reversal | переворот

***

Утро приносит с собой тонкие золотые лучи, пробивающиеся через окна спальни. Илья просыпается от мягких прикосновений пальцев к волосам. Шейн лежит рядом, опираясь на локоть, его касания такие осторожные, будто он обращается с чем-то хрупким. Его чуть рассеянные, размеренные движения вызывают в груди Ильи ноющую боль ― совсем не такую, как от вчерашнего жара. У подножия кровати Аня поднимает голову, навострив уши, и сосредоточенно наблюдает за ними, прежде чем с лёгким фырканьем уложить мордочку обратно на лапы. ― Прости, ― бормочет Илья. Его голос хриплый ― последствия сна и слабости. Шейн тут же наклоняется к нему. ― Нет. Нет. Всё в порядке, ― он оставляет поцелуй на виске Ильи, затем ещё один на губах ― мягкий и неторопливый. Илья кивает, притворяясь, что поверил. На самом деле нет. Это извинение не за болезнь, а за эмоции, которые он увидел на лице Шейна вчера в машине. За его страх. За злость. Он знает за собой эту особенность. Знает, что отказывается признавать слабость, инстинктивно храбрится, обесценивает боль, пока она не доходит до крайности. Он научился этому у отца, который скорее умер бы, чем позволил кому-то заметить свою уязвимость. И где Илья сейчас? Проигрывает тот же сценарий в отношениях с человеком, которого любит больше жизни. Унижение не отпускает его ― оно горькое и цепкое. Не только из-за болезни ― из-за нужды. Беспомощность, вызванная температурой, задевает его куда меньше. Даже будучи в депрессии, в плохие дни, когда внутренний голос твердил, что он бесполезный, обуза, что-то, с чем Шейну приходится возиться вместо нормальных отношений, он не чувствовал себя настолько ничтожным. Так или иначе, сейчас он смотрит в потолок и позволяет Шейну гладить себя по голове. Жар отступил, но последствия остались. Кожа сухая и чувствительная к малейшим прикосновениям, как будто все нервные окончания оголены. В пояснице до сих пор пульсирует тупая, ноющая боль, нарастающая от любого движения. Мышцы словно усохли и кажутся слабыми и ненадёжными. Каждое поднятие руки требует усилий. Во рту металлический привкус. Что ещё хуже, голова абсолютно ясная ― больше нет возможности спрятаться за бредовое состояние. Он осознаёт, насколько истощён, и это знание придавливает его к кровати. Он совершенно разбит и выжат. Оказывается, вот что он из себя представляет, когда больше не получается просто взять и быть сильным. Шейн наклоняется и снова целует его ― ещё медленнее. ― Я собираюсь приготовить завтрак, ― тихо говорит он. ― Что-нибудь простое. Илья кивает и опирается ладонями на матрас, собираясь подняться. Комната наклоняется в знак предупреждения, в глазах темнеет, волна жара пронзает позвоночник. Твёрдая рука Шейна немедленно оказывается на его плече. ― Эй. Не нужно. Всё хорошо. Просто оставайся здесь. В этот раз он не спорит и не размахивает своей гордостью, как знаменем ― он просто кивает и плавно опускается обратно. ― Окей, ― говорит он, потому что в глазах Шейна до сих пор плещется усталость, и он больше не хочет быть тому причиной. Через минуту дверь спальни закрывается с мягким щелчком, и наступает тишина. Илья смотрит в потолок и чувствует, как что-то внутри него сдаёт свои позиции. Он не разражается драматичными рыданиями ― слёзы просто стекают из глаз на подушку. Он закрывает глаза предплечьем, словно пытаясь остановить этот поток, но он продолжается. Илья не до конца понимает, из-за чего плачет ― это смущает и заставляет его чувствовать себя слабым и униженным. У него нет видимых причин для слёз, и от этого становится ещё хуже.

***

Шейн стоит на кухне и смотрит на хлеб так, будто он поможет ему решить проблему. Тосты на завтрак звучат безопасно. Просто слегка поджаренный хлеб. Но Илья ненавидит тосты без ничего. Овсяная каша будет лучше для профилактики обезвоживания. Яйца дадут достаточное количество белка, но ослабленному организму будет тяжело их переварить. Он открывает холодильник, закрывает, открывает снова. Нужно что-то лёгкое, то, что желудок Ильи сможет усвоить. Руки на автомате ставят чайник, но мысли витают далеко за пределами кухни. Он снова там, в больничной палате. Он вспоминает, как Илья тяжело осел в его руках, жар его тела. Вспоминает его лоб на своей груди, лежащий так естественно, как будто там ему самое место. Сначала Шейн решил, что он просто отдыхает. Затем осознал, что его вес ощущается по-другому. Тело обмякло. Слишком обмякло. ― Илья. Молчание. Он до сих пор чувствует острый разряд паники, пронзающий всё тело. Вспоминает, как он снова зовёт Илью, на этот раз громче. Как зачем-то проверяет пульс, хотя знает, что Илья дышит. Как жмёт кнопку вызова медсестры. Как распахивается дверь. ― Он просто… он просто отключился, ― Шейн произносит это, уже находясь в движении, уже подхватывая Илью, не давая ему осесть. Будто Шейн сможет вернуть его в сознание, если будет удерживать в вертикальном положении. Он нёс его до машины, когда уладил все вопросы с выпиской. Вряд ли это выглядело изящно. Илья больше и тяжелее него ― длинные ноги, широкая грудь, ― но Шейн смог поднять его. Одна рука поддерживала под коленями, другая обхватывала спину. Один раз ему пришлось остановиться и подтянуть Илью повыше. Но вес был не главной проблемой. Больше всего ему мешали слёзы. Когда они преодолели половину парковки, асфальт перед глазами Шейна стал расплываться. Он моргал, пока зрение не сфокусировалось снова. Челюсть болела от того, как сильно он её сжимал. Лоб Ильи упирался ему в ключицу, горячее дыхание обжигало даже сквозь рубашку, пальцы еле-еле цеплялись за ткань. Шейн обхватил его крепче и продолжил путь. Возле машины он прижал Илью к двери и наклонился, упираясь лбом в его лоб. Буквально на секунду. ― Я тебя держу, ― сказал он, хотя Илья, очевидно, не мог ответить. Эта ноша была ему по плечу. Что разрывало его на части, так это незнание. Почему ты мне не сказал? Эта мысль не покидала его. Тот факт, что Илья страдал от боли так долго, что инфекция успела поразить почки, так долго, что температура достигла критических значений, и всё равно не считал это чем-то достойным упоминания. Шейн вздрагивает, когда чайник свистит. Он опирается ладонями на кухонную стойку и дышит: вдох через нос, выдох через рот. Илья наверху. Он в сознании. Температура снизилась. Антибиотики действуют. Сепсиса нет. Шейн берёт миску и начинает отмерять порцию овсянки с такой сосредоточенностью, как будто, если он справится с этим, всё остальное тоже наладится.

***

Простыни ещё хранят тепло тела Шейна. В какой-то момент Аня вскочила на кровать, бесшумной тенью проскользнула по одеялу, ткнулась носом в руку Ильи и, как надёжный охранник, улеглась рядом, прижавшись к его бедру. Илья смотрит в потолок. Линии кажутся размытыми ― это не последствия температуры, а отголоски боли, притаившейся за рёбрами, которая не имеет ничего общего с инфекцией. Он осторожно поворачивается на бок. Даже такое небольшое движение даётся ему через силу. В пояснице что-то протестующе стреляет. Он дышит, отсчитывая минуты в ожидании, когда это пройдёт. Недавний плач смущает Илью больше всего. Он чувствует себя беззащитным. Он всегда понимал маму. Её мягкость. Её способность проживать всё настолько остро, что вынести это становится за гранью человеческих возможностей. Он замечал это и в себе. Отец был другим. Жёстким. Несгибаемым. Злым. У Ильи ушли годы, чтобы стать полной его противоположностью. Но сейчас, когда он лежит здесь, истощённый, только оправившийся от жара, слабый настолько, что даже попытка сесть требует подготовки, он чувствует, как что-то меняется. Возможно, его отец тоже это испытывал. Его болезнь сильно отличалась от болезни Ильи ― она была намного серьёзнее. Но удар по самолюбию, кажется, получился одинаковым. Унижение из-за необходимости просить о помощи. Потеря контроля над телом. Возможность для других наблюдать за твоей слабостью. Илья вдавливает большой палец в матрас, проверяя, остались ли у него хоть какие-то силы. Когда-то Илья называл отца жестоким. Сейчас он видит кое-что другое внутри жестокости. Стыд. Получается, в нём есть что-то от обоих родителей. Илья выдыхает через нос, поглаживая Аню по голове. Тревога Шейна в машине снова проигрывается в памяти. Илья прекрасно понимает его. Ужас от перспективы потерять человека, которого любишь. Но под этим кроется кое-что ещё: обида, что от тебя скрыли правду, и ощущение собственной ненужности. Чёрт. Комната покачивается. Он ждёт, считая до пяти, и спускает ноги с кровати. Пол холодит ступни, и это немного помогает. Стоять сложно. Он опирается на комод, пережидая волну слабости, и направляется к лестнице с тремя ступенями. Приходится взвешивать каждое своё движение. Тело словно не принадлежит ему ― местами кажется невесомым, местами налито свинцовой тяжестью, ― но перила под его ладонью придают устойчивости. Аня сопровождает его с самого верха. Тихо поскуливая, она идёт на шаг впереди, словно страхуя его. Шейн поднимает глаза, когда они достигают подножия лестницы. Он не даёт Илье закончить путь ― преодолевает оставшееся расстояние несколькими неровными шагами и обнимает его. Полсекунды тело Шейна остаётся напряжённым, затем расслабляется, руки крепко и надёжно ложатся на спину. Илья упирается лицом в его плечо. Вдыхает его запах. Мыло. Овсянка. Через открытое окно доносится свежий воздух с озера. Аня кружится вокруг их ног с опущенным, но виляющим хвостом, затем садится, привалившись ровно к икрам Ильи, как будто пытается придать ему стабильности своим весом. ― Прости меня, ― снова говорит он, но на этот раз его слова чуть заглушает ткань рубашки. Рука Шейна успокаивающе скользит вдоль позвоночника Ильи. ― Ты уже извинялся. ― Я знаю. Шейн всё равно прижимает его крепче и тихо выдыхает ему в волосы. В выдохе больше нет тревоги, но есть что-то ещё. Возможно, облегчение?.. Шейн без колебаний кладёт ладонь на затылок Ильи и удерживает её там. На мгновение Илья чувствует себя устойчиво. Затем пол начинает уходить из-под ног. Первые признаки едва заметны. Закладывает уши. Перед глазами появляются блики. Илья пытается это игнорировать. Он чувствует, как бьётся сердце Шейна. Уши закладывает ещё больше. ― Илья, ― тихо зовёт его Шейн, ― тебя качает. ― Неправда. Голос звучит тоньше, чем ему хотелось бы. Он хватается за Шейна сильнее, пальцы сжимают ткань его рубашки, и это уже не порыв чувств, а необходимость. Комната снова вращается, на этот раз сильнее, заставляя желудок скручиваться. Шейн реагирует мгновенно ― рука скользит ниже, обхватывая Илью за талию. ― Эй, ― говорит он тревожно, прижимаясь вплотную. ― Присядь. Нам нужно сесть. ― Я в порядке, ― настаивает Илья, но проигрывает слишком яркой кухне и солнечному свету, который отражается от поверхности стойки и режет глаз. Его колени подкашиваются. Илью бесит, что тело не слушается его. Он пытается выпрямиться, но делает только хуже: мир сужается до тонкой вертикальной полоски, руки соскальзывают со спины Шейна. ― Чёрт, ― выдыхает Шейн и перемещается ― разворачивается, принимает его вес на себя и плавно опускает их обоих вниз, не давая Илье упасть. Стул со скрежетом сдвигается. Илья едва замечает, что его усадили. Руки до сих пор сжимают рубашку Шейна. Голова кружится. Он ожесточённо моргает. Кухня плывёт перед глазами, затем постепенно всё возвращается на свои места. Он закрывает лицо ладонями. Шейн сидит перед ним на корточках, одна рука на его колене, другая на талии, словно опасается, что гравитация снова вмешается. ― Посмотри на меня. Илья смотрит. Головокружение медленно отступает. Первыми возвращаются звуки. Шум холодильника. Пение птиц за окном. Затем он видит веснушки, и вот уже всё лицо Шейна, полное беспокойства, появляется перед ним. ― Хорошо, ― произносит Шейн, когда Илья фокусирует взгляд. ― Хорошо. Гнев вспыхивает мгновенно. Он выдёргивает колено из-под руки Шейна. ― Я в норме. Резкость собственного голоса удивляет его. Это звучит неестественно в их кухне ― создаёт неприятный контраст с умиротворённой атмосферой, нарушаемой лишь ровным гудением холодильника. Шейн медленно поднимается на ноги. ― Что происходит? ― спрашивает он. Илья отталкивается от стула, словно собирается встать, но передумывает, когда пол предупреждающе покачивается под ногами. Вместо этого он хватается за сиденье. ― Ненавижу, что моё тело меня не слушается. Ненавижу, что тебе приходится, ― он водит рукой в воздухе между ними, расстроенный от невозможности подобрать правильное слово, ― делать это. Слова соскальзывают с языка прежде, чем он успевает их отфильтровать. Шейн сжимает челюсть, но его голос звучит спокойно. ― Илья. Я твой муж. Я позабочусь о тебе. Это часть отношений. ― Я не хочу, чтобы ты это делал! ― вырывается у Ильи в ответ. Он мгновенно понимает, что слова прозвучали слишком жёстко. Слишком резко. Всё не так. Он не это имел в виду. Шейн застывает. Изменения еле заметны ― плечи опускаются, что-то мелькает в глубине его глаз ― но Илья видит это. Боль. У Ильи в животе всё переворачивается. Он открывает рот. ― Я… Слишком поздно. Шейн не спорит и не огрызается в ответ. Вместо этого он поворачивается, берёт с кухонной стойки миску и с силой впихивает её Илье в руки. Фарфор ударяется о его ладони. Этого недостаточно, чтобы оставить синяки, но достаточно для понимания. Илья автоматически берёт миску. Он должен всё исправить. ― Я не имел в виду… ― снова начинает он. Шейн хватает свою кружку, и, не глядя на Илью, молча выходит из кухни. Открывается и закрывается задняя дверь, за ней глухо захлопывается дверь с москитной сеткой, и наступает тишина. Илья таращится на овсянку. Злость исчезла так же внезапно, как и появилась, сменившись подавленностью. Блядь. Он смотрит на миску в своих руках. Ложки нет. Он ставит кашу на стол и опирается о стул, чтобы помочь себе встать. Кухня начинает плыть перед глазами, солнечный свет растекается по полу. Колени реагируют слишком поздно. Он не успевает опереться о стойку и хватается за стул, и попытка удержать равновесие забирает у него остатки сил. Ему следовало сказать, что он ненавидит быть зависимым. Ненавидит, что его тело падает, когда ему вздумается. Вместо этого он сказал, что не хочет заботы Шейна. Это могли бы быть слова его отца, но не самого Ильи. Он пробует снова, отталкиваясь сильнее. Комната кренится вбок, окна превращаются в бледные расплывчатые пятна света. Колени отказывают без предупреждения, и он не успевает ничего предпринять. Он не падает, просто съезжает по боковой части кухонного островка, сначала опираясь плечами, затем спиной, пока с глухим ударом не опускается на пол полностью. Сдался без борьбы. Гравитация победила. Аня цокает когтями о пол, мгновенно оказываясь рядом, тычется носом в его щеку и начинает тихо жалобно скулить, постепенно увеличивая громкость. Какое-то время он ещё здесь. Он хватает ртом воздух, чувствует прохладное дерево под лопатками и холод плитки, проникающий через тонкие штаны. Затем откидывает голову назад и прикрывает глаза. Буквально на минуту, убеждает он себя.