reversal | переворот

***

Шейн не спит. Илья лежит на нём, тёплый и тяжёлый. Жар его тела просачивается сквозь тонкий хлопок футболки и оседает глубоко в груди Шейна, словно огонь маяка, который никогда не погаснет. Он проводит губами по волосам Ильи и слегка прикасается к влажному виску. Илья так и не позавтракал. Овсянка, наверное, уже превратилась в слипшуюся несъедобную массу. Шейн проглатывает комок в горле и старается дышать ровно. Хватит слёз на сегодня ― глаза уже саднит от сухости. Эти два дня выжали из него все соки. На противоположном краю дивана Аня поднимает голову и смотрит на него. ― Я знаю, ― шепчет он. Она дёргает ушами и ложится обратно, но остаётся настороже. Шейн устраивается поудобнее. Одной рукой он обхватывает Илью под рёбрами, другой обнимает в районе живота. Не крепко ― просто придерживает. Спина Ильи по-прежнему прижата к груди Шейна, голова спрятана под подбородком, тело пышет жаром. Никогда ещё они не были в таком положении так долго. Обычно они чередуются. В течение ночи могут то сплетаться друг с другом, то отстраняться. Но чаще всего Шейн всем телом обвивает Илью: голова на плече, колено втиснуто между бёдер, рука на груди. Даже когда они лежат на диване под сериал, в середине просмотра Шейн обычно обнаруживает себя свернувшимся калачиком в руках Ильи. Как более крупный в их паре, он словно автоматически оказывается опорой. Шейн редко бывал с другой стороны ― и обычно не задерживался в этом положении надолго. Отчасти дело в физике. Илья шире. Выше. Создан, чтобы защищать. Шейн просто идеально дополняет его, и такой расклад кажется правильным. Сейчас всё… иначе. Илья опирается на него всем весом. Он не напряжён. Не готовится сбежать при первой возможности. Он полностью здесь. Шейн сжимает его чуть сильнее, словно не веря, что всё это реально. Илья даже не шелохнулся. Он в объятиях Шейна, и это не ощущается странно или неловко. Массивный. Тяжёлый. Настоящий. Шейн слегка опускает подбородок, прижимая его крепче к макушке Ильи. Его рука поднимается и опускается с каждым вдохом и выдохом. Он никогда не обнимал Илью так во время бодрствования ― только полубессознательно, во сне. Никогда не чувствовал себя опорой для него, потому что находился с другой стороны. Шейн прижимается щекой к макушке Ильи и закрывает глаза. Какое-то время они лежат в таком положении. Шейн то погружается в сон, то возвращается в реальность. Сонная дремота окончательно покидает его, когда Илья начинает шевелиться. Сначала он издаёт расслабленный выдох. Потом слегка отводит плечо назад. Шейн инстинктивно замирает, ожидая, что Илья вот-вот отстранится. Он этого не делает. Вместо этого он сворачивается калачиком. Бессознательно, но неумолимо его тело смещается, пока он не ложится грудью на грудь Шейна. Аня поднимает голову и тихо фыркает, когда Илья укладывает на неё ноги. Она встаёт с лёгким раздражением, но покорно перемещается ближе к подлокотнику дивана. Когда Илья затихает, его щека оказывается на груди Шейна, а лоб прижатым к ключице. Одна рука зажата между их телами, другая расслабленно лежит на боку Шейна. Их животы соприкасаются. Шейн ненадолго замирает, думая, где разместить руки. А затем они находят своё место. Одной рукой Шейн скользит между лопатками Ильи. Другой обвивает его за талию, прижимая к себе. Ладонь ложится на поясницу, где ощущает мерный ритм его дыхания. Илья вздыхает глубже. Его тело расслабляется. Шейн подстраивается под него, не задумываясь: раскидывается на диване чуть шире, чтобы Илья с комфортом разместился между его бёдер. Подбородок идеально ложится ему на голову, предплечье ― вдоль позвоночника. Шейн стал для Ильи его каменной стеной. С губ Ильи непроизвольно слетает слабый звук. Не болезненный ― просто нейтральный. Его колено скользит выше вдоль бедра Шейна. Аня смиренно вздыхает. Шейн чувствует в груди что-то новое. Кажется, ему это чертовски нравится. Не болезнь. Эту часть он бы с удовольствием пропустил. Ему нравится другое. Держать Илью. Оберегать его. Чувствовать его вес, когда он лежит сверху, такой тёплый и сонный. Шейн слегка смещает руки, ладонь плотнее прижимается между лопатками. Он чувствует под ней мышцы ― они твёрдые и плотные даже сейчас. Существует вероятность, что ему понравилось носить Илью на руках. Его вес на мгновение удивил Шейна: не потому, что Илья был слишком тяжёлым, а потому что он… не был. Шейн нёс его через всю больницу. Через парковку. Да, тогда он был в панике и на адреналине ― кажется, он вообще не думал в тот момент, просто действовал. Но когда он нёс его сегодня с кухни… это был осознанный выбор. Илья растерял свой пыл, когда Шейн прижал его к груди. Он мог бы просто довести Илью до дивана, поддерживая, чтобы тот не упал. Вместо этого Шейн взял его на руки. Теперь тщательно скрываемая, безрассудная часть его личности пробудилась и жаждала сделать это снова. Илья покраснел в тот момент. Шейн не забыл об этом, и сейчас он позволил этой мысли глубже проникнуть в его мозг. Он бессознательно обхватил своего спящего мужа крепче. Он так же силён, как Илья. Да, он ниже. Но он сильный. Он тренируется с той же интенсивностью. Илья делает больше приседаний, но вес они поднимают одинаковый. Центр тяжести Шейна ниже. Если бы он захотел, он смог бы легко и непринуждённо усадить Илью на кухонную стойку. И что случилось бы дальше? Первым в голову приходит удивление. На долю секунды брови Ильи подскочили бы максимально высоко. Только потом включилась бы гордость. «Шейн», ― запротестовал бы он. Когда Илья поднимает его, Шейн тает. Непроизвольно. Илья ловит губами его изумлённый выдох и короткий срывающийся стон, который Шейн не в силах сдержать. Его бесит, что он настолько нуждающийся; Илья это обожает. Ему нравится, когда тело Шейна реагирует быстрее разума, без привычной рациональности, прежде чем его догоняет чувство собственного достоинства. Шейн задаётся вопросом ― тихим и несмелым ― услышит ли он похожие звуки от Ильи когда-нибудь. Не из-за боли. Не из-за болезни. Из-за Шейна. Для Шейна. Если он крепко возьмёт Илью за талию, если поднимет без предупреждения и прижмёт к чему-нибудь спиной, даст ли его самоконтроль трещину хотя бы на секунду? Вылетит ли из его рта приглушённый и неконтролируемый стон до того, как он успеет подавить его? Илья понемногу просыпается. Шейн понимает это по еле заметным признакам: смещается вес тела, немного хмурятся брови. Дрогнув, поднимаются ресницы. Глаза, подёрнутые дымкой сна, кажутся темнее. Беззащитнее. Он медленно моргает, глядя на Шейна. ― Мой любиииимый, ― протягивает он хриплым от сна голосом. Губы касаются рубашки Шейна, когда он говорит. ― В меня что-то упирается. Шейн застывает. Жар моментально охватывает его лицо. Он осознаёт, что у него стояк ― недвусмысленный и откровенный. Блядь. Шейн прочищает горло. Звук выходит полузадушенный. ― Я… ― он сбивается и начинает снова. ― Ты просто… очень близко. Взгляд Ильи едва заметно обостряется. В нём мелькает понимание. Теперь он осознаёт, что прижимается к низу его живота ― ошибки быть не может. Пауза. ― Я могу помочь с этим, ― шепчет Илья. Его рука плавно скользит по боку Шейна. Тот мгновенно ловит его запястье. ― Нет. Илья обиженно моргает. ― Нет? ― повторяет он. ― Тебе лучше ещё поспать. Илья сводит брови. ― Я только что проснулся. ― Ты болеешь. ― Я могу быть… как это слово? Многозадачным. Шейн старается не рассмеяться, из-за этого слова звучат сдавленно. ― Ты почти потерял сознание на кухонном полу. Илья изучает его. Затем специально придвигается ближе, надавливая бедром между ног Шейна. ― Всё потому, что тебе нравится трогать мои мышцы, ― говорит он мягко. Лукаво. Удовлетворённо. Шейн краснеет ещё сильнее. ― Это не… ― Да-да, поэтому, ― настаивает Илья. Он сияет от самодовольства, несмотря на то, что отголоски лихорадки ещё окрашивают его скулы. ― Ты это обожаешь. Шейн резко выдыхает носом и начинает понемногу выбираться из-под Ильи, аккуратно перекатывая его на спину. Илья издаёт слабый звук протеста, когда его лишают тепла. ― Шейн. ― Нет. Теперь Илья действительно выглядит задетым. ― Я предлагаю решение. ― Ты болеешь. ― Мои руки и рот в полном порядке. ― Тебе нельзя напрягаться. Илья сжимает губы. Шейн наклоняется, оставляя у него на лбу быстрый решительный поцелуй. ― Ты проведёшь два полных дня, ― говорит он ровным голосом, ― не падая в обморок, не пугая меня, не притворяясь, что ты в порядке… Илья сужает глаза. ― А затем, ― продолжает Шейн, чувствуя, как краснеет шея, ― я устрою для тебя шоу. Тишина. Илья хлопает глазами. На лице больше нет ни следа разочарования ― его вытеснило что-то более пронзительное. ― Шоу, ― повторяет он. Шейн немедленно жалеет о сказанном. ― Да. ― Какого рода шоу? ― Увидишь. Долгое мгновение Илья осматривает его. Затем медленно опускается на подушки. ― Договорились, ― соглашается он. Подозрительно спокойно. ― Ты удивишься, как быстро я восстановлюсь. Шейн указывает на него пальцем. ― Твоя задача ― отдыхать. ― Я отдыхаю. ― По-настоящему отдыхать. ― Да, доктор. Шейн игнорирует его слова, встаёт и идёт в сторону коридора, пока ситуация не вышла из-под контроля. Он слышит позади «Мой любимый?» и останавливается. Не оборачиваясь. ― Да? ― Расскажи хотя бы часть шоу. Шейн прикрывает глаза. ― Ложись спать, Илья. Довольное фырканье сопровождает Шейна до конца коридора. Он заходит в ванную, запирает дверь и опирается обеими руками о раковину. ― Какого хрена, ― выдыхает он. Зеркало отражает его покрасневшее лицо. Виноватое лицо. Словно он снова шестнадцатилетний подросток, а не взрослый мужчина с ипотекой и несколькими кубками Стэнли. Он протягивает руку, поворачивает кран душа до температуры выше необходимой и замирает в ожидании отклика труб. Пар быстро заполняет пространство, шум воды заглушает звуки по ту сторону двери. Он достаточно громкий, чтобы скрыть то, что Шейн планирует сделать. Мгновение он сжимает руками раковину, сцепив зубы, затем позволяет ладони скользнуть вниз и оказаться в зоне, свободной от одежды и запретов. Рука обхватывает полувставший член. Он пытается вызвать привычные образы ― низкий голос Ильи, шепчущий вперемешку похвалу и непристойности, с то и дело проскальзывающими русскими словечками, и его твёрдые руки на талии. Но картинка не складывается. Она меняется. Вместо этого он видит Илью, стоящего у стены. Его дыхание сбилось, глаза тревожно вспыхивают от неожиданности, но уже через секунду растерянность сгорает, перерождаясь во что-то иное. В наполненной паром ванной рука Шейна набирает темп, пульс учащается. Он закусывает губу, чтобы не застонать от собственных движений на члене. В воображении он подходит вплотную, оттесняя Илью к стене, упирается руками ему в плечи, приближает губы к уху и шепчет на французском ― умышленно, чтобы Илья не понимал ни слова, но чувствовал вибрацию в груди Шейна и жар его дыхания. «Шейн», ― с придыханием и мольбой говорит воображаемый Илья, от привычной самоуверенности которого остался лишь отголосок, потом повторяет это снова ― приглушённее, резче, ― когда руки Шейна удерживают его, а тело прижимается так крепко, что между ними не остаётся свободного пространства. Низ живота Шейна скручивает от картины, в которой Илья не просто принимает то, что он ему даёт, но и просит больше, мешая русские слова с английскими, тяжело дыша, так же отчаянно, как и сам Шейн, когда они находятся в привычных ролях. Следующий образ вспыхивает в мозгу без предупреждения. Илья лежит под ним. Раскрасневшийся. Дыхание сбилось. Его сильное тело растянулось под весом Шейна, волосы в беспорядке, полуоткрытые губы как сигнал о готовности подчиняться. Руки Шейна обхватывают его бёдра, его ягодицы, большие пальцы давят на кожу, позволяя почувствовать его мышцы. Голова Ильи откинута назад, обнажая беззащитное горло, и на секунду Шейн снова ловит ощущение нереальности происходящего. Что такое вообще возможно. Шейн представляет, как прижимает его к матрасу сильнее. Позволяет своему весу говорить за себя. «Пожалуйста», ― произносит Илья по-русски. От этого в животе у Шейна всё сжимается. Волна жара поднимается в нём. Он обхватывает себя плотнее и, судорожно глотая воздух, кончает в наполненной паром ванной. Ощущений слишком много ― фантазия рассыпается в сознании, не выдержав такой интенсивности, и в финале с Шейном остаётся лишь его тяжёлое дыхание. Вода в душе продолжает течь. Пару минут он просто стоит, дожидаясь, пока стихнет стук сердца в ушах. ― Какого хрена, ― повторяет он, пытаясь отдышаться. Это что-то новенькое.