reversal | переворот

***

Утро выдалось прекрасным. Никаких влажных от пота простыней, никаких признаков повышенной температуры. Шейн всё равно прикладывает ладонь ко лбу Ильи, затем перепроверяет тыльной стороной пальцев ― ничего. Он облегчённо выдыхает и идёт на кухню. Овсянка доходит до готовности на слабом огне. Он помешивает её ― раз, другой, ― наблюдая, как она увеличивается в объёме. Он фокусируется на бытовых мелочах: проверяет огонь, отмеряет нужное количество соли, отмечает, какой звук издаёт ложка, касаясь дна кастрюли. Илья беспробудно проспал всю ночь. Он не ворочался, у него не было жара и беспокойных сновидений, Шейн пристально следил за этим. Он совсем не думает о жаре другого рода. О звуках, которые он слышал от Ильи. О том, как тело Ильи ощущалось под ним. Овсянка совсем загустела. Пар мягкими клубами поднимается над кастрюлей. Шейн выключает плиту и напоминает себе, на что он должен обращать внимание. На приготовление завтрака, например. Он аккуратно раскладывает предметы по подносу. Тарелка. Вода. Таблетки. Ложка. В спальне тихо. Поздние утренние лучи смело пробиваются сквозь шторы. Илья спит мёртвым сном, лёжа на спине. Одна рука свисает с кровати, рот слегка приоткрыт. Футболка задралась, открывая плоский рельефный живот и дорожку волос, исчезающую под поясом пижамных штанов. В свете солнца его кожа отливает мягким нежно-золотистым оттенком. Шейн тормозит в дверях. Господи. Мозг немедленно подкидывает непристойные идеи. Скажем, разбудить Илью при помощи своего рта. От этой мысли становится жарко. Шейн чувствует, что у него встаёт. Он трясёт головой. Ради всего святого, он и так прошлой ночью кончил в трусы, как подросток! Он крепче сжимает поднос. Всё это не пойдёт Илье на пользу. Он восстанавливается после тяжёлой инфекции. Ему нужна еда, вода и отдых. А не это. Шейн выравнивает дыхание и заходит в комнату. Нужно сосредоточиться. Овсянка. Ложка. Температура. Не смотреть на тонкую дорожку волос, убегающую к паху. На напрягающиеся с каждым вдохом мышцы живота. На очертания его бёдер, еле прикрытых тонкой простыней. Не вспоминать, какими мягкими и розовыми выглядели его соски на фоне распаренной покрасневшей кожи. Не давать волю неуместным размышлениям, что ещё на его теле могло бы быть такого цвета. Он резко ставит поднос на комод, пытаясь выбросить эти мысли из головы. Илья не просыпается ― просто переворачивается на живот. Медленно. Неосознанно. Простынь сползает, освобождая согнутую в колене ногу, другую Илья вытягивает во всю длину. От движения футболка задирается ещё выше, обнажая ― Боже! ― эти формы. Шейн задерживает дыхание. Линия талии. Изгиб бедра. Непринуждённая, расслабленная поза, в которой очертания его ягодиц не оставляют приличных мыслей. Всё это только подстёгивает возбуждение Шейна. Он любит, когда Илья забирает контроль. Любит, когда его вжимают в кровать и целуют до нехватки воздуха в лёгких, любит, когда уверенные руки заставляют его сознание уплывать, а его самого ― подчиняться. Но когда он увидел Илью мягким, открытым, отзывчивым к его прикосновениям… Это кое-что изменило. Раскрыло новые грани Шейна. Шейн стоит со сжатыми кулаками и твёрдым членом, разбираться с которым у него абсолютно нет времени, и чувствует, как разрывается в своих желаниях. Часть его хочет вернуться к привычной динамике, где его удерживают и разбирают на части. Другая же часть… Другая часть хочет пересечь комнату, схватить Илью за задницу и проверить, будет ли он издавать такие же будоражащие звуки при свете дня. Он медленно выдыхает. Ему следует пойти на пробежку. Немного отстраниться, чтобы не совершить что-то безрассудное. Шейн всегда любил бегать. Бег помогает ему прочистить голову. Ритм, предсказуемость. Левая нога, правая нога. Вдох, выдох. Структура. Измеримый результат. Ты отталкиваешься от земли, твоё тело реагирует. В этом есть смысл. В чём смысла не было, так это в причинах, по которым он оказался на пробежке. Изогнутая дорожка, присыпанная гравием, ведёт вдоль озера. На Шейна то и дело попадают всполохи света, которые пробиваются сквозь кроны деревьев. Его шаг выравнивается милю спустя. Дышать становится легче, плечи расслабляются. Бег всегда был самым простым способом прийти в норму. Он бежит, пока наваждение в мыслях не рассеивается. Его сильно потрясла болезнь Ильи. Страх потерять его ― не какая-то абстракция: он вполне реальный и от этого ещё более пугающий. В этой части всё логично. Но нелогично остальное. То, что проснулось в Шейне, когда он держал Илью в объятиях. Когда слышал его стоны. Видел его чувствительность. Шейн восхищался твёрдостью его духа ― то, как он крепко стоит ногами на земле, то, как без колебаний действует. Шейну это подходило. Всегда. И, честно говоря, он легко принял их распределение ролей. Всю жизнь Шейна называли хорошеньким ― и это был не комплимент. Илья тоже говорил это, но по-другому ― с теплом, с восхищением. Сокомандники бросали это с ухмылкой. Противники так пытались унизить. Показать, что он маленький, нежный и не опасный. Он точно знал, что это значит. И знал, на что они смотрят, когда говорят это. Он не стеснялся своей мягкости с Ильёй. На самом деле, ему это нравится. Что его тело тает в сильных руках. Что он может полностью расслабиться и отпустить себя, и за это ничего не попросят взамен. Потому что с Ильёй всё было по-другому. Это не ощущалось ярлыком, которым его награждают ещё до того, как он успевает открыть рот. С ним было доверие. Это был его собственный выбор. Вот в чём разница. Наверное, именно поэтому проснувшиеся в нём новые желания кажутся такими инородными. Шейн не хочет доминировать в полном смысле. Он лишь хочет увидеть в Илье такое же доверие. Хочет, чтобы Илья полностью расслабился в его руках. Чтобы ощутил, каково это ― падать, зная, что тебя поймают. Каково это ― когда тебя держат, и ты не чувствуешь даже малейших опасений. И вчера, пусть и на считанные минуты, у него получилось. Шейн резко втягивает воздух и ускоряется на подъёме. Ближе к повороту он замедляется, пытаясь успокоить сердцебиение, и видит её ― зацепившуюся за кусты у самой кромки воды. Лента. Плотная и длинная. Яркое пятно на фоне приглушённой зелени. Шейн останавливается. Мгновение он просто стоит, упираясь руками в бёдра, и выравнивает дыхание. Лента слабо трепещет на ветру, задевая ветки. Атласная или что-то вроде того. Он подходит ближе и снимает ленту с кустов. Ткань приятно ощущается в руках, лёгкими складками собирается в ладони ― неожиданно гладкая. Он проводит по ней пальцем. Нежно-шелковистая. Прохладная. Он замирает. Хм.

***

Когда Илья просыпается, комната пуста. Солнце заливает спальню, тёплые лучи нагрели простынь. Голова ясная: нет ни пульсации, ни туманности. Он лежит неподвижно, прислушиваясь к своим ощущениям. Тело неповоротливое после сна, но функционирует. Он опирается на локти ― головокружения нет. Пол тоже остаётся на своём месте. Прекрасно. На комоде его дожидается поднос. Овсянка, вода, таблетки. Ложка лежит строго параллельно тарелке. Ещё пару секунд Илья рассматривает содержимое подноса. Так заботливо. Так мило. Он встаёт самостоятельно и завтракает, глядя в окно. Прошлая ночь сидит у него под кожей и ноет, как синяк, который он продолжает трогать, чтобы понять, болит ли до сих пор. Он проглатывает ком в горле и продолжает есть. Это была минутная слабость. Он устал. Он был разбит. Не в себе. Сегодня он в порядке. Он доедает овсянку, закидывает в рот таблетки и запивает их водой. Аккуратно ставит поднос на место. Вдыхает и выдыхает. У него будет шоу. И он точно знает, как оно начнётся. Положить руки на плечи Шейну. Решительно надавить. Уложить на кровать. Вжать всем своим весом в матрас. И всё ― контроль восстановлен. Ему явно лучше. Он поводит плечами, проверяя их силу. Да. Сегодня всё встанет на свои места. Шейн возвращается раскрасневшийся и потный, майка прилипла к спине, волосы влажные на висках. Дверь со щелчком захлопывается за ним. Илья уже ждёт у подножия лестницы. ― Ты должен быть в кровати, ― немедленно реагирует Шейн. Дыхание всё ещё слегка сбито. ― Мне лучше, ― Илья подходит ближе. Достаточно близко, чтобы почувствовать жар от его тела. Он скользит руками по бокам Шейна и притягивает его к себе. Целует твёрдо и настойчиво. Несколько секунд Шейн отвечает на поцелуй ― привычно, тепло ― затем отстраняется. ― Мне нужно кое-что постирать, ― слишком быстро говорит он. ― Что? ― удивлённо переспрашивает Илья. Шейн отводит взгляд в сторону коридора. ― Просто… стирка. Я грязный. ― Ты всегда грязный после бега, ― не отступает Илья. На этот раз он не спешит. Руки медленно опускаются вниз и хватают Шейна за ягодицы, игриво и с намёком сжимая их через влажную от пота ткань. ― Мне всё равно. Из горла Шейна вырывается сдавленный выдох — не смех, но что-то близкое к нему. Ладони замирают у талии Ильи, но так и не ложатся на неё. ― Мне не всё равно. Мне нужно в душ. Шейн делает крошечный шаг назад, что выглядит… странно. Он засовывает руку в карман и что-то поправляет внутри. А потом ещё раз. Взгляд Ильи падает на его губы. Порозовевшие после бега. Слегка опухшие от прерванного поцелуя. ― Что насчёт моего шоу? ― спрашивает Илья дразнящим тоном. Уши Шейна мгновенно заливаются краской. ― Вечером, ― он пытается звучать твёрдо, но дыхание подводит. ― Если будешь хорошо себя вести. ― Я хорошо себя веду. ― Ты не в постели, ― парирует Шейн. ― Это уже плохо. ― Я нормально себя чувствую. ― Это не одно и то же, ― Шейн ещё немного отступает, пальцы касаются кармана, словно он забыл, что уже проверял его содержимое. ― Ты получишь своё шоу вечером. Если будешь отдыхать. Это значит не бродить по дому и не поджидать меня в засаде. ― Я не поджидаю в засаде, ― говорит Илья, приближаясь. Его руки находят бёдра Шейна и опять сжимают их ― ещё увереннее. ― Я любуюсь. Шейн резко вдыхает, когда Илья притягивает его к себе. Пропитанная потом майка, покрасневшая кожа, пульс после пробежки всё ещё учащённый. Илья припадает губами к его шее, медленно, осторожно, проверяя реакцию. ― Наверх, ― мурлычет он, ― на пять минут. Шейн кладёт руки ему на плечи ― не пытается оттолкнуть, просто удерживает на месте. ― Илья. ― Шейн. Илья поднимает голову ― глаза потемневшие и сосредоточенные. Он проводит рукой вниз по спине Шейна, пальцы цепляются за пояс штанов, словно он собирается схватить и потащить его наверх, несмотря ни на что. Шейн сглатывает. — Сегодня вечером, — говорит он, и на этот раз в его голосе ощущается твёрдость. Он не отступает ― напротив, делает шаг вперёд, вторгаясь в пространство, на которое Илья только что претендовал. — Если будешь себя хорошо вести. Его рука обхватывает подбородок Ильи — крепко, без тени сомнения. Он наклоняется и целует его. Достаточно медленно, чтобы подкрепить сказанное. Его тёплые и неторопливые губы изучают рот Ильи ровно до момента, пока тот не сжимает рефлекторно руки у Шейна на талии. Шейн немного отстраняется — они всё ещё так близко, что их лбы почти соприкасаются. Он оставляет напоследок невесомый поцелуй на губах Ильи и уходит вглубь коридора.