reversal | переворот

***

Шейн сидит на крыльце заднего двора, упираясь локтями в колени и сцепив руки, словно пытаясь уберечь себя от необдуманных действий. На озере полный штиль. Стоит солнечное мягкое утро, какое бывает только за городом. По идее, это должно расслаблять, но нет. Он зол, и он честно признаётся себе в этом. У него есть целый ряд причин для злости. Илья не разбудил его той ночью. Илья не сказал ему, что его беспокоит. Илья лгал ему и доктору. Илья почти довёл себя до сепсиса. Шейн до боли стискивает зубы. Нагретые солнцем доски приятно ощущаются босыми ногами. Шейн плотнее прижимает стопы к деревянному покрытию, пытаясь заземлиться, как он умеет. Затем трёт глаза ладонями и снова смотрит вокруг ― озеро всё так же равнодушно глядит на него в ответ. Чему Илья так яростно сопротивляется? Непрошенные воспоминания всплывают в голове. Илья в их кровати около месяца назад. В комнате темно, только лунный свет пробивается сквозь шторы. Они вернулись с благотворительного вечера, на который Шейн опрометчиво согласился: слишком много рукопожатий, слишком много камер, запахи духов смешиваются друг с другом так, что становится трудно дышать. К тому времени, как они остались одни, кожа Шейна неприятно зудела. Каждый звук казался слишком резким ― даже тихое гудение холодильника ощущалось болезненно. Он пытался вести себя как обычно. Принял душ, разложил одежду, выровнял ботинки вдоль стены, надеясь, что это приведёт в порядок и его самого. Илья молча наблюдал за ним около минуты. Затем подошёл вплотную и успокаивающе скользнул ладонью по затылку Шейна. Не схватил ― просто положил руку. Потом без лишних разговоров притянул его к себе, крепко обхватил за талию и прижал к матрасу всем телом. Его губы оказались на шее, тёплые и настойчивые. ― С тобой всё в порядке, ― пробормотал Илья, рисуя пальцами невидимый круг на коже Шейна чуть ниже линии роста волос. Снова и снова. Комната погрузилась в полумрак. Они дышали в унисон, и постепенно шум в голове Шейна утихал. Илья без слов понимал, что происходит, и перед ним не нужно было притворяться. Позже, когда от зуда остались только отголоски, они просто лежали в темноте, сплетённые телами. Илья тогда трахнул его медленно, растягивая удовольствие, наслаждаясь максимальной близостью. Он целовал Шейна сначала в одну скулу, затем в другую, словно намечал этими лёгкими касаниями губ одному ему понятный маршрут. ― Ты такой хороший, ― промурчал Илья в его кожу, ― такой замечательный. Ты же знаешь это? Шейн не ответил. Он просто обхватил Илью руками и держался за него. Пальцы цеплялись за спину Ильи ― этот контакт словно сохранял его в равновесии. В комнате было тихо, ничего больше не вызывало болезненной реакции. Илья продолжал целовать его ― щека, висок, уголок рта ― повторяя свои слова в разных формулировках. Шейн вздыхает. Потому что сейчас, сидя на крыльце, он видит другую сторону медали. Он тоже много вкладывает в отношения. Он вовлечён в их жизнь. Он занимается обстановкой дома. Он следит за записями к зубному и другим докторам. Он ведёт календарь. Шейн, как и Илья, умеет отдавать. Разница между ними в том, что Шейн умеет ещё и отдаваться ― отпускать контроль, принимать заботу, ― а Илья нет. Шейн втягивает носом аромат хвои и озера. Он всё ещё чувствует гнев. Тот не испарился, а ворочается где-то под рёбрами, словно ожившая колючая проволока. Я не хочу, чтобы ты это делал. Это звучало предельно ясно. Голос Ильи, сбивчивый и обороняющийся, как будто Шейн попросил о чём-то неприемлемом. Шейн сжимает большие пальцы в кулаках, пока они не начинают болеть. Потому что он знает этот тон. Он сам его использует. Когда лезут журналисты. Когда наседают товарищи по команде. Когда кто-то пытается получить доступ к тому, чем Шейн не готов делиться, он защищается. Так остро реагировать на фразу, брошенную в пылу и отчаянии, ― это слишком даже для Шейна. Мало того, что Илья упрямый от природы, он ещё и под антибиотиками. Конечно, он капризничает и сопротивляется. И Шейн понимает его ― он знает, каково быть запертым внутри собственного тела. С очередным выдохом часть эмоционального накала уходит. Противостояние ― последнее, что им нужно. Им нужно поговорить. Смесь боли и гордости внутри него проигрывают более мощному чувству ― желанию зайти внутрь, сесть рядом с мужем и позаботиться о нём, не превращая это в битву. Дверь открывается с мягким щелчком. Шейн заходит внутрь. Стул пуст. На столе ― нетронутая и уже остывшая каша. Что-то не так. Слишком тихо. Аня неподвижно стоит рядом с кухонным островком, из горла вырывается низкий скулёж, всегда виляющий хвост напряжён. Она мельком смотрит на Шейна, затем возвращает взгляд на пол, как будто там находится то, что нужно охранять. ― Илья? Ответа нет. Шейн подходит ближе, и там… Он на полу. Неуклюже привалился к островку, как будто хотел сесть, но промахнулся. Одна рука неловко подвернута, голова наклонена в сторону, глаза закрыты. Мгновение Шейн не двигается. Затем по телу проходит судорога ― каждую клетку словно пробивает током. ― Илья. Шейн опускается так быстро, что колени ударяются о плитку. Он кладёт руки Илье на плечи и прежде, чем успевает придумать что-то получше, встряхивает его ― слишком сильно. ― Илья. Эй. Очнись. Голова Ильи дёргается от тряски, ресницы трепещут. На одну мучительную секунду его глаза остаются широко открытыми и расфокусированными, взгляд стеклянный, как будто он не понимает, где находится. Он резко вдыхает и часто моргает, глядя на Шейна. В глазах Ильи застыл страх. Он пытается приподняться и терпит неудачу на полпути. Шейн матерится себе под нос и тянет его вверх, неловко обхватив ― одна рука помогает Илье опереться на островок, другая поддерживает за затылок. ― Прости меня, ― говорит Шейн куда-то в его волосы. Слова лихорадочно льются из него. ― Я не должен был бросать тебя одного. Я не должен был уходить. Прости, прости меня. Руки Ильи ложатся Шейну на грудь, прикосновение слабое, но настойчивое. ― Это не твоя вина, ― бормочет он хрипловатым голосом. ― Я был тем ещё придурком. Шейн обнимает его сильнее, будто пытаясь надёжно удержать их обоих. Сердце колотится. Он чувствует это в месте, где щека Ильи прижимается к нему. ― Ты меня напугал, ― говорит Шейн, и в этой фразе нет злости ― сплошная уязвимость. ― Я вышел, а ты… ― Нет, нет. Моя ошибка была в том, что я встал, чтобы взять ложку, ― тихо признается Илья. ― О господи, ― шепчет Шейн. Его хватка на секунду ослабевает, но не потому, что он хочет отстраниться ― просто чувство вины поражает его в самое сердце. ― Я не… Я не дал тебе ложку, ― он говорит так, словно не до конца верит в это, словно надеется, что прошлое вот-вот изменится. ― Блядь. Илья, мне так жаль. Брови Ильи съезжаются к переносице. Он пытается поднять голову, чтобы встретиться с Шейном глазами, будто собирается с ним спорить ― даже сейчас. ― Это ерунда. ― Это не ерунда, ― слишком быстро парирует Шейн. Его голос дрожит. ― Тебе вообще не следовало вставать, ещё и для такого. У тебя не должно было быть причин… Почему ты вообще спустился… Илья… ― он тяжело сглатывает. Илья проводит рукой по груди Шейна в неловкой попытке утешить. ― Шейн. Теперь Шейн видит это. Даже разбитый болезнью, даже почти потерявший сознание на кухонном полу, Илья балансирует его. Пытается помочь Шейну, как будто у него нет других проблем. Утешает его. Грудь Шейна болезненно сдавливает. Усилие, вложенное Ильей в это утешение, разбивает Шейна вдребезги. Звук вырывается из него прежде, чем он успевает остановить его. Негромкое, но отчаянное всхлипывание. Его плечи передёргивает, и он мысленно ругает себя за то, что это происходит, когда Илья в его объятиях. Он отодвигается совсем немного, показывая, что никуда не уходит. ― Это я должен заботиться о тебе, ― говорит он, и его голос окончательно ломается. ― Ты болен. Ты едва можешь стоять. И ты до сих пор, ― он неопределённо взмахивает рукой, ― делаешь это. Илья проводит пальцем по его ключице. Знакомый успокаивающий жест. Задаёт размеренный ритм, который помогает Шейну, когда он ловит перегруз. ― Эй, ― успокаивающе бормочет Илья, хотя его собственное дыхание тоже прерывается, ― всё хорошо. Всё перевёрнуто с ног на голову. Всё неправильно. Шейн осознаёт, что Илья тратит энергию, чтобы привести его в чувство, и это придавливает его, словно бетонная плита. Илья использует все свои силы, которых и так почти не осталось, чтобы Шейну стало лучше. Шейн нежно берёт его за запястья ― не для того, чтобы остановить, а чтобы показать, что за него не нужно беспокоиться. ― Нет, ― говорит он, на этот раз тише. ― Тебе не нужно быть сильным ради меня. Особенно сейчас. Илья внимательно смотрит на него. В его глазах до сих пор отголоски страха, и что-то ещё… Стыд. ― Я не люблю, когда ты плачешь, ― признаётся он. ― Знаю. ― Я всё разрушаю. ― Ничего ты не разрушил. И доктор сказал, что стресс может ухудшить состояние, поэтому тебе нужно отдыхать, ― говорит Шейн отрывисто. ― Я отдыхаю, ― отвечает Илья хоть и слабо, но уверенно. ― Прямо сейчас. Шейн мотает головой. ― Нет, я имею в виду по-настоящему, блядь, отдыхать. Не падая для этого в обморок. Может, нам стоит поехать в больницу. Может, нам вообще не следовало оттуда уезжать. Илья хмурит брови. ― Шейн. ― Я серьёзно, ― Шейн уже сканирует его взглядом ― цвет кожи, зрачки, дыхание. ― Ты был без сознания, это не мелочь. ― Я устал и специально закрыл глаза, ― настаивает Илья. ― Я просто слишком быстро встал. Я принимаю антибиотики. Всё в порядке, Шейн. ― Тебе нужен отдых, ― говорит Шейн напряжённым голосом. ― По-настоящему отдыхать. Никаких лестниц. Никаких попыток встать в моё отсутствие. Вода. Еда. Сон. Доктор дал конкретные рекомендации. Илья кивает ему в плечо. ― Я знаю. Шейн ещё секунду изучает его ― он до сих пор переполнен адреналином и находится на грани. ― Мы вернёмся в больницу, если хоть что-то будет не так, ― говорит он, и это не вопрос. ― Да. Шейн не выглядит убеждённым. Но всё же обнимает его крепче. Илья снова упрямо тянет к нему руки, пытаясь успокоить. Он вжимается лицом в плечо Шейна, словно одной близостью может решить все проблемы. Шейн ощущает его жар и остаточную дрожь, пробегающую по мышцам. Он выдыхает Илье в висок, чувствуя больше уверенности. ― Тебе не нужно заботиться обо мне прямо сейчас, ― говорит он. ― Дай мне сделать это для тебя.

***

Первый инстинктивный порыв Ильи ― отказаться, вырваться из объятий и заставить себя выпрямиться, просто чтобы доказать, что он может… но взгляд на лицо Шейна останавливает его. Он видит, что Шейн полностью опустошён. Глаза покраснели. Губы сжаты в тонкую линию, как будто он физически сдерживает себя. Желание сопротивляться куда-то уходит. Илья презирает своё упрямство. Он чувствует отголоски этого упрямства в груди и ненавидит его ещё больше. Шейн до сих пор обнимает его, твёрдо и без смущения, держит его так, будто это обычное дело ― никакого скрытого смысла. Тепло разливается по телу. Илье хорошо. Даже слишком хорошо. Мышцы расслабляются сами собой, лоб прижимается к плечу, и вот он уже всем весом опирается на Шейна. Чувство вины сигнализирует изнутри ― это он должен быть сильным! ― но облегчение уже неумолимо распространяется по телу, направляемое движениями заботливых рук. Он позволяет себе выдохнуть и больше не пытается бороться. Шейн сдвигается, и, прежде чем Илья успевает воззвать к остаткам своей гордости, поднимает его ― одна рука под коленями, другая поддерживает спину ― с такой решимостью и полным отсутствием сомнений, что Илью бросает в жар от смущения, потому что… не мог Шейн так легко это сделать! ― Нет, ― начинает он бессмысленный протест, больше по привычке, но Шейн не реагирует: он просто проносит Илью на руках мимо стола с брошенным на нём завтраком. Диван принимает его в свои объятия, он утопает в мягких подушках. Шейн устраивает их поудобнее: придвигается к Илье вплотную и притягивает его к себе, пока спина Ильи не оказывается прижатой к его груди, а макушка ― ровно под подбородком. Ногами Шейн плотно обхватывает Илью, ступни кладёт ему на голени, а руками обнимает за плечи и грудь, словно укутывая в надёжный кокон. Это уже перебор. Илья напрягается, чтобы освободиться, снова начать что-то доказывать, а потом… прохладная слеза, упавшая куда-то в район лба, и бешено бьющееся сердце Шейна тормозят его. Протест растворяется где-то в горле, так и не обретя словесную форму. Он успокаивается. Руки Шейна плотно держат его, ― не собственнически, а, скорее, испуганно, ― и Илья позволяет себе принять эту поддержку. Ради Шейна. Аня запрыгивает к ним без приглашения, немного топчется по дивану и укладывается в ногах у Ильи. Илья зевает. ― Если я усну, ― осторожно говорит он куда-то в предплечье Шейна, ― это просто потому, что я устал. Окей? Шейн рефлекторно обнимает его сильнее, но тут же ослабляет хватку. Его рука скользит вверх, пока не накрывает подбородок Ильи. Он нежно, но настойчиво поворачивает Илью лицом к себе. Их глаза встречаются. Ресницы Шейна до сих пор влажные. Они целуются. Медленно. Тёплые губы и уверенные движения Шейна расслабляют Илью. ― Окей, ― тихо отвечает Шейн, разрывая поцелуй. Его большой палец проходится по скуле Ильи. Илья кивает и позволяет себе закрыть глаза.