reversal | переворот

***

Илья не сказал «да». Он сказал «может быть». Шейн, что особенно бесило, вернулся к своему обычному состоянию. Убрал на кухне. Проходя мимо, поцеловал Илью в плечо. Посмеялся над какой-то ерундой в телефоне. Позже, в постели, свернулся рядом и уснул меньше чем за десять минут, мирно дыша куда-то Илье в рёбра, как будто между ними не произошло никакого глобального сдвига. Илья смотрит в потолок. В комнате темно, только бледный свет луны, отражающийся от глади озера, мягко проникает сквозь стекло. Россыпь серебристых линий выглядит так, словно потолок пошёл трещинами ― Илья пересчитывает их. Его тело сложно назвать расслабленным. Все ощущения обострены. Где-то в спине всё ещё живёт тупая, тянущая боль, напоминая, что всего три дня назад он едва мог стоять. Теперь к этой боли добавилась другая — глубже, непривычнее, разлитая по мышцам, которые Илья никогда раньше не задействовал таким способом. Бёдра гудят. Ноги кажутся свинцовыми. Стоит ему пошевелиться, и тело отзывается лёгким напряжением, не давая забыть о произошедшем. Вот в чём проблема. Его тело всё ещё восстанавливается, кое-где остались уязвимые места — и всё равно оно откликнулось. Оно в этом нуждалось. Может быть. Он прокручивает это слово в голове. Он не сказал «нет». Не отстранился. Он кивнул. Умолял. Кончил. Хотел большего. Хотел… Он прижимает предплечье к глазам. Блядь. Его муж неприлично сексуален в любом виде — под ним, раскрасневшийся, с влажными ресницами, цепляющийся и разбитый, шепчущий «пожалуйста» снова и снова. Не существует версии Шейна Холландера, которая не покорила бы Илью. Когда Шейн усадил его на кухонный остров, у Ильи мелькнула фантазия, которую он не позволил себе рассмотреть подробно: лишь на долю секунды он представил, как его удерживают, как Шейн придвигается ближе, а не отступает, как эти уверенные руки сжимают его по-настоящему, а не дразнят… Гордость включилась почти сразу же, и образ исчез… Позже, наклонённый над подлокотником дивана, Илья чувствовал, как дыхание перехватывает. Угол, нажим, тяжесть Шейна сверху заставляли жгучее, острое тепло разливаться внизу живота. Илья хотел, чтобы Шейн его трахнул. Ему это было нужно. ― Илья? Голос Шейна низкий после сна. Илья моргает, возвращаясь из размышлений. Очертания комнаты снова приобретают резкость. — Почему ты не спишь? — неразборчиво говорит Шейн, отрывая голову от кровати. Его глаза сужаются, показывая, что он настороже — как всегда, когда что-то происходит не как обычно. Он приподнимается на локте и прикладывает ладонь ко лбу Ильи. — Опять температура? — спрашивает он хрипло. Илья замирает. Шейн, склонившийся над ним вот так — с растрёпанными волосами, с припухшими после сна губами, с рукой, лежащей на его лбу, — мгновенно пробуждает в нём непристойные мысли. Жар ползёт по шее. Он отворачивается к подушке, надеясь, что темнота это скроет. Шейн считывает это абсолютно неверно. Он проводит рукой по голове Ильи, пальцами перебирая волосы, словно всё ещё ищет признаки жара. — Ладно, ладно, — бормочет он, окончательно напрягаясь. — Ты пил воду? Озноба нет? Голова не кружится? От этого у Ильи сладко замирает внутри. Он шумно сглатывает и корит себя за то, как сильно ему хочется сказать: продолжай. Шейн выскакивает из кровати, скрывается на кухне и возвращается со стаканом воды и «Тайленолом» — всё это за пару секунд, как будто он практиковался в оказании неотложной помощи. Он садится обратно, просовывает руку за спину Ильи, чтобы приподнять его, и Илья эгоистично позволяет себя усадить — ему хочется полностью погрузиться в эту заботу. Тёплой ладонью Шейн поддерживает Илью за поясницу, пока подносит стакан к его губам. Положение унизительно-интимное. Разум Ильи тут же предаёт его — воображает, как эта рука не поддерживает его, а прижимает к кровати, пока Шейн склоняется над ним с той сосредоточенной складкой между бровями. Шейн явно понимает всё совершенно иначе. — О боже, — бормочет он, и его лицо искажает раскаяние. — Это я виноват. Это было слишком? Я переборщил? У тебя и так болела спина — господи, Илья, я должен был предусмотреть это. Илье правда стоит что-нибудь сказать. Желательно что-то внятное. Но большой палец Шейна гладит его по скуле, уголку губ, виску — словно мягко, без слов, утешает. Пальцы нежно скользят по волосам. А мозг Ильи, предатель, каждое заботливое прикосновение трактует по-своему, посылая неуместные импульсы туда, где их сейчас быть не должно. — Я в порядке, — глухо говорит он. Шейн не верит ему ни на секунду. Его рука продолжает успокаивающе гладить лицо Ильи. Брови сходятся к переносице, глаза наполняются непролитыми слезами. — Ты не в порядке. Ты покраснел, дышишь странно, ты… — Он замолкает, тяжело выдыхает. — Это моя вина. — Его пальцы слегка сжимаются в волосах Ильи. — Хватит, — говорит Илья резче, чем намеревался. Шейн замирает, но не отстраняется. Илья на миг закрывает глаза, затем открывает снова и заставляет себя встретиться с Шейном взглядом. — Я, может быть, хочу этого, — говорит он, голос опускается, теряя всякую броню. В горле сухо. — Я хочу… тебя. — Пауза. Гордость пытается докричаться до него ― и проигрывает. — Может быть, я не против, чтобы ты меня трахнул.

***

Шейн просто смотрит на него. Мгновение слова не доходят до его сознания, а затем смысл сказанного обрушивается на него, ― и внутри всё обрывается, накрывая его жаркой, дурманящей волной. О боже. Его лицо горит. Горло сжимается. И затем, без предупреждения, возбуждение разливается по телу так быстро, что становится немного стыдно. Он усилием воли заставляет руки оставаться такими же нежными там, где они всё ещё удерживают Илью. — Нет, — говорит он слишком поспешно, потому что он рациональный человек, а спина Ильи всё ещё восстанавливается. — Твоя спина. Будет больно. Глаза Ильи вспыхивают. — Не сейчас, — отрывисто бросает он. — Я просто… может быть, когда-нибудь. Шейн моргает, глядя на него. Пульс гулко отдаётся в ушах. — Значит, — осторожно говорит он, безуспешно пытаясь удержать голос ровным, — ты не спал, потому что думал о… Илья с силой сжимает челюсти. — Не произноси этого. Шейн закрывает рот. Кивает. — Ладно, — но он всё ещё смотрит на Илью — глаза широко распахнуты, щёки покраснели, в голове сидит страх, что Илья снова закроется, и ему очень, очень хочется знать. Шейн выдерживает целых три секунды. — Так вот почему ты не спал, — медленно говорит он. — Не потому, что заболел. Илья издаёт сдавленный звук и падает обратно на подушки, закрывая лицо обеими руками. — О господи, Холландер. Да. Пожалуйста, замолчи. Шейн слегка приоткрывает рот от услышанного. — Ты просто… — он неопределённо машет рукой в сторону потолка. — Лежал тут. Думал о… — Я сказал, не произноси этого, — стонет Илья из-за ладоней. Его уши красные. Его шея красная. Он выглядит так, будто хочет провалиться сквозь землю. Шейн сглатывает. Он не должен давить. Он знает это. Илья вручил ему нечто редкое и хрупкое, и обращаться с этим нужно осторожно. Но. — Можно узнать, — спрашивает он тише, чуть ближе наклоняясь, — о чём именно ты думал? Илья смотрит на него сквозь пальцы так, будто Шейн только что попросил его признаться в преступлении. — Нет, — отвечает он немедленно. Шейн поднимает брови. — Нет? — Нет. — Илья убирает руки ровно настолько, чтобы сверкнуть на него взглядом, полным смущения. На фоне рук лицо выглядит пунцовым ― всё, от подбородка до корней волос. Илья так и лежит на подушках — с опущенными ресницами и поджатыми от неловкости губами. Шейну вдруг отчаянно хочется увидеть, как этот румянец становится глубже, как Илья постепенно будет терять самообладание в его руках, пока этот напряжённый от стыда рот не раскроется для сбивчивых, беспомощных вздохов. — Ты когда-нибудь… — начинает Шейн. Илья краснеет ещё сильнее — Шейн не думал, что это возможно. — Нет, — бормочет он. Шейн удивлённо моргает. — Нет? — вопрос выходит сдавленным — наполовину из-за неверия, наполовину из-за чего-то, близкого к удовлетворению, — когда до него доходит: он будет первым. Эта мысль опьяняет его и заставляет сердце учащённо биться. Илья был у Шейна первым во всём, и теперь равновесие чуть-чуть смещается в его сторону. — Даже сам с собой? — вырывается у Шейна прежде, чем он успевает себя остановить. Илья издаёт жалобный звук и натягивает одеяло повыше, будто оно может укрыть его от разговора. — Можно мы просто ляжем спать? — Нет-нет, скажи мне, — настаивает Шейн, одновременно смеясь и задыхаясь от своих фантазий. Он придвигается и прижимает Илью к кровати всем своим весом, чтобы тот не успел сбежать, и находит губами его шею. Илья шипит, смущённый до невозможности, когда Шейн целует его чуть ниже уха. — Шейн, — предупреждает он, но его руки всё равно ложатся на талию Шейна. Илья что-то бормочет в ключицу Шейна. Быстро. Неразборчиво. Возможно, по-русски. Слова заглушает ткань ― и немного гордость. Шейн останавливается. Затем медленно ведёт ртом вниз по шее и не спеша возвращается вверх, задерживаясь губами чуть ниже уха. — Я не расслышал, — шепчет он в горячую кожу, опаляя дыханием ушную раковину. — Скажи ещё раз. Пальцы Ильи сжимаются на талии Шейна. Он выглядит растерянным. Глаза блестят и изо всех сил избегают взгляда Шейна. Румянец разлился высоко по скулам, спустился по шее и расположился в ямочке между ключицами. Его губы сжаты в тонкую, упрямую линию, которая ни капли не скрывает его неровное дыхание. В этом смущении есть что-то возбуждающее. Такой сильный, с виду суровый… и всё равно лежит под Шейном, залитый краской до самых ушей, и стесняется посмотреть ему в глаза. Это так горячо, что пульс Шейна замедляется. — Ну? — мягко спрашивает Шейн. Илья тяжело вздыхает. Смотрит в потолок. Куда угодно, только не на него. — Нет, — отвечает он наконец. Голос звучит хрипло и с оттенком стыда. Шейн ничего больше не уточняет ― он прислоняется лбом к виску Ильи и замирает. — Спина ещё болит? — нарушает он молчание. Илья мотает головой. — Не сильнее, чем во время сезона. Пауза.

***

Шейн приподнимается, чтобы видеть его лицо. Он выглядит спокойно, только кончики ушей слегка порозовели. Илья не может долго выдержать его взгляд, поэтому смотрит мимо плеча Шейна на тусклый кусочек окна, затем на пол, покрытый мягкими бликами от озера. Его кожа всё ещё горит, словно то, что было внутри него, слишком близко подобралось к поверхности. Его бесит, что тело хотело того, что язык не мог произнести. Раздражает, что он всё-таки это сказал. Он отчаянно желает отмотать последние шестьдесят секунд назад и одновременно хочет, чтобы Шейн так и лежал на нём. Пусть большой палец продолжает гладить его по щеке, будто Илья может рассыпаться, если Шейн остановится. Шейн медленно выдыхает. Его пальцы проходятся по волосам Ильи, затем он отстраняется немного, чтобы дать ему воздух. — Эй, эй, — тихо говорит Шейн. — Не сегодня. Горло Ильи судорожно сжимается. Он коротко кивает — жест, который значит одновременно ничего и всё. Уголок рта Шейна дёргается — не насмешливо, скорее, тепло. — Как думаешь, — спрашивает он с осторожностью, будто приближается к дикому зверю, — ты достаточно хорошо себя чувствуешь, чтобы я мог пригласить тебя на свидание завтра? Илья моргает, глядя на него. — На свидание, — повторяет Шейн, будто дважды сказанное делает это менее абсурдным. — Не… ничего такого. Просто. Я приглашаю тебя куда-нибудь. — Его рука находит запястье Ильи, едва касаясь. — Мы могли бы поужинать? Если устанешь — уйдём. Если будет не по себе — уйдём. Если тебе не понравится — уйдём. Илья смотрит на него так, будто Шейн предложил вручную передвинуть коттедж. — Ты хочешь пригласить меня, — медленно говорит он голосом, в котором подозрительность борется с зарождающимся трепетом, — на свидание. Шейн пожимает плечами, но щеки слегка краснеют. — Да. Хочу. Илья сжимает челюсть. В нём ещё жива эта глупая, обжигающая стыдливость. Но под ней что-то ослабевает — самую малость, — от чего ему наконец-то становится легче дышать. У них было не так уж много свиданий. Настоящих. Годы скрытности приучили их к осторожности. А теперь, когда они живут открыто, если им всё же удаётся что-то, похожее на свидание, чаще это планирует Илья. Платит тоже Илья. Приглашение Шейна, заключённое в простом вопросе, звучит так естественно, что рождает в груди новое непривычное чувство. Илья прочищает горло. — Хорошо, — говорит он. Вот и всё. Лицо Шейна расплывается в сияющей, довольной улыбке, которая смягчает все его черты. Он без колебаний наклоняется и целует Илью в губы — тепло, бережно. Когда он отстраняется, он всё равно остаётся так близко, что их носы почти соприкасаются. Затем, совершенно буднично, Шейн спрашивает: — Ты, кажется, хотел меня трахнуть? Илья смотрит на него ошарашенно. Воцаряется недолгая тишина. Вопрос висит в воздухе: абсолютно прямой, абсолютно в духе Шейна. На губах Ильи медленно появляется ухмылка. Кривая. Хищная. — Да, — говорит он. А потом придвигается ближе и резко меняет их местами. Одеяла сползают, а Шейн мгновенно оказывается на спине. Он издаёт удивлённый смешок, который сменяется плавным выдохом, когда Илья нависает над ним, заслоняя широкими плечами льющийся от озера свет. Илья смотрит на него сверху вниз, и его улыбка становится шире.