глазами. Его ладонь скользнула под мою футболку, горячая, широкая, нетерпеливая. Пальцы прошлись по животу вверх, погладили рёбра, и я резко выдохнул. — Сид, — выдохнул Джейс следом за мной. Моё имя звучало не так, будто он звал меня. Оно звучало так, будто он сдавался. И это была грязная игра. Нельзя было так произносить моё имя и ожидать, что я останусь нормальным человеком. Я притянул его ближе, обеими руками ухватившись за плечи. Джейс на секунду замер, не ожидая от меня такой решительности, но я поцеловал его первым — резко, почти зло. Потому что мне надоело. Надоело бояться и думать о днях, поездах, письмах, войне, контракте, упущенном времени, всех, кто был у него до меня или будет после. Сейчас я хотел только его, только нас в этой конкретной точке вселенной, в моей чёртовой кровати. Хотел его ладони под моей футболкой, его поцелуи, его горячее дыхание. Джейс сорвался. Он дёрнул ткань моей футболки вверх, и я добровольно поднял руки. Футболка стянулась через голову, зацепилась за подбородок, мы оба на секунду застряли в этом абсолютно идиотском положении, и я бы, наверное, рассмеялся, если бы сразу после этого Джейс не наклонился и не поцеловал меня в шею. Смех умер, даже не родившись. Его губы нашли место под челюстью, потом ниже, туда, где сумасшедшей бабочкой бился пульс. Джейс целовал горячо, влажно, с каким-то почти болезненным голодом. Не оставлял следов специально, но всё равно так, что кожа вспыхивала под его губами. — Джейс… Он ответил не словами. Только звуком — низким, хриплым, совсем не похожим на его обычный голос. От этого звука комната стала ещё меньше. Кровать — теснее. Воздух — гуще. Всё вокруг будто сжалось до его губ на моей шее и его руки, которая прошла по моему боку так резко, что я вздрогнул. Это было почти больно, но мне понравилось. И я испугался. Не его рук, поцелуев, дрожи или тяжёлого дыхания. Я испугался, потому что хотел большего. Я хотел, чтобы он не останавливался. Хотел запустить пальцы ему под футболку, которая всё ещё болталась на его плечах, стянуть её, наконец ощутить его кожу к своей. Я хотел взять всё, что только можно, пока время не расщепило нас на атомы. Мои руки снова решили всё за меня. Я потянул его футболку вверх, Джейс помог стянуть её и бросил куда-то на пол. Я видел его без одежды сотни раз: на пляже, у пикапа, после серфинга, в жаркие дни, когда одежда становилась бессмысленной формальностью. Это не должно было быть чем-то новым. Но сейчас всё было новым. Его плечи. Кожа. Родинка возле ребра. Тёмные волосы, прилипшие ко лбу. То, как он смотрел на меня сверху вниз, будто сам не верил, что теперь имеет право касаться меня так, как захочется. Я положил ладонь ему на грудь, и меня почти обожгло жаром его тела. — Ты дрожишь, — сказал я. Голос был чужой, низкий и сорванный. — Ты тоже. Это было правдой. Джейс наклонился, и наши голые тела соприкоснулись. Всего лишь кожа к коже, но меня ударило током. Я не знал, что от одного прикосновения может так снести крышу. Джейс поцеловал меня снова. Медленнее, чем раньше, но это было в сто раз хуже, потому что теперь я чувствовал его всем собой: как он пытается сдержаться, но всё равно срывается; как его пальцы скользят по моей талии, по рёбрам, ниже, возвращаются, снова уходят вниз, будто он не может решить, где остановиться и стоит ли останавливаться в принципе. Я впился пальцами в его спину, Джейс вернулся к пытке поцелуями. Шея, ключицы, грудь. Я лежал под ним, запрокинув голову, и пытался вспомнить, как дышать. У меня ничего не получалось. Его губы были везде, где кожа ещё оставалась моей, и после каждого прикосновения она будто переставала мне принадлежать. Он целовал меня не торопясь и одновременно жадно, как человек, которому дали воду после долгой жары, но предупредили, что скоро отнимут стакан. Я ненавидел эту мысль. Ненавидел, что даже сейчас время лежало между нами третьим телом. Джейс спустился ниже, его губы прошли по рёбрам и по животу. Я резко втянул воздух, когда он задержался у впадинки возле бедра. Когда он провёл по ней языком, я издал такой звук, от которого залился краской. Никогда бы не подумал, что могу так громко стонать. Волосы Джейса приятно щекотали кожу, пальцы переместились на мои бёдра и сжали их — крепко, почти отчаянно. — Джейс, — в очередной раз простонал я. Это была не просьба остановиться. Скорее предупреждение, что я уже слишком близко к краю. Он поднял на меня глаза. Тёмные, почти чёрные в полумраке комнаты. Джейс поцеловал мой живот. Ниже. Ещё ниже. У самой резинки трусов он остановился на секунду. Не отстранился, просто замер, тяжело дыша мне в кожу. От этого стало страшнее, чем если бы он просто двинулся дальше. Я понял, что мы оба боремся с этими демонами. Ещё одно его движение — и я соглашусь на всё. Не потому что готов, не потому что это будет правильно, а потому что хочу его так сильно, что тело и мозг уже не различают, где любовь, где страх, где голод и отчаяние. Я хотел. Господи, как же я хотел. Его руки, тяжесть его тела, его голос, сорванный из-за меня. Хотел перестать быть человеком, считающим дни до отъезда, и стать просто телом под другим, любимым телом. Но сквозь жар, сквозь музыку, сквозь его дыхание у моего живота вдруг прорезалась мысль: если мы сделаем это сейчас, я не буду знать, где закончилось желание и начался страх не успеть. И это меня остановило. Мысль о том, как сильно я был готов отдать всё только потому, что боялся не успеть. — Нет, — сказал я. Слово получилось тихим, неуверенным. Не таким, каким хотелось бы, но его хватило. Джейс сразу остановился. Не поднялся медленно, не сделал вид, что не услышал, не попытался задержаться или переспросить. Он резко сел рядом на кровати и провёл руками по лицу. — Прости, — сказал он. Его голос был пропитан сожалением и стыдом. Я лежал на спине, без футболки, с горящей кожей, сердцем, которое билось где-то в горле, и несколько секунд вообще не мог пошевелиться. Комната всё ещё плавилась, музыка всё ещё играла. А мы оба сидели на краю того, что почти случилось, и дышали так, будто только что выплыли из воды, которая чуть не забрала нас. — Джейс… — я приподнялся на локтях. — Всё хорошо. Я услышал, и я остановился. — Я знаю. — Я должен был держать себя в руках, не вести себя как животное. — Ты не животное, не говори так о себе. Джейс встал, сделал два шага к окну, упёрся ладонями в подоконник. Его плечи поднялись на вдохе, потом дрогнули, но не опустились. — А как говорить? — Он обернулся, лицо его было бледным, глаза блестели. — Как это назвать? Получил подтверждение, что ты тоже хочешь меня, и сразу сорвался с поводка. — Ты не животное. — Я сам удивился, как твёрдо прозвучал мой голос. — Животное бы не остановилось, а ты — да. Я сказал “нет”, и тебе было этого достаточно. Джейс закрыл глаза, слёзы тихо покатились по его лицу. Я сначала даже не понял, что произошло. Он не всхлипнул, не закрыл лицо руками. Он просто стоял у окна, с мокрыми дорожками на щеках, и пытался дышать. Я видел его слёзы первый раз в жизни. Я встал с кровати, ноги дрожали. Я подошёл к Джейсу со спины, обнял за талию, положил голову ему на плечо. Сначала он стоял неподвижно, потом медленно повернулся ко мне лицом. Медленно, почти неуверенно, будто спрашивая разрешения, положил руки на мою спину. Теперь он вёл себя так, будто любое действие требует разрешения, хотя я меньше всего хотел, чтобы он боялся прикасаться ко мне. — Я хочу тебя, — сказал я ему в футболку. Он напрягся. — Сид, не надо сейчас пытаться… — Я не пытаюсь тебя утешить, я правда хочу тебя. Так сильно, что я морально не готов. Внутри меня столько чувств. Всего так много и так громко, что мне становится страшно. Всё происходит слишком быстро. Я не могу переступить через себя только потому, что у нас мало времени. Джейс прерывисто выдохнул. — Я должен был понять это раньше, до того, как набросился на тебя. — Ты не бросался, и мы оба поняли вовремя. — Я старше и должен думать верхней головой, а не нижней. — Не начинай снова говорить так, будто я ребёнок. — Я отстранился и заглянул ему в глаза. — Я не об этом. Я о том, что должен оберегать тебя. А вместо этого сейчас я… — Сейчас ты влюблён, — перебил я. — Поздравляю, это унизительное состояние. Джейс даже не улыбнулся, и я перестал пытаться шутить. — Ты не взял у меня ничего, — уже тише сказал я. — Я отвечал, хотел тебя. Просто остановился. — Я боюсь, что оставлю тебе не любовь, а спешку, — ответил он. — Не нормальные воспоминания, а комнату, в которой мы пытались успеть всё за одну ночь. — Тогда не будем пытаться успеть всё за одну ночь. — У меня немного щипало глаза. — А если у нас их мало? — Всё, что есть, — всё наше. Я не жалею, что мы целовались, и не жалею, что мы хотели друг друга, и о том, что остановились, тоже не жалею. Я жалею только о том, что нам приходится думать о времени прямо сейчас, когда я стою без футболки, а ты рыдаешь у моего окна. Это, знаешь ли, не самая победная поза для большой любви. Джейс изобразил что-то, слабо подходящее на смешок. Я почувствовал, как буря улеглась и меня накрыло усталостью. — Пойдём обратно в кровать. Я устал и хочется спать. — Хорошо. Я поднял футболку с пола, надел её и сразу почувствовал себя увереннее. Мы легли на кровать. Сначала между нами оставалось расстояние, что было очень смешно на фоне того, что произошло между нами ранее. Потом Джейс придвинулся ближе, положил руку мне на живот поверх футболки. Я накрыл его пальцы своими. Я лежал на боку, лицом к окну. За ним была темнота, разрезаемая тенями деревьев. Джейс размеренно дышал мне в затылок, его рука была неподвижной, только иногда, пока он проваливался в сон, его пальцы подрагивали. Мне всё ещё хотелось его. Возбуждение покинуло тело, но не исчезло совсем. Просто теперь рядом с желанием зажглось новое чувство. Наверно, это было доверие. Я не заметил, как провалился в сон. Мне снился вокзал. Я стоял на платформе. Меня окружали незнакомые люди, голоса сливались в один неразборчивый гул, объявления о поездах звучали глухо, будто кто-то положил на мир толстое одеяло. Я стоял ровно, руки были в карманах, ногти впивались в ладони. Я специально делал себе больно, чтобы случайно не расплакаться. Передо мной стоял Джейс, с сумкой через плечо. Он говорил что-то, но я не мог разобрать слов. Наверно, он говорил о том, что будет писать, что всё будет хорошо, что я не должен расстраивать Хизер, не работать до изнеможения. Я кивал, делая вид, что всё понимаю. Я был молодцом. Самый лучший, правильный и взрослый Сид. Сид, который держится и не закатывает истерику. Сид, который не виснет на человеке, которого, возможно, видит в последний раз. Поезд стоял рядом. Длинный, серый. С абсолютно чёрными, непрозрачными окнами. Он издал гудок. Проводник сообщил, что пора отправляться. Джейс подошёл ко мне. Я думал, он обнимет или поцелует меня, но он просто провёл по моей щеке большим пальцем. — Живи, — сказал он и сел в поезд. Двери закрылись за ним с ужасным скрипом. Я стоял на перроне, чувствуя, как пустота внутри пожирает всё, до чего может дотянуться. Поезд тронулся. Ноги сами пошли следом. Я махал куда-то в тёмные окна, не видя Джейса ни за одним из них. Поезд набирал ход, и я ускорялся вместе с ним. Дышать становилось тяжело, ноги онемели и икру свело судорогой, но я не мог остановиться. Как будто верил, что можно догнать поезд и проскользнуть к Джейсу в вагон. Уехать вместе с ним, чтобы никогда не расставаться и умереть в один день. Я всё бежал и бежал. Пытался что-то прокричать, надеясь, что Джейс услышит хотя бы слова, но из горла не вырвалось ни звука. Воздух густел, платформа растягивалась, уходя в бесконечность серой брусчаткой. Люди вокруг исчезли. Когда я подумал, что сейчас умру от разрыва сердца, платформа оборвалась. Я делал шаг на брусчатку, но под ногой её не оказалось. Я упал в темноту и закричал. Проснулся я от собственного крика. Резко сел. Вокруг было темно, сердце колотилось в груди, как птица в силках. Я не мог понять, где нахожусь. — Сид, — в голосе Джейса слышалось беспокойство. Я вздрогнул. — Сид, это Джейс. Ты дома, всё хорошо. Его голос был сонным. Он не схватил меня, не попытался уложить обратно. Просто сел рядом, оставив между нами пространство, чтобы я мог дышать. Но дышать у меня получалось плохо. — Ты дома, Сид. Это был сон. Страшный, но всё ещё сон. Я вцепился в его руку. — Там был вокзал и поезд с чёрными окнами. Ты уезжал, я бежал за тобой, но платформа кончилась, и я полетел куда-то в пропасть. На секунду Джейс прикрыл глаза. — Иди ко мне. Он раскрыл руки, приглашая меня в свои тёплые объятия. Я принял приглашение и прильнул к нему. Джейс был тёплым, пах сном, моим кондиционером для белья и собой. В его руках я, наконец, смог сделать глубокий вдох и ровный выдох. Джейс гладил меня по спине, придерживаясь ритма. Он точно знал, как меня успокоить. Я считал его движения вверх-вниз. И, наконец, совсем успокоился. Мы легли обратно. Джейс лежал на спине, я положил голову ему на грудь. Сначала подумал, что не усну, но его ровное дыхание сделало своё дело. Я уснул, но сны мне больше не снились. Утром мы проснулись неприлично поздно. Солнце заливало комнату ярким светом. Джейс всё ещё лежал на спине, закрыв глаза одной рукой. Я был наполовину на нём, что, видимо, ночью посчитал разумным решением. Я попытался незаметно отползти, но он, даже не открывая глаз, придержал меня, положив ладонь на спину. — Не шевелись. — Я проверяю, насколько я живой. — Достаточно, судя по количеству шума. — Доброе утро. — Я положил подбородок ему на грудь. — Доброе. — Он убрал руку с глаз и посмотрел на меня. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Я боролся с желанием его поцеловать. Проиграл. Легко чмокнул в губы. — Сегодня мы никуда не пойдём и будем заниматься ничем, — сказал я. — Вообще? — Вообще. Только в магазин. Нам нужно купить еды для деградации. — Это продуманный план? — Целая стратегия по восстановлению тела и духа. Мы спустились вниз, и мама одарила нас взглядом человека, который всё знает, но не может это принять. — Неужели. Завтрак уже превратился в обед, обед скоро станет ужином, а вы только решили спуститься. — Мы поздно заснули. — Джейс потёр глаза. А я чуть не подавился воздухом от такой откровенности. — Я рада, что вы в принципе заснули. Это было сказано абсолютно спокойно, и именно поэтому я захотел сбежать из дома, сменить имя и начать новую жизнь где-нибудь среди пингвинов. — Мы пойдём в магазин, — быстро сказал я. — Купите что-нибудь нормальное. Кроме чипсов и газировки. — Конечно. — Я знаю твоё «конечно». Если в пакете будут только чипсы и мороженое, я не удивлюсь, но немножко расстроюсь. — Ничего не жди и не расстроишься. — Сид, купите хлеб, яйца и фрукты. — Фрукты — это природные чипсы. — Нет. — Но согласись, попытка была неплохой. — Ужасной. Джейс тихо засмеялся у меня за спиной. Предатель. В магазине мы всё-таки купили хлеб, фрукты и яйца. А ещё мороженое, чипсы, попкорн, газировку, шоколадное печенье, сырные палочки, замороженную пиццу, мармеладных червячков и банку маринованных огурцов, потому что я внезапно захотел, а Джейс сказал, что спорить с беременным настроением бесполезно. За это я ударил его пачкой чипсов. Дома мы разложили добычу на столе. Хизер посмотрела на пакеты, тяжело вздохнула и забрала яблоки как единственный остров надежды в океане пищевого мусора. Остаток дня мы провели на диване, и это было великолепно. Сначала мы смотрели “Назад в будущее”. Я сказал, что если бы у меня была машина времени, то я вернулся бы на пять лет назад и посоветовал себе не быть идиотом. Джейс сказал, что я тогда уже был упрямым и всё равно не послушал бы. Тем более сам себя. Потом были «Лило и Стич», во время которого я долго смотрел в одну точку, потому что тема семьи неожиданно больно ударила меня табуреткой по затылку. Джейс ничего не говорил, просто придвинулся ближе, и я положил голову ему на плечо. К вечеру мы включили “Шёпот сердца”. Я сначала заявил, что если там будет слишком много мечтаний, музыки и будущего, то мы не будем смотреть, но через двадцать минут я изменил своё мнение. Через сорок Джейс осторожно взглянул на меня. — Ты что, плачешь? — Нет. Просто японская анимация в глаз попала. — В оба? — Она сильная. Он не стал смеяться, только переплёл наши пальцы под пледом. День получился странным, как будто мы украли его у всех плохих вещей. У войны, у контракта, у паники за будущее. Просто взяли и спрятались в гостиной с пиццей, фильмами и маминым «не крошите на диван». К вечеру, когда жара спала, Хизер вынесла из багажника своей машины несколько горшков с цветами и объявила, что раз в доме два молодых сильных мужчины, она не намерена сажать всё одна. — То есть мы нужны как бесплатная рабочая сила? — спросил я. — Да, котик. — Иногда честность в этой семье пугает. Мы вышли в сад. Земля была тёплой и влажной после полива. Мама купила циннии, лантаны и бархатцы. Циннии бесстыдно торчали яркими головами вверх, лантаны выглядели упрямыми и живучими, бархатцы пахли очень резко, но по-домашнему. — Вот эти сюда, — командовала мама, стоя на крыльце. — Лантану ближе к краю. Сид, не закапывай цветок, как собака кость. — Я стараюсь. — Это меня и пугает. Джейс молча забрал у меня лопатку и поправил яму. — Предатель, — прошипел я. — Просто спасаю растение. — Довериться судьбе было его выбором. — Ему не дали выбора. Мы сажали цветы, пачкали руки, спорили, кто кривее поставил горшок. Впервые за день я почти забыл, что счастье может заканчиваться. Потом Хизер ушла в дом за водой. Мы остались вдвоём под медленно темнеющим небом. Джейс сидел, вытянув ноги, и смотрел на посаженные цветы так, будто мы сделали что-то великое. — Завтра у тебя ещё выходной? — спросил он. — Угу. — Давай сделаем что-нибудь глупое. — Последнее время мы только этим и занимаемся. Планка для запланированной глупости высокая. — Парные татуировки. — О, Джейс, ты принёс лестницу. — Не хочешь? — Джейс усмехнулся. — Я не сказал, что не хочу. Я просто пытаюсь понять, у тебя уже кризис среднего возраста или ещё подростковый максимализм. — Думаю, это подростковое. — Есть идеи, что набьём? — Я хочу чайку с ножом. — Отклонено без обсуждений. — Ты сам спросил. — Я уже пожалел. Я посмотрел на свои грязные руки, потом на его. — Может, волну, — сказал я. — Маленькую, на плече. — Гребень волны и пустую доску на нём. — А когда вернёшься, добьём на них человечков. Мы отбили кулачки, скрепляя договор, и тут же вздрогнули, потому что у Джейса зазвонил телефон. Он достал его из кармана, посмотрел на экран и нахмурился. — Номер незнакомый. — Возьми. Он ответил. — Алло. Да, это я. — Сначала его лицо было обычным, потом брови сошлись, потом он резко выпрямился и пальцами свободной руки ухватился за моё колено. — Подождите, вы точно тому человеку звоните? Я напрягся, сгорая от любопытства. Хизер выглянула из кухни. Джейс всё ещё слушал голос в трубке, смотрел на лантану, потом перевёл взгляд на меня. — Что? — сказал я одними губами. — Какая-то местная студия и менеджер радиостанции. — Он прикрыл динамик ладонью. — Они видели видео из кофейни. Спрашивают, мои ли это песни. — Соглашайся, — прошептал я, пока внутри у меня взрывались фейерверки чистой детской радости. — Соглашайся, идиот! Я беззвучно замахал руками, Джейс посмотрел на меня как на сумасшедшего и убрал ладонь от динамика. — Да. Да, мои. Не все… но да, есть авторские. — Он слушал. — Записать для эфира? Мама вышла на крыльцо; я прижал грязные ладони к лицу, забыв, что они грязные. — Хорошо, да, — сказал Джейс. Голос у него был осторожный, почти недоверчивый. — Я могу приехать. Завтра? Нет, завтра… — Он посмотрел на меня. — Завтра у меня планы, но послезавтра я могу. Хорошо, сбросьте адрес в сообщении, пожалуйста. Спасибо, хорошего вечера. Он отключился от звонка. Несколько секунд мы молчали, а потом я не выдержал и вскочил на ноги. — ТЫ БУДЕШЬ НА РАДИО! — Сид… — ТЫ БУДЕШЬ НА РАДИО, ДЖЕЙС! Не в силах сдерживаться, я кинулся к нему и обнял так резко, что почти повалил в цветы. Он засмеялся, поймал меня за талию, а я, кажется, оставил на его футболке отпечатки земли. Мы поцеловались, и я залился краской до самой макушки, потому что вспомнил, что на пороге стояла мама. — Хизер, вы слышали? — казалось, Джейса вообще мало беспокоил тот факт, что мама видела нас такими. — Слышала. Поздравляю, Джейс, это очень здорово. — Ты понимаешь? — Я отстранился, пытаясь скрыть свою неловкость за потоком слов, но продолжал держать Джейса за плечи. — Это же… это же радио! Тебя услышат! Все услышат! Джулс умрёт. Нет, сначала устроит пресс-конференцию, потом умрёт. Парни будут подкалывать, но гордиться! Это так круто! Джейс смущённо смотрел на меня, будто боялся, что если порадуется в полную силу, то всё окажется шуткой. — Это просто местная станция, — сказал он. — Ой, заткнись. — Сид… — Я запрещаю тебе преуменьшать свои достижения! Он открыл рот, закрыл и улыбнулся. — Ладно. — Вот и молодец. Я смеялся, скинул обувь и прыгал босиком по траве и всё ещё влажной земле. В носу плотно стоял запах бархатцев, я видел мамино лицо на крыльце, Джейса перед собой, и какое-то короткое мгновение мир казался невероятно светлым, простым и добрым. А потом пришла она. Мысль. Резко окатила меня холодной водой. Песня, какой бы она по итогу ни оказалась, будет звучать повсюду, не только для меня. Не только в кофейне, где я могу видеть, как его руки перебирают струны, видеть его лицо, слышать, как он делает вдох, прежде чем запеть новую строчку. Его голос выйдет за пределы нашей маленькой жизни. Попадёт к чужим людям, в машины и дома. Будет чьим-то фоном для пробежки, для утреннего кофе, для подготовки к новому рабочему дню. Его голос будет повсюду, и я сойду с ума, пытаясь угадать, где сейчас находится сам Джейс. Его голос можно будет услышать где угодно, а самого Джейса нет. Сначала я не понял, что происходит. Просто слова стали доходить до меня хуже. Джейс что-то говорил, Хизер ему отвечала. Я видел, как двигаются их губы, но не слышал ни единого звука, кроме стука своего сердца. Сад заиграл новыми красками. Цветы двоились, трава ощущалась как вата, которая совсем не держит ноги. Грязь на руках ощущалась как что-то липкое, противное и живое. — Сид? — сказал Джейс. Я поднял на него взгляд и увидел, как улыбка сходит с его лица. Радость всё ещё блестела где-то у него в глазах, но рядом с ней уже поселилась тревога. Он всё понял и сделал шаг ко мне навстречу. Я тоже кое-что понял: я опять всё испортил. Его первое предложение записаться на студии, звучать на радио, его шанс начать жить той жизнью, которой ему хочется. — Я… — я попытался сделать вдох, чтобы сказать что-то, но лёгкие не раскрылись, и в них не вошёл воздух. Джейс положил руки мне на плечи. Кажется, он совсем не испугался, и именно поэтому мог стать для меня точкой, за которую можно держаться, хотя я ещё не понимал, как. — Смотри на меня. Я попытался, но его лицо расплывалось, будто между нами стояло мокрое стекло. — Я не могу, — на последних остатках воздуха выдавил я. — Тогда слушай мой голос. Ты в саду. Ты дома. Я рядом. Правильные слова, которые не удерживались в голове, соскальзывали, как мокрые пальцы с доски. Я чувствовал ладони Джейса на плечах, но они не могли удержать меня. Я утекал туда, где Джейс уже уехал, его песня играет из чужой машины, а я не могу ни остановить её, ни вернуть его обратно. — Сид, выдохни. — Не могу. — Я не прошу тебя сделать вдох, я прошу наоборот. Я попытался, но вместо нормального выдоха получился короткий и жалкий звук, больше похожий на всхлип. Джейс чуть крепче сжал мои плечи, и его голос стал ниже, спокойнее, как тогда в воде, когда он кричал мне не паниковать, а смотреть на волну. — Смелее. Не надо биться с волной лбом, будь хитрее. На секунду я оказался не в саду, а в океане. Надо мной огромной стеной возвышалась тёмная вода. Где-то рядом Джейс крикнул: «Ныряй!» А я стою тупой, упрямый, напуганный, пока волна не бьёт в грудь и не выбивает весь воздух. — Я не хочу слышать твой голос, когда тебя нет рядом. Из глаз полились слёзы. Унизительные, горячие и злые. Хотелось извиниться за всё сразу: за то, что испортил его радость, за то, что Хизер всё видит, за то, что я снова стал человеком, которого надо вытаскивать из собственной головы. — Прости, — сказал я. — Прости, я не… — Не извиняйся. — Я всё испортил. — Нет. — Не ври. — Я не вру, — сказал он. — Я рад и я рядом с тобой. Одно другому не мешает. Голова всё ещё кружилась, земля шаталась под ногами, как палуба. Я схватился за футболку Джейса, оставляя на ней новые грязные следы. Он сдвинул руки с моих плеч ниже, на локти, потом на запястья, оставляя на коже ощущение горячих пальцев; на запястьях его большие пальцы остановились там, где бешено бился пульс. — Смотри на мои руки, — сказал он. Я опустил взгляд на его пальцы. Его руки были грязными от земли, под ногтями тёмные полоски. Они держали меня уверенно, но не больно, и это было настоящим. Не песня на радио, не потом, не вокзал, уходящий из-под ног, не день отъезда, который ещё даже не наступил, а его ладони на моих запястьях и тёплая земля под ногами. — Вот, — сказал Джейс. — Это настоящее. Земля. Руки. Сад. Я. Сейчас. — Потом всё равно будет. — Будет, — сказал он. — Но не сейчас. — Я не умею не думать о «потом». — Научишься. — Ненавижу, когда ты говоришь так уверенно. — Знаю. — Я правда ненавижу. — Потом напишешь жалобу. Я коротко всхлипнул. Не смехом, чем-то между, но воздух наконец немного сдвинулся. Хизер спустилась с крыльца со стаканом воды и влажным полотенцем. Она не стала подходить слишком близко, просто встала рядом, так, чтобы я видел её краем глаза. — Котик, я принесла воды. — Я жалкий, — сказал я. — Нет, — одновременно сказали Джейс и Хизер. Они посмотрели друг на друга. В другой ситуации я бы оценил их синхронность, но сейчас сил хватило только на новый всхлип. — Сид, — сказал Джейс. — Пять вещей. — Не хочу. — Знаю, но мне всё равно. — Ты стал невыносимым. Я тебя ненавижу. — Потом расскажешь о своей ненависти подробнее. Я зажмурился. — Открой глаза. Я открыл. — Пять вещей, которые видишь. Я хотел сказать: “не вижу ничего, кроме того, как ты уезжаешь”, но его голос держал меня за край, и я стал смотреть туда, куда мог. — Цветы, — выдавил я. — Земля. Твоя рука. Мамины дурацкие перчатки. Шланг. — Хорошо. Четыре вещи, которые чувствуешь. Я пытался понять, что чувствую, но чувствовал всё сразу: страх, стыд, жар, холод, мокрые щёки, липкую грязь, его пальцы, собственное сердце, которое всё ещё вело себя как смертельно раненная птица. — Траву. Футболку. Грязь на руках. Тебя. — Три звука. Сначала был только гул в ушах, сильный и вязкий, будто кровь шумела прямо в голове, но потом сквозь него проступили другие звуки. — Собака. Где-то машина. Твой голос. — Два запаха. — Земля. Бархатцы. — Один вкус. — Соль, — сказал я. Джейс на секунду сжал мои руки сильнее. — Хорошо. Хизер протянула стакан с водой. Джейс взял его у неё из рук и поднёс к моему рту, потому что мои руки всё ещё дрожали. Я сделал маленький глоток, почти сразу ещё один. Вода была обжигающе ледяной, и от неё мир почти перестал расплываться. — Это не из-за тебя, — сказал я Джейсу. — Нет, слушай. Это не из-за тебя. Ты сейчас начнёшь думать, что нельзя записываться, потому что я псих. Нельзя радоваться, потому что я паникую, когда ты счастлив. Нельзя посвящать мне песни, потому что я буду сидеть в этом и сходить с ума. Джейс смотрел на меня тяжело, и я понял, что угадал его мысли. — Вот, — сказал я. — Уже начал. — Сид… — Нет. Ты запишешь песню. Даже если я буду валяться на полу и изображать умирающую рыбу. — Но я не хочу, чтобы тебе было плохо. — Мне всё равно будет плохо, — сказал я и вытер лицо запястьем, размазав по щеке землю. — Не из-за радио. Из-за того, что ты уезжаешь. Из-за того, что твой голос можно будет включить, а тебя нельзя будет вернуть кнопкой. Я просто на секунду понял это слишком ясно. Джейс молчал. Хизер тоже. Я вернулся в реальность и снова твёрдо стоял на ногах посреди сада. — Ты не должен становиться меньше, чтобы мне было легче, — сказал я. — Я не хочу этого. Джейс посмотрел вниз, на наши руки. — А если я сам не знаю, как не становиться меньше? Мама отвернулась, будто дала нам кусок пространства, хотя стояла совсем рядом, а я сглотнул и посмотрел на Джейса. — Тогда будешь учиться вместе со мной. — Чему? — Не исчезать заранее. Джейс долго смотрел на меня. Потом кивнул. Один раз, медленно, как будто это было не согласие, а молчаливое обещание. — Ладно, — сказал он. — И песню ты запишешь. — Запишу. — И не будешь делать вид, что это просто местная станция. — Постараюсь. — Отвратительное слово. — Другого нет. Я выдохнул. На этот раз почти нормально. Мама подошла и аккуратно вытерла мне щёку влажным полотенцем. Я даже не стал возмущаться. Во-первых, сил не было. Во-вторых, грязь на лице действительно мешала страдать с достоинством. — Цветы досадим завтра, — сказала она. — Мы почти закончили. — Завтра, Сид. Я кивнул. Джейс всё ещё держал мои руки. — Пойдём наверх, — сказал он. В комнату мы поднялись молча. Я сел на кровать, Джейс сел рядом, близко, плечом к плечу. После таких приступов пространство вокруг меня всегда становилось странным: то хотелось, чтобы меня держали, то любое прикосновение казалось слишком громким. Но с Джейсом сейчас было проще, потому что он не пытался разговаривать со мной как с сумасшедшим. Он просто взял меня за руку. — Если ты будешь каждый раз так эффективно меня заземлять, — сказал я устало, — никто, кроме тебя, не сможет этого делать. Он улыбнулся. Мы сидели и слушали, как внизу Хизер убирает на кухне. За окном темнело. На полу валялся пустой пакет от чипсов. — Как назовёшь песню? — спросил я. — Не знаю. — Назови “Сид, умирающий в саду”. — Длинновато. — Зато на основе реальных событий. — Для радио не подойдёт. — “Мысли о скорой смерти”? — Нет. — “Грёбаные цветы”? — Тоже нет. — Ты душишь моё творчество. — Оно само просит верёвку и мыло. Я положил голову ему на плечо. Усталость накрывала медленно. Каждый раз, когда я моргал, открыть глаза было почти подвигом. — Джулс нельзя говорить первой, — сказал я. — Почему? — Она устроит пресс-конференцию. Будет стоять на стойке и кричать: “Внимание, местная звезда, любить и жаловать”. — Звучит как Джулс. — Это ещё мягкая версия. Финальная Джулс будет опаснее. — Финальная Джулс? — Да. У каждого босса есть последняя форма. Джейс тихо рассмеялся. Я почувствовал это плечом и закрыл глаза. — Сид? — М-м? — Спасибо. — За что? — За то, что искренне радовался за меня. — Это получается само собой. Я всегда в тебя верю и всегда радуюсь. — Знаю. Джейс поцеловал меня в макушку, и мы решили принять горизонтальное положение. Ну или что-то близкое к нему. Потом мы как-то незаметно сползли на подушки. Джейс выключил свет. — Завтра тату, — сказал я в темноту. — Гребень волны и пустая доска, — напомнил Джейс. — А когда вернёшься, добьём человечков. — Добьём. — Только если татуировщик не предложит чайку. — Я тебя остановлю. — Вот за это я тебя и люблю. Тишина после этих слов стала другой. Джейс не ответил сразу, только нашёл мою руку под одеялом и переплёл наши пальцы. — Я тоже тебя люблю, — сказал он тихо. Я закрыл глаза. Джейс уснул быстрее меня. Это было нечестно: человек получил предложение записать песню для радио, пережил мой приступ, предложил парные татуировки и всё равно отключился, как будто пережил обычный день. Я лежал рядом, слушал его дыхание и думал, что мир явно продолжал сходить с ума, но сегодня он хотя бы делал это у меня дома, под одеялом и с пакетом недоеденных чипсов на полу. И этому факту тоже стоило искренне порадоваться.