reversal | переворот

***

Медсестра называет его имя. Шейн вскакивает на ноги ещё до того, как Илья успевает сообразить, что его зовут. Они идут по коридору, освещённому белыми флуоресцентными лампами ― из-за этого он немного смахивает на операционную. Смотровая комната оказывается крохотной. Кушетка уже застелена одноразовой простынью, медсестра держит наготове тонометр. ― Сначала посмотрим показатели, ― произносит она. Манжета туго сжимает руку Ильи. Слишком туго. Илья смотрит на стену, избегая взгляда Шейна. ― Температура всё ещё высокая, ― резюмирует медсестра, ― 39,9°. Шейн неподвижно стоит рядом с ним. Давление оказывается низким, пульс ― слишком высоким. ― Вы испытываете болезненные ощущения где-то в теле? ― Нет. Шейн буравит его взглядом, нахмурив брови. Спустя несколько минут открывается дверь, и их компания пополняется мужчиной в медицинской форме тёмно-синего цвета. Закатанные рукава, тёмные волосы, голубые глаза, на шее стетоскоп. Он закрывает за собой дверь, прежде чем заговорить. ― Я доктор Новак, ― произносит он низким и серьёзным голосом. ― Мистер Розанов, ― продолжает он, ― вижу, вы пытаетесь напугать наш термометр. ― Я на пути к успеху, ― отвечает Илья. Доктор Новак коротко ухмыляется и подходит ближе. Он проверяет зрачки, слушает лёгкие и пальпирует живот. Когда его пальцы достигают нижней части спины, Илья резко выдыхает, не в силах сдержаться. Вот оно. Доктор Новак переводит взгляд на Шейна. ― Как давно у него поднялась температура? ― Как минимум с вечера. Он не разбудил меня раньше. ― Мне незачем было тебя будить. Когда Новак снова давит на то же место, в этот раз сильнее, Илья не может сдержать болезненное шипение. Доктор Новак выпрямляется. ― Вам больно. ― Это просто было неожиданно. ― Вам больно, ― повторяет доктор. Шейн не отводит взгляда от Ильи. ― Как долго вас беспокоит спина? ― Она не беспокоит. Новак задумчиво смотрит на него. ― Испытываете боль при мочеиспускании? Молчание. Шейн впивается в него глазами. ― Илья. ― В этом нет ничего особенного. ― Как долго, ― снова спрашивает Новак, на этот раз тише, ― у вас эти симптомы? Илья колеблется, и это говорит само за себя. Новак коротко кивает и меняет тему. ― Мы возьмём анализы ― моча, кровь, ― и немедленно поставим лекарство внутривенно. ― От температуры? ― От почечной инфекции, ― отрезает Новак. После установки капельницы доктор покидает смотровую, тихо прикрыв за собой дверь. Несколько секунд в комнате стоит тишина, нарушаемая лишь негромким звуком, исходящим от капельницы. Илья открывает рот, собираясь сказать что-нибудь пренебрежительное, но слова застревают где-то в горле. Он чувствует, как жар распространяется по телу ― не постепенно, а резким скачком. Угол зрения сужается до размеров подзорной трубы. Шейн подмечает изменения до того, как он успевает заговорить. ― Эй. Илья непроизвольно дёргает пальцами, задевая одноразовую простынь под собой. Она шуршит громче, чем он может вынести. ― Явпрядке, ― говорит он, ощущая, как ходит ходуном челюсть. Шейн приближается к нему и встаёт так близко, что колени упираются в край кушетки. ― Нет, ты не в порядке. ― Я сижу. ― Ты не в баре. Стены комнаты надвигаются. Флуоресцентные лампы давят. Капельница натягивается, когда он пытается изменить позу, и даже такое небольшое усилие вызывает волну тошноты. Он сглатывает её, и это плохая идея ― желудок всё равно скручивает. Рука Шейна оказывается на его колене, заземляя. Тепло. ― Окей, ― говорит Шейн, сдвигаясь. ― Хорошо. Илья пытается выпрямиться и расплачивается за это. Плечи опускаются сами собой, и его снова начинает бить дрожь ― не сильная, но достаточно ощутимая, чтобы её можно было заметить со стороны. Шейн делает резкий выдох, в котором сквозит раздражение. ― Почему ты не сказал мне сразу? ― Не о чем было говорить. ― 39,9° не могли взяться из ниоткуда. Илья не отвечает. Правда находится где-то между гордостью и глупостью. Тошнота отступает, слабость ― нет. Илью качает, и Шейн больше не колеблется. Он садится рядом и притягивает Илью к себе, одной рукой крепко обхватывает его спину, другой ― фиксирует его плечо. Они соприкасаются мгновенно. Плотно. Тело Ильи реагирует прежде, чем мозг: его лоб падает Шейну на грудь, руки вцепляются в одежду, и он выдыхает. Так хорошо. Успокаивающее тепло Шейна проникает даже сквозь жар, дрожь немного утихает, позвоночник расслабляется. Илья без раздумий погружается в эти ощущения. Рука Шейна поднимается выше и надёжно ложится ему на затылок. ― Я тебя держу, ― шепчет он. Глаза Ильи закрыты: он позволяет себе ненадолго раствориться в моменте, но затем возвращается понимание. Их положение. Эта хватка. То, как он буквально вплетён в Шейна. Илья напрягается. ― Я могу сидеть сам, ― говорит он, отодвигаясь назад ― слишком быстро. Движение вызывает белые вспышки перед глазами. Вместо того, чтобы отпустить, Шейн усиливает хватку. ― Остановись. ― Я не… ― Ты весь дрожишь. ― Я не хрупкий. ― Я этого и не говорил. Шейн не отпускает его. Илья чувствует, как остаточная дрожь пробегает по телу, как идеально он вписывается в это объятия, как легко Шейн удерживает его вес. Это взрывает мозг. Не сам по себе контакт, а то, что он означает. Что силы настолько покинули Илью, что даже просто оставаться в вертикальном положении становится невыполнимой задачей. Он знает, что Шейн тоже это понимает ― по тому, как Илья дрожит и как опирается на него. Илья сжимает челюсти и пытается отстраниться, но не потому, что не хочет поддержки. Он ненавидит сам факт того, что нуждается в ней. Он не замечает, как проваливается в сон. Он ощущает руку Шейна, уверенно лежащую у него на затылке. Слышит звуки собственного дыхания, которые слишком громко отдаются в его ушах. После ― ничего. Когда он снова открывает глаза, вместо больничного потолка перед ним темнота. Тихо гудит двигатель. Уличные фонари мелькают в лобовом стекле с одинаковыми интервалами. Он на пассажирском сиденье. Пристёгнут ремнём безопасности. Капельницы нет. Нет шуршащей простыни под ним. Нет флуоресцентных ламп. В салоне витает слабый запах озера и одеколона Шейна. На секунду Илья теряется, затем поворачивает голову. Шейн ведёт машину, сжимая руль обеими руками до побелевших костяшек пальцев. Зубы крепко стиснуты, глаза покраснели. Не от гнева. От слёз. Илья моргает. Язык с трудом ворочается во рту. ― Что… ― первое слово даётся ему с усилием. Он прочищает горло и пробует снова. ― Что случилось? ― У тебя почечная инфекция, ― Шейн шмыгает носом. Он отстранённо проводит по лицу основанием ладони. ― Они поставили тебе капельницу с антибиотиками, давление поднялось. ― Они хотели оставить тебя на ночь, ― голос Шейна ровный. Подозрительно ровный. ― Я сказал, что подпишу всё, что нужно, лишь бы ты смог поехать домой. ― Я в норме. Шейн шумно выдыхает, показывая, что ему не до шуток. ― У тебя была температура 39,9°. Ты дважды чуть не упал в обморок. Не смей называть это нормой. Машина проезжает мимо уличного фонаря. Он освещает лицо Шейна и позволяет заметить влажные дорожки, которые он не успел стереть. ― Ты меня действительно напугал, ― говорит он. Илья смотрит в окно, за которым видно тёмное озеро. Он не знает, как реагировать на последнюю фразу. ― Они сказали, у тебя острый пиелонефрит, ― продолжает Шейн. ― Ты должен 14 дней принимать антибиотики. Находиться в покое. Никаких тренировок. Никаких тяжестей. Никакого притворства, будто с тобой всё в порядке просто потому, что ты можешь стоять. ― Я могу стоять. ― Тебе нужно постоянно пить. Если температура снова поднимется, мы едем в больницу. Если почувствуешь спутанность сознания, если станет хуже, если будет что-то болеть, ты говоришь мне. ― Шейн сжимает руль ещё крепче. ― Не несколько дней спустя. Не когда ты вот-вот потеряешь сознание. Сразу, как только почувствуешь что-то не то. ― Тогда не о чем было говорить. ― Было, ― голос Шейна сбивается. Он сглатывает и продолжает. ― Ты чувствовал себя плохо несколько дней. Я должен был понять, когда ты отказался от минета. Такая температура не поднимается в момент. Илья не отвечает. Ещё одна слеза скатывается по щеке Шейна. ― Они сказали, у тебя мог начаться сепсис, ― тихо говорит Шейн. ― Ты понимаешь это? Слова повисают в воздухе мёртвым грузом. Грудь Ильи сдавливает, но у него получается сохранить голос ровным. ― Ничего не случилось. ― Дело не в этом, Илья. Между ними снова повисает молчание. Когда Шейн начинает говорить, его голос звучит иначе. Не зло, не грубо, просто устало. ― Мне нужно, чтобы ты дал мне позаботиться о тебе. Илья медленно поворачивает голову. ― Я играл в плей-офф с ушибленными рёбрами. Впереди виднеется дорожка, ведущая к коттеджу. Шейн подъезжает, глушит двигатель и просто сидит на месте несколько секунд. ― Ты не должен это делать, ― тихо говорит он, еле сдерживаясь. ― Делать что? ― Решать, что с тобой всё в порядке, и просто… преодолевать это, стиснув зубы. Илья шмыгает носом. ― Я не… ― Да, ты делаешь это, ― Шейн разворачивается к нему. Остатки внешней сдержанности слетают, и перед Ильёй человек в такой степени ярости, какой он не наблюдал уже давно. ― Ты не говоришь мне, что несколько дней чувствуешь себя дерьмово. Ты не будишь меня, когда тебе плохо. Ты практически валишься с ног, но продолжаешь спорить и лгать доктору. Ты вообще понимаешь, что я, блядь, чувствовал, наблюдая, как ты не можешь стоять на ногах? Илья открывает рот. В голове девственная пустота ― ни единого слова, которое было бы уместно в данной ситуации. Шейн трёт лицо рукой и делает дрожащий выдох. Злость улетучивается так же быстро, как и возникла. ― Прости, ― говорит он гораздо мягче. Так, как нужно. ― Мне не следовало… Я не злюсь на тебя. Я просто… Он встряхивает головой. ― Давай я просто отведу тебя внутрь. Хорошо? Нам обоим нужно отдохнуть.