reversal | переворот

***

Сначала он чувствует дыхание. Тёплое. Близкое. Затем… Язык. Неторопливо, размеренно, с небольшим давлением, он обводит его вход. Илья непроизвольно дёргается, резко выдыхает и сильнее вцепляется пальцами в диван. Даже близко не похоже на то, что он представлял. Никакого напора. Ничего из того, что сделал бы он сам в этой ситуации. Так трепетно. Словно его изучают. Скольжение настолько плавное, что внутри всё сжимается от нахлынувших ощущений. ― Ох, ― из него вырывается надломленный, встревоженный звук. Ещё одно движение, более настойчивое. От этого тёплого, влажного прикосновения у Ильи почти подкашиваются колени. Он плотнее прижимается к подлокотнику, лоб скользит по обивке, когда бёдра инстинктивно уходят вперёд. Унизительно. Он ничего не видит. Он не знает, где руки Шейна, пока одна не ложится ему на ягодицу, а другая ― на бедро, удерживая его на месте. Большой палец находит изгиб его талии. Повязка на глазах словно забирает всё ненужное, оставляя только жар и пульсацию. Он остро ощущает каждое движение языка. Он чувствителен. Слишком чувствителен. Прикосновение слегка меняется — угол смещается, рот прижимается плотнее, — кажется, будто через его нервы пропустили разряд тока. Дыхание становится неровным. Ему не нравится, как оно звучит. Бёдра напрягаются, а затем начинают дрожать. — Шейн… — вырывается то ли предупреждением, то ли мольбой. Язык скользит медленно, с нажимом, затем коротко касается, ― и снова глубокая, тягучая ласка, от которой Илья полностью роняет голову вперёд. Это чувствуется… Блядь. Это настолько хорошо, что он даже не может толком собраться с мыслями. Смущение ползёт вверх по позвоночнику, смешиваясь с жаром, который собирается внизу живота. Он знает, насколько он сейчас открыт. Знает, что Шейн видит всё — как его спина сама собой прогибается, как он подаётся назад, а не пытается отстраниться. Он прикусывает костяшку пальца, чтобы удержать рвущиеся изнутри звуки. Это не помогает. Со следующим движением язык Шейна погружается в него. ― Ох… блядь! Это снова не то, чего он ожидал. В этом нет той осторожности, которую проявил бы он сам. Шейн действует уверенно, потому что точно знает, как это чувствуется. Ощущения меняются: сначала широкий, тёплый нажим, а потом язык проникает глубже, не просто касаясь, а входя внутрь, — и у него перехватывает дыхание. — Шейн… Голос ломается. На миг, на долю секунды, его мозг пытается вернуть его в реальность. Как он здесь оказался? С повязкой на глазах. Согнутый над подлокотником собственного дивана. Позволяющий этому случиться. Позволяющий Шейну… Очередное медленное, настойчивое движение рта, язык проникает ещё глубже, и оставшиеся мысли исчезают. Он словно находится под высоким напряжением. Шейн исследует его так, как раньше Илья изучал его — наносил метки, запоминал, овладевал. Ему никогда не приходило в голову, что те же точки удовольствия могут быть и в нём самом. Что достаточно одной искры, и всё надёжно спрятанное может вспыхнуть так быстро. Ощущения прошивают его насквозь, спина выгибается прежде, чем он успевает остановиться — беспомощно и беззащитно. Из него вырывается звук. Не стон. Не ругательство. Что-то выше, прерывистее — и неправильнее. ― Ох, ― он не может подобрать ни единого слова. Шейн слегка смещается. Меняет угол. И затем снова находит его. То самое место. Ту самую сокрушительную точку внутри, от которой у Ильи дрожат бёдра, а перед глазами под повязкой вспыхивает белый свет. Его колени почти отказали. ― Ох… ох… Он никогда раньше не был таким громким. Звуки вырываются из него без спроса — отчаянные, тонкие. Пальцы сжимают диван так, что костяшки наверняка побелели. Бёдра стремятся назад, навстречу приятному давлению, словно его тело уже решило, что это единственное, что имеет значение. Что с ним не так? Ещё одно медленное, выверенное движение языка в том же самом месте, и он практически падает на подлокотник с хриплым стоном. К чёрту. Сейчас ему слишком хорошо, чтобы о чём-то волноваться. Он снова подаётся назад — теперь без стыда, с сорванным дыханием, грудь ходит ходуном. — Н-не… не останавливайся, — слышит он себя со стороны, голос хриплый, задыхающийся — ничего общего со спокойствием и уверенностью, которые всегда при нём. И где-то под слоем смущения и неверия… Ему хочется большего. Дыхание пресекается. Его бёдра снова толкаются назад, в погоне за теплом языка Шейна, отчаянно требуя того же проникновения, того же разрушительного нажима. — Шейн, — шипит он сквозь стиснутые зубы. — Ещё. Движение за его спиной замирает. Пауза, в которой нет ничего — ни ласки, ни прикосновений. Только воздух, остужающий влажную кожу. Илья издаёт низкий горловой звук — раздражённый, нетерпеливый. В ответ по позвоночнику плавно скользит ладонь. Большой палец Шейна надавливает между лопаток Ильи, прижимая его к подлокотнику. — Скажи мне, что тебе нужно, малыш. Это слово бьёт точно в рёбра. Лицо Ильи горит ещё сильнее. Он не видит Шейна — от этого только хуже. Он чувствует, насколько сейчас раскрыт. Чувствует, как его трясёт. — Ты знаешь, что, — бросает он резко, но голос звучит тоньше, чем ему хотелось бы. Тишина. Затем медленное прикосновение губ к задней поверхности бедра — совсем не там, где нужно. Даже близко нет. Он это специально. Бёдра Ильи дёргаются — бесполезно. — Скажи это, — тихо произносит Шейн. Ещё одно мягкое скольжение рта — он перемещается выше, дразня внутреннюю сторону бедра, вместо того, чтобы вернуться к его входу. Дыхание Ильи становится судорожным, прерывистым. — Это глупо, — бормочет он. — Возможно. Пальцы Шейна слегка сжимаются на его бедре. Илья сглатывает. Гордость сопротивляется. Он никогда не умоляет. И сейчас не станет. Неторопливое, намеренное прикосновение губ — ближе, но всё ещё не там. — Шейн… — Скажи мне. Пальцы Ильи вцепляются в диван. Он снова утыкается лбом в обивку, плечи напряжены. — Пальцы, — говорит он сдавленно. Пауза. Шейн не двигается. Блядство. — Пожалуйста. Он говорит тихо. Почти проглатывая. Но просьба прозвучала. Вознаграждение приходит незамедлительно. Губы Шейна возвращаются — они прижимаются сильнее, язык движется смелее, и Илья вздрагивает всем телом. Угол становится острее. То самое сладкое, ослепляющее давление накрывает снова, и он практически всхлипывает — полностью разбитый. — Ах… У него нет времени прийти в себя. Он ощущает прохладный воздух, а затем неспешное, осторожное нажатие смазанных пальцев на его вход. Они остаются на месте, пока не пытаясь проникнуть. Илья замирает. — Нормально? — практически шепчет Шейн. Илья слишком быстро кивает. — Да. Первое проникновение нежное. Сдержанное. От чувства растяжения он со свистом втягивает воздух сквозь зубы. Не имея возможности видеть, он ощущает это вдвойне остро — насколько он открыт… и насколько он этого жаждет. Палец проникает глубже, и движения губ и языка не останавливаются ― эта комбинация разрывает его на части. Второй палец касается края простаты. Илья издаёт ещё один звук, на который, как он думал, не способен. Поначалу Шейн не спешит ― действует неторопливо и бережно. Пальцы сгибаются. Исследуют. Шейн знает, куда метить ― Илья чувствует это в каждом выверенном движении. Затем ритм меняется. Рука Шейна сжимает бедро Ильи, фиксируя его на месте, и толкается пальцами глубже, с каждым разом ускоряя темп. Илья тяжело дышит, упираясь лбом в диван. Его тело реагирует быстрее, чем приходит осознание. Он не привык к такому. Не привык быть тем, кого раскрывают и разбирают на части. Да, в нём и раньше были пальцы — но недолго, под контролем, как часть прелюдии. Сейчас всё иначе. Это ошеломляет. Слишком много и одновременно слишком мало. Он может кончить уже от этого. — Ше… — его голос прерывается. Ритм не замедляется ― он нарастает. Ладонь Шейна смещается на поясницу Ильи, удерживая его на месте, пока вторая рука работает всё увереннее. Темп становится резче. Пальцы действуют с точностью, которая кажется почти несправедливой. Конечно, Шейн прекрасно знает, что он делает. Дыхание Ильи становится рваным. Бёдра пытаются двигаться в такт, потом без него, а затем сдаются окончательно. Ноги дрожат, не переставая. Член болезненно твёрдый, отчаянно требующий внимания и прикосновений, но фокус сейчас не на нём. Илья издаёт звук, в котором позже не признается — высокий, надрывный, похожий на вскрик. Здесь. Снова эта точка. Пальцы действуют безжалостно: давят, изгибаются, отступают, возвращаются. Уверенный, головокружительный ритм, не оставляющий ему времени прийти в себя. Он инстинктивно сжимается, и это лишь подстёгивает темп. Он не чувствует своего тела. Всё сгорает дотла под неумолимым давлением руки Шейна и жаром его губ. — Я… — его голос окончательно срывается. — Блядь… Ему кажется, что он вот-вот растает. Колени дрожат. Плечи напряжены, но Шейн надёжно удерживает его. И вместо того чтобы бороться, вместо того чтобы снова пытаться вернуть контроль, он позволяет этому случиться. И, боже, как же это хорошо.

***

Илья под ним полностью отдаётся ощущениям. Шейн даже не предполагал, что он будет выглядеть так. Широкая спина, согнутая над подлокотником, мышцы перекатываются под покрасневшей кожей. Повязка резко выделяется на фоне румянца, залившего его шею. Даже плечи у него горят. Шейн чувствует свою силу. Каждый звук, который издаёт Ильи, устремляется прямиком в его собственный твердеющий член. Сбивчивые вздохи. То, как голос истончается, когда Шейн попадает пальцами в нужную точку. То, как беспомощно выгибаются бёдра, когда рот Шейна сильнее прижимается к входу. Илья, который пытается держать себя в руках и терпит поражение, прекрасен. Боже. Его задница — округлая, горящая, ― вздрагивает при каждом движении пальцев внутри. Даже здесь кожа покраснела. Шейн один раз проводит большим пальцем по изгибу, просто чтобы почувствовать, как она напрягается. Он хочет трахнуть Илью. Мысль бьёт по нему с размаху. Он хочет подняться, толкнуться вперёд и наблюдать, как самообладание Ильи разлетится вдребезги. Хочет почувствовать, как эта сила уступает ему. Хочет понять, как далеко может зайти. Но — он не уверен, что Илья готов к такому. Вместо этого он наклоняется. Сначала прижимается ртом к плечу Ильи. Оставляет медленный поцелуй. Затем ещё один. Его губы скользят по родинкам, рассыпанным по его спине. Он их обожает. Он хочет довести его до разрядки так. Он легко прикусывает изгиб плеча. Илья со стоном вздрагивает. Шейн улыбается ему в кожу. Он поднимается выше, проводя губами от плеча к шее. Ещё один укус ― сильнее. Затем он смещается к уху Ильи, и поначалу лишь касается его. Этого достаточно. Реакция Ильи мгновенна — громкий, беспомощный стон, вырванный прямо из груди. Всё его тело резко выгибается, бёдра толкаются назад, в руку Шейна. Ох. У Шейна подскакивает пульс. Он прижимается ртом ближе к уху Ильи, обдавая горячим дыханием ушную раковину. Зубы слегка царапают кожу, прежде чем он успокаивающе проходит по тому же месту языком. — Такой чувствительный, — шепчет он прямо в ухо. Илья издаёт звук, опасно похожий на всхлип. Шейн сжимает его бедро. Его пальцы не прекращают движения внутри, губы остаются возле уха. Шейн слегка смещается за спиной Ильи. Его дыхание сбивается. Он скользит рукой от плеча Ильи к талии и ниже, сдвигая его бёдра ближе друг к другу. Плотно сводит их вместе и удерживает. Илья издаёт растерянный, прерывистый звук. Шейн ничего не объясняет — он просто стягивает свои шорты. Затем наклоняется, сплёвывает себе на ладонь — звук неприлично громкий в тишине комнаты — и толкается членом между бёдер Ильи. От контакта Шейн резко втягивает воздух. Одно медленное движение — он пробует угол, чувствуя приятное давление бёдер Ильи вокруг него. Блядь. Он ловит ритм. Ещё не внутри. Пока между его сжатыми бёдрами. Напряжение стремительно растёт, трение острое и интенсивное. Тело Ильи подстраивается под движения, хотя они и не направлены на его удовольствие. Мышцы сжимаются вокруг пальцев Шейна, которые не замедлились ни на секунду и не сместились в своём точном, безжалостном изгибе. Темп меняется. Становится быстрее. В этой позе их члены соприкасаются и трутся друг о друга ― влажно, исступлённо. Шейн на секунду утыкается лбом в позвоночник Ильи, дыша горячо и рвано. Он продолжает двигать рукой в том же неумолимом ритме — пальцы входят и выходят, нацеленные подвести Илью к краю. Двойной ритм заставляет Илью звучать всё выше, полностью отдаваясь ощущениям. Шейн снова кусает его за шею. Ещё сильнее. Затем всасывает кожу под ухом, пока не чувствует, как всё тело Ильи бьётся под ним. — Шейн… блядь… пожалуйста… — Так разбито. Так беспомощно. Шейн хочет разобрать его до основания. Его губы снова припадают к уху, зубы царапают кожу, язык следом смягчает жжение. Он знает, как на него действует. Он чувствует, как Илья сжимается. Как его бёдра дрожат, когда Шейн лишь чуть-чуть увеличивает скорость. Шейн практически ложится сверху. Резко толкается, не переставая терзать губами и языком шею, ухо и челюсть, чередуя мягкие и жёсткие ласки. Илью трясёт не переставая. Его пальцы беспомощно царапают диван. Бёдра словно не могут решить ― податься назад, навстречу пальцам, или отстраниться от ошеломляющего ощущения, нарастающего внизу живота. — Не… — выдыхает Илья. — Не останавливайся… Шейн и не думает. Он сам уже близко — давление слишком приятное, слишком сильное. Его движения сами собой становятся грубее. Пальцы внутри Ильи теряют прежнюю дразнящую размеренность и входят глубже, снова и снова ударяя в нужную точку. От каждого толчка Илья вскрикивает. Этот звук обрушивает все барьеры внутри Шейна. Он впивается зубами в изгиб плеча Ильи, одновременно толкаясь жёстче в тесное пространство между его бёдер, непрерывно двигая рукой и прильнув ртом к покрасневшей коже. На короткий миг Илья застывает ― и с громким вскриком кончает. Бёдра дёргаются, ноги дрожат так сильно, что Шейну приходится удерживать их на месте. Шейн следует за ним мгновение спустя — его толчки сбиваются, он резко выдыхает и достигает своего пика с низким, хриплым стоном, прижимаясь губами к шее Ильи. На несколько секунд не существует ничего, кроме их дыхания. Шейн не убирает руку сразу — он оставляет пальцы внутри, замедляя движение, мягко спуская его с вершины удовольствия. Его губы тоже смягчаются — теперь это плавные поцелуи вместо укусов. Илью всё ещё бьёт дрожь. Шейн оставляет последний нежный поцелуй у него за ухом.

***

Голова Ильи словно ватная. Он моргает, задевая ресницами ленту, и жадно глотает внезапно потяжелевший воздух. Руки Шейна движутся с той же непоколебимой уверенностью, но уже никуда не спеша: заземляют, осторожно отстраняют от подлокотника, поворачивают на бок и укладывают, словно редкую драгоценность. Узел ленты ослабевает; свет достигает его глаз. Илья щурится, ресницы влажные, губы приоткрыты. Он знает, что выглядит разбитым — и сначала рефлекторно злится, но эмоции утихают, когда ладонь Шейна ложится ему на подбородок. — Эй, — говорит Шейн, приближаясь. Он целует Илью под ухом — на этот раз ласково — а потом в висок. Появляется тёплое влажное полотенце, стакан с водой ― Шейн обо всём позаботился. Илья пьёт воду, потому что это проще, чем отказываться. Пальцы слегка трясутся. Его раздражает и это, но он не убирает руку, когда Шейн проводит большим пальцем по его костяшкам. Илья не может заставить себя встретиться с ним взглядом. Его щёки горят — сейчас, в тишине и спокойствии, он смущается ещё больше. Ресницы опущены, челюсть сжата, как будто он приготовился к подколам, которые так и не звучат. Он чувствует себя обнажённым — и это не имеет ничего общего с физиологией. Стакан с водой еле заметно дрожит в его руке, и он сосредотачивается на этом, а не на том, как Шейн смотрит на него — мягко, почти благоговейно. Шейн ничего не говорит. Он просто придвигается ближе, бедро к бедру, и, когда Илья продолжает смотреть в пол, мягко приподнимает его лицо за подбородок. — Эй, — повторяет Шейн почти шёпотом. Дыхание Ильи не выравнивается — наоборот, учащается. Так не должно быть. Он знает, что всё в порядке. Его тело расслаблено, обессилено, уютно прижато к Шейну. Рука Шейна успокаивающе лежит у него на спине. В комнате безопасно. Вопреки всему, в груди что-то сжимается. Пальцы вцепляются в ткань рубашки Шейна. Илья дышит чаще, пытается глубоко втянуть воздух — это не помогает. Приятное тепло резко покидает его, сменяясь нарастающей липкой паникой, для которой нет причин. Шейн сразу это чувствует и отстраняется, пытаясь заглянуть в его лицо. — Эй… эй. Что случилось? — его голос меняется. Илья слишком быстро мотает головой. — Ничего. Я в порядке, — только он не может сделать полноценный вдох. Шейн выпрямляется и обхватывает руками лицо Ильи. — Я сделал что-то не так? — Нет, — вылетает из Ильи мгновенно. Он резко отстраняется от ладоней Шейна. — Нет, ты не сделал ничего не так. Шейн вглядывается в него со стремительно нарастающей тревогой. — Тебе не понравилось? Илья выдавливает напряжённый смешок, который звучит неестественно. — Мне понравилось, — его руки взъерошивают собственные волосы. — В этом-то и проблема. Шейн замирает. — Что? Илья выпрямляется и сразу же об этом жалеет — комната слегка плывёт. Сердце колотится. Шейн выглядит напуганным. Илья сглатывает. Его голос звучит ниже, уязвимее. — Я не думал. Я просто… — он беспомощное взмахивает рукой. — Отключился. Это слово даётся ему труднее всего. Тревога Шейна всё равно зашкаливает. — В каком смысле «отключился»? Илья, поговори со мной. — Я позволил тебе, — это звучит грубовато, слишком прямо. — Я позволил тебе делать что угодно… — Его челюсть снова сжимается. — И я хотел этого. Он отводит взгляд, когда говорит это, щёки заливает румянцем. Плечи Шейна чуть расслабляются, но глаза всё ещё широко раскрыты. — Хорошо? Илья качает головой. — Нет. Не хорошо. Я не… — он ищет слово поточнее. — Я не позволяю себе так расклеиваться. Выражение лица Шейна меняется — слова задели его. — Ты не расклеился. Илья пытается усмехнуться. — Я весь дрожал. — Потому что было приятно. — Шейн хмурится, искренне растерянный. В его голосе нет ни капли самодовольства. Одно недоумение. — Это… это нормально. Илья снова проводит рукой по волосам. — Если мне нравится, значит, я буду этого хотеть. А если я хочу, то… — он замолкает. Остальное никак не складывается в слова. Рука Шейна зависает над его бедром, а затем легко опускается — тёплая, деликатная. — То что? — тихо спрашивает Шейн. Илья смотрит в пол. Его сердце всё ещё колотится, кожа горит. Шейн сглатывает. Внутри него нарастает нервное напряжение. — Ты… — он колеблется секунду, но пересиливает себя. — Ты хотел, чтобы я трахнул тебя? Вопрос попадает прямо в цель, особенно когда звучит от Шейна ― слишком откровенно для него. Илья вскидывает голову, но тут же опускает её снова. — Я не знаю, — бормочет он, что ощущается хуже, чем «нет». Его акцент становится сильнее. — Может быть. Я… — Он тяжело выдыхает. Шейн сглатывает с усилием. Его щёки порозовели, плечи напряжены, пальцы чуть подрагивают на ноге Ильи. — А что, если, — осторожно говорит он, — я тоже этого хотел? Тишина. Илья замирает. Признание бьёт куда глубже, чем все предыдущие действия. Это желание ― не доминировать, не что-то доказать, просто… желание его самого. Его челюсть сжимается. — Это другое. — Почему? — спрашивает Шейн. Щёки Ильи совсем красные. Он ненавидит, что Шейн становится этому свидетелем. Ненавидит, что возбуждается от этих мыслей, и что реакции его тела становятся сильнее гордости. — Я не умею быть… — он замолкает. Илья проводит рукой по лицу. Пульс всё ещё учащённый. Он чувствует себя выставленным напоказ в самом неприглядном, непривычном смысле. — Как… — он подбирает слова. Английский подводит его в самый нужный момент. — Не быть сильным. Шейн склоняет голову набок. — То есть я не сильный? — спрашивает он. Голос звучит отрывисто, но в нём нет обиды. Илья быстро моргает, глядя на него. — Думаешь, я слабый? — продолжает Шейн, напряжённо выпрямляясь ― но в его тоне по-прежнему нет злости. — Думаешь, раз я позволяю тебе брать верх, я слабее? Илья открывает рот. Закрывает. Потому что знает: это неправда. Шейн — самый сильный человек из всех, кого он знает. — Я знаю, что ты сильный, — тише говорит Илья. — Ты очень сильный. Шейн не отводит взгляда. — Тогда почему тебя это сделает слабее? Илья хмурится. — Это… трудно разделить, — признаёт он. — Я знаю, — голос Шейна ровный. — Но ты не имеешь права называть себя слабым за то, что никогда не назвал бы слабостью во мне. Каждое его слово ― правда. Илья смотрит на него, Шейн наблюдает за ним в ответ. Паника постепенно сходит с лица Ильи, но уязвимость остаётся. Шейн придвигается ближе — достаточно медленно, чтобы Илья видел каждое движение. На этот раз он не нависает над ним. Он кладёт руку на бедро Ильи, один раз проводит большим пальцем — так неуверенно, что это на него почти не похоже. — Можно спросить тебя кое о чём? — говорит он. Плечи Ильи инстинктивно напрягаются, но тут же расслабляются. — Ты же всё равно спросишь. Шейн кивает с лёгким подобием улыбки. — Когда-нибудь, — осторожно говорит он, будто пробуя каждое слово перед тем, как его произнести, — если бы ты захотел… ты бы не был против, если бы я… Он сглатывает. На лице снова вспыхивает заметный румянец. — Если бы я трахнул тебя?