reversal | переворот

***

Русские не краснеют. Русские не болеют. У Ильи были сотрясения, ему накладывали швы на разные части тела, он катался с трещиной в ребре ― и не считал это чем-то особенным. Он никогда не болеет. Поэтому, когда в середине июня в районе 3 часов утра он обнаруживает себя трясущимся так сильно, что в тишине комнаты отчётливо слышен стук его зубов, первым делом он чувствует раздражение. В коттедже тихо. Сквозь окно видна чёрная гладь озера. Это правильно. Что ощущается неправильным, так это его кожа ― она слишком… тесная? горячая? Словно Илья провёл долгие часы на солнце без возможности скрыться от его лучей. Когда он опускает ноги на пол, комната покачивается перед глазами. Шумно выдохнув, он замирает, ожидая, пока вращение прекратится. Наверняка это смена часовых поясов так на него повлияла. Или что-то было не так с едой из вчерашней доставки. Он совершенно точно не планирует будить Шейна из-за какой-то глупости. К моменту, когда он добирается до ванной, его футболка насквозь мокрая от пота. Он хватается за раковину и видит своё лицо в зеркале. Глаза лихорадочно блестят, губы, напротив, мертвенно бледные. ― Идиот, ― бормочет он, непонятно к кому обращаясь. Он ощущает резкий рвотный позыв, когда в ванной вспыхивает свет. Шейн стоит в дверном проёме ― волосы в сонном беспорядке, но в глазах насторожённость. ― Что случилось? ― Ничего, ― рефлекторно отвечает Илья. ― Возвращайся в кровать. Шейн подходит ближе и, прежде чем Илья успевает запротестовать, трогает его лоб. Ему хватает нескольких секунд на разоблачение. ― Ты весь горишь. ― Я русский. Для нас это обычная температура. Его муж не смеётся. ― Я в порядке, ― снова пытается убедить его Илья. Он сбрасывает руку Шейна и снова опирается на раковину. ― Не парься. Я не умираю. Слова тяжело повисают в воздухе. Шейн изучает его полсекунды, затем неожиданно разворачивается и уходит. ― Мне не нужно… ― говорит вслед ему Илья, но его голос срывается ― яркий свет режет глаза, заставляя Илью судорожно сглотнуть очередной приступ тошноты. Шейн возвращается с термометром, который, кажется, хранится у них в кухонном ящике. Он молча встряхивает его и делает шаг вперёд. Илья ловит его за запястье. ― Это глупо. ― Открывай. Илья автоматически подчиняется прежде, чем успевает что-то осознать и запротестовать. Следующие минуты он буравит Шейна взглядом поверх термометра, зажатого в напряжённой челюсти. Услышав писк, Шейн незамедлительно выхватывает термометр и смотрит на экран. Его лицо мрачнеет. Илья протягивает руку. ― Дай мне, ― требует он. Шейн молча разворачивает термометр так, чтобы Илья видел экран. Илья щурится: цифры почему-то пляшут перед глазами. Он ожесточённо моргает, пытаясь сфокусировать зрение, но это не помогает. Илья наклоняется, пытаясь приблизить лицо к термометру, и теряет равновесие. Его колени подкашиваются, пол предательски уходит из-под ног, он пытается ухватиться за раковину, но вместо неё рука цепляет пустоту. От падения его спасает быстрая реакция Шейна. Илья всем телом впечатывается в него и повисает беспомощным кулем. Крепкая рука на талии держит надёжно, но ощущается унизительно. Дыхание Шейна щекочет шею. Илья мечтает выбраться из собственной бесполезной кожи. В нём метр девяносто, он играл в хоккей со сломанными костями, а сейчас он не в состоянии удержаться на ногах в собственной ванной, и ему нужна помощь, чтобы просто оставаться в вертикальном положении. Как будто он не мощный хоккеист, а фарфоровая вазочка. Илья пытается выпрямиться и отстраниться, но у его ватных ног другие планы. И это худшее, что могло с ним случиться. ― Илья. Он ненавидит этот тон. ― Я в норме, ― говорит он, но голос звучит куда менее уверенно, чем он рассчитывал. Шейн тянет его за собой из ванной, и Илье приходится подчиниться. Вот дерьмо. ― Мы едем в больницу. ― Нет. ― Да. ― Это простуда. Я уже болел простудой. Много раз. ― Но не так. Илья снова пытается отстраниться, но терпит неудачу: его ноги явно утратили доверие и стали слишком мягкими. Ему не нравится это слово. ― Ты драматизируешь, ― он пытается говорить грозно, но голос подозрительно тонкий. ― Ты слишком всё драматизируешь. Шейн даже не оборачивается на этот выпад. Он продолжает идти с видом человека, у которого в голове уже выстроен план действий на три шага вперёд. ― Ты можешь идти сам? ― Я могу всё. ― Давай проверим. Илья делает шаг, и перед глазами темнеет. Ёмкости лёгких словно не хватает на полноценный вдох. Он тянется к стене в попытках опереться и натыкается на руку Шейна. Это мгновенно передаёт ему устойчивости. Шейн снова обвивает его рукой за талию ― крепко, удерживая, словно якорь. От осознания этого что-то колючее застревает у Ильи в горле. Злость на собственное тело. На его предательство. ― Мы едем, ― Шейн говорит тихо, но категорично. ― Я не нуждаюсь в… ― Мы можем продолжить спор в машине. Илью бесит, что Шейн продолжает поддерживать его за спину, но даже с учётом этого путь к двери занимает непозволительно много времени. Ночной воздух пронизывает Илью до костей. Слишком холодно. Он дрожит так, что слышен стук его зубов. Шейн открывает перед ним дверь, приглашая забраться на переднее пассажирское сиденье. ― Я бы лучше сел сзади, ― бормочет Илья, держась за кузов автомобиля ― он чувствует, что отпустить его будет роковой ошибкой. Шейн, уже обошедший машину, замирает. ― Почему ты хочешь сесть назад? ― На случай, если меня стошнит. ― Я должен видеть тебя. На случай, если ты потеряешь сознание, ― в голосе Шейна нет упрёка ― он просто констатирует факт. ― Я не собираюсь… ― Ты этого не знаешь. Весь этот разговор ощущается неправильно. Слишком… прямолинейно? Уязвимо? Илья инстинктивно выпрямляется. ― Я в порядке. Шейн подходит и мягко подталкивает его к пассажирскому сиденью. ― Ты чуть не упал на пол 5 минут назад. ― Это была скользкая плитка. Шейн резко и устало выдыхает. ― Прошу тебя, садись в машину. Илья опускается на сиденье. Движение даётся ему тяжелее, чем когда-либо. Шейн аккуратно закрывает дверь, и это ощущается хуже, чем если бы он захлопнул её со всей силы. Молчание в салоне длится от силы секунд тридцать. ― В этом нет необходимости, ― говорит Илья, наблюдая за разворачивающейся перед ними тёмной дорогой. ― Ты слишком эмоционально реагируешь. ― Ты практически отключился у меня на руках. ― Я поскользнулся. ― Ты не мог прочитать показания термометра. ― Я забыл свои очки. ― Ты не носишь очки, Илья. Илья прикрывает глаза, но быстро распахивает их обратно ― от темноты и тряски его желудок скручивает. Он с трудом поворачивает голову и встречается взглядом с Шейном. Шейн выглядит не так, как обычно. Он напуган. Илья отводит глаза. ― Это глупо, ― бурчит он. Шейн молчит. Остаток пути проходит за вялотекущими спорами. Илья снова и снова заводит разговор, чтобы отвлечься. Он знает: если остановиться, осознание того, как всё плохо, обрушится на него. Когда в окне мелькает ярко светящаяся вывеска отделения неотложной помощи, Илья инстинктивно зажмуривается. ― Я дойду сам, ― твёрдо говорит он, несмотря на это. Шейн уже паркуется. ― Хорошо. Приёмное отделение встречает их застарелым запахом кофе и средств для дезинфекции. Телевизор бормочет в углу, и Илья цепляется за него, как за что-то привычное, пока Шейн общается с администратором. Он называет имя, дату рождения, отвечает на вопросы, на которые должен был отвечать сам Илья. ― Симптомы? ― Высокая температура, головокружение, практически потеря сознания. ― Я не терял сознания, ― говорит Илья себе под нос. Администратор вопросительно поднимает голову, но Шейн не обращает на слова Ильи никакого внимания. Они садятся, вернее, Шейн опускает его в кресло и на мгновение замирает рядом, словно не уверен, что земля снова не уйдёт у Ильи из-под ног. ― Я сам могу заполнить формы, ― говорит Илья. ― Тебя трясёт. ― Я замёрз. ― Ты горишь. Илья упрямо тянется к планшету. Ручка в руках весит примерно тонну. Буквы ложатся на бумагу со странным наклоном. Илья давит на ручку, как будто силой можно это починить. Лист постоянно съезжает, а строчки гуляют то вверх, то вниз. Его собственное имя выглядит чужим. Сжав челюсть, он стирает написанное и пробует заново, но, чем больше он пытается контролировать тремор в пальцах, тем сильнее тот становится. Он чувствует взгляд Шейна, и это только ухудшает ситуацию. Его шея горит. Это злость, а не температура, успокаивает он себя. Он справится. Он не слабак. Он нажимает на ручку сильнее, и острый наконечник делает в бланке дырку. Шейн садится перед ним на корточки. ― Дай мне. ― Я могу… ― Розанов. Илья замолкает и передаёт планшет Шейну. Тот не выказывает ни радости, ни облегчения ― просто берёт его в руки и начинает педантично заполнять формы. Смотреть на Шейна, спокойно выводящего буквы в бланке, невыносимо. Илья блуждает глазами по комнате. Свет кажется слишком ярким, стул слишком узким, а кожа гудит так, как будто он вот-вот сбросит её, как змея. Сознание уплывает: он отстранённо отмечает, что сил нет даже на то, чтобы поднять руку, а обрывки мыслей никак не хотят складываться воедино. Илья прощается с оставшимися иллюзиями: он не справится. Шейн дописывает последние слова в бланке, и Илья ненавидит тот факт, что его почерк настолько ровный и уверенный. Слабость сантиметр за сантиметром захватывает его тело: начинаясь в конечностях, переходит на внутренности и оседает раскалённой лавой в груди. Его горло сжимается, но не от боли. Не совсем. Это унижение от того, что его видят таким. Это страх, что впервые в жизни он не может просто взять себя в руки и выбраться из этого состояния. Он таращится в пол и с трудом сглатывает вязкую слюну. Его глаза слезятся по причинам, не связанным с простудой, и это невыносимо бесит.