reversal | переворот

***

Илья стоит перед зеркалом в ванной в одном полотенце — волосы чуть влажные после душа, кожа всё ещё кажется пропитанной солнечным теплом. За окном ранний вечер. Мягкий золотистый свет, льющийся со стороны комнаты, ничего не скрывает. Бледные синяки на бёдрах. След у плеча, куда Шейн укусил его. Илья проводит по нему пальцами. За его спиной Аня заходит в спальню, тычется носом в рубашку, которую Шейн оставил сложенной на кровати, бродит по ковру в поисках места поудобнее, тихо фыркает и укладывается, всем своим видом показывая, что наблюдает за ним. Илья вздыхает. Шейн встал рано, чтобы забронировать столик. Он пытался делать это незаметно, сидя за кухонным столом и старательно отворачивая экран телефона, когда Илья вошёл. Аня растянулась под табуретом в ногах Шейна и даже не подняла головы при виде Ильи ― только один раз приветственно стукнула хвостом. Илья прижимает ладони к краю раковины. День обещал быть лёгким. Купание в озере ― сначала вода была прохладной, потом стала идеальной. Смех Шейна, разносящийся над пирсом. Нежные поцелуи между заплывами. Пальцы, переплетённые под водой. Никакой спешки. Илья берёт синюю рубашку. Но не надевает её. Вместо этого он садится на край кровати и смотрит в пол. В груди тяжесть, которой там быть не должно. Он расправляет плечи. Боль почти утихла — спина продержалась целый день, не беспокоя его, лишь слегка ныла, но по большей части из-за вчерашнего. Он плавал. В какой-то момент поднял Шейна прямо из воды, просто чтобы доказать, что может. Шейн рассмеялся и тут же обхватил ногами его талию. Илья давит большим пальцем на внутреннюю сторону запястья — достаточно сильно, чтобы почувствовать лёгкую боль. Прошлая ночь должна была что-то исправить. Шейн на спине. Раскрасневшийся. Сжимающий его талию. Повторяющий его имя снова и снова. Илья двигался над ним, и казалось, что всё в мире снова встало на свои места. Он чувствовал себя сильным. Мольбы Шейна почти заглушили новые желания Ильи. Всё было просто, Илья втрахивал его в матрас, как и всегда… но при этом хотел большего. Может быть. За окном видна поверхность озера, отдающая серебряным блеском. Илья проводит рукой по лицу. Он чувствует себя жадным. Он резко встаёт и подходит к окну. Вода тихая и спокойная. Он — нет. Он на секунду прижимается лбом к стеклу. Шейн не заслуживает этого. Он заслуживает кого-то, кто не мечется каждую секунду между желанием и стыдом. Илья хочет быть таким человеком. Он выдыхает. Ему кажется, что он присваивает себе то, чего не достоин. И всё же — если бы Шейн вошёл сейчас, положил руки ему на бёдра, развернул к кровати… У Ильи всё переворачивается внутри от одной мысли. Он закрывает глаза. И вздрагивает, когда слышит стук по дверному косяку. — Ты там живой? — непринуждённо спрашивает Шейн. Илья выпрямляется и расправляет плечи, прежде чем ответить. Он легко надевает на себя привычную маску ― она давно стала его неотъемлемой частью. — Да, — отзывается он ровным голосом. — Решаю, не слишком ли скучный синий. Пауза. Шейн подходит ближе. — Ты хорошо выглядишь в скучном. — Очень смешно. — Илья натягивает рубашку через голову. На секунду он оказывается в темноте — руки запутываются в рукавах, дыхание отражается теплом от ткани. Когда рубашка садится как надо, он разглаживает подол, словно это поможет всё уладить. — Нам выходить через пятнадцать минут, — говорит Шейн из-за двери. — Хорошо, — голос даже не дрожит. Он возится с пуговицами на манжетах дольше, чем нужно, и не поднимает глаз от своих рук. Внизу живота ворочается неприятное чувство. Не злость, нет. Просто еле слышное, зудящее осознание, что он не держал себя в руках так, как следовало. Аня подходит, мягко цокая коготками по полу. Она останавливается перед ним, наклоняет голову, затем на секунду прижимается носом к его голому колену — будто проверяет, в порядке ли он. Уголки губ Ильи непроизвольно приподнимаются в слабом подобии улыбки. — Ты драматизируешь, — бормочет он, нагибается и подхватывает её одним плавным движением. Спина отзывается лишь небольшой болью. Аня дёргается от неожиданности, а потом устраивается у него на груди — тёплая и пушистая. Хвост лениво стучит по его боку. Илья на секунду утыкается лицом в мягкую шерсть у её шеи и вдыхает. От неё пахнет домом. Он аккуратно поводит плечами, всё ещё держа Аню одной рукой, а другой проверяет, как сидит рубашка. Тяжёлое, неприятное чувство в животе не проходит. Оно усиливается, когда Шейн настаивает на том, чтобы вести машину. Ему явно очень этого хочется, чего он старается не показывать (у него не получается). Илья знает, что не должен спорить, кому сидеть за рулём. Знает, что это заставило бы померкнуть ту яркую, зарождающуюся гордость на лице Шейна. Но застарелое упрямство всё ещё сидит внутри. Шейн тоже красиво одет. Тёмная рубашка на пуговицах, длинные волосы наполовину убраны назад. Его руки лежат на руле ровно в положении «без десяти два», и только на красный свет он позволяет себе их сместить, пока нетерпеливо барабанит пальцами в ожидании смены сигнала светофора. В свечении приборной панели он выглядит неприлично красиво. От острого чувства вины Илью слегка мутит. Он не заслуживает этого. Он не должен этого хотеть. Шейн сворачивает на узкую улочку. Место не похоже на то, что Илья ожидал. Витрины становятся беднее. Горят неоном вывески пивных. Они проезжают прачечную с мигающим светом, ломбард, втиснутый между салоном маникюра и тем, что когда-то было пекарней. — Это здесь, — говорит Шейн, пытаясь звучать беззаботно, но совершенно не справляется с этим. Илья поднимает взгляд. Маленькое здание. Кирпичный фасад. Окна запотели изнутри. Над дверью кривоватая деревянная вывеска. На миг он не понимает, что именно видит. Буквы выглядят знакомо, но как-то непривычно. Он моргает и смотрит снова. Домашний очаг. Илья не двигается. Шейн уже отстёгивает ремень, говоря: — У него были хорошие отзывы. Ну… специфические. Но убедительные. Я проверил… Он замолкает, заметив, что Илья так и не открыл дверь и продолжает смотреть в окно. Сквозь запотевшее стекло видно кружевные занавески. Жёлтый свет. Тень, движущуюся за стойкой. — Ты… — голос у Ильи выходит тоньше, чем он хотел. Он прочищает горло. — Ты нашёл русский ресторан? Шейн пожимает плечами, внезапно теряя всю уверенность. — Да. Я подумал… не знаю… — он коротко выдыхает. — Если тут ужасно, мы уйдём. У Ильи перехватывает горло. Он снова смотрит на вывеску. Шейн уже выходит из машины, обходит капот. Открывает дверь Ильи, словно тысячу раз так делал. — Эй, — тихо говорит он, протягивая руку. Илья смотрит на неё. Предложение зависает в воздухе между ними. В груди тесно. Он не берёт руку. Вместо этого он сам отстёгивает ремень и выходит из машины, даже не коснувшись Шейна. Наступает крошечная, едва заметная пауза. Шейн опускает руку и поджимает губы. Внутри ресторан почти пуст: заняты всего три столика. Кое-где по углам отклеились обои. Пахнет укропом, маслом, тушёной капустой, тёплым хлебом и чем-то томлёным. Маленький столик у окна стоит отдельно от остальных — накрыт белой скатертью, два бокала уже наполнены, горят свечи. Очевидно, он единственный зарезервирован. Шейн замечает, что Илья оглядывается. Его уши розовеют. — Наверное, — бормочет Шейн, чуть опуская голову, — не стоило звонить в семь утра. Илья на мгновение чувствует себя абсурдно, опасно довольным. Вездесущая леденящая вина настигает его на миг позже. Каждое его действие продумано: он боится расслабится, чтобы случайно не огорчить Шейна. Вытирая руки кухонным полотенцем, из-за стойки появляется женщина ростом Илье по плечо. Её волосы туго заколоты на затылке, в тёмно-русых прядях кое-где виднеется седина. Она бегло оценивает их взглядом. — Сколько? — спрашивает она с сильным акцентом. Шейн выпрямляется. — А… двое. Я бронировал. На фамилию Холландер. В её глаза мелькает узнавание. Она кивает и поворачивается. — Да. Проходите. Она жестом указывает на накрытый столик у окна. Меню здесь — тонкие пластиковые папки. Цены ручкой исправлены на более низкие. Илья проводит большим пальцем по одной из зачёркнутых цифр и почти улыбается. Он знает каждое блюдо ― ему даже не нужно читать описание. Он уже чувствует их вкус. Шейн поднимает взгляд от меню — серьёзный, заинтересованный. — Так что нам заказать? Это легко. Илья откидывается на спинку стула. Пламя свечей отражается в его глазах, когда он показывает пальцем на позиции в меню. — Берём на двоих. Сначала пельмени. И чёрный хлеб. Потом ты попробуешь солянку — сделаешь вид, что не нравится, но на самом деле понравится. И мы возьмём водку. Впервые за весь день напряжение в груди отпускает. Здесь он точно знает, что делает. Он может быть полезным. Может дать что-то взамен. Пельмени приносят первыми: мягкие, блестящие от растопленного масла. Пар поднимается над тарелкой, когда Илья протыкает пельмень вилкой. Он вдыхает запах мяса, перца и лаврового листа ― этого хватает, чтобы у него сжалось горло. Шейн наклоняется, разглядывая их. — Они как гёдза. Илья резко поднимает взгляд. — Они не как гёдза. — Ну, не жареные, а варёные, — говорит Шейн и тянется к пельменям вилкой. — Тебе надо попробовать гёдза. Илья фыркает. — Я пробовал гёдза. Это лучше. Шейн откусывает и тщательно жуёт, оценивая. — Я бы так не сказал. Илья прищуривается. — Ты ошибаешься. Шейн ухмыляется, его рука на секунду скользит по колену Ильи под столом — мимолётно, приземляюще, с небольшим давлением. Он даже не смотрит вниз ― просто спокойно продолжает их шуточную перепалку. Тело Ильи отзывается на этот небрежный, собственнический жест. Тарелка с чёрным хлебом с глухим стуком опускается перед ними, вырывая его из мыслей: толстые ломти, ещё чуть тёплые, мука прилипла к корке. Резкий, рассольный аромат солянки чувствуется сразу, как её выносят в зал. Бульон тёмный, густой, мясо прячется под поверхностью. Долька лимона съезжает набок, когда миску ставят на стол. Шейн осматривает блюда. Сначала он с излишней осторожностью отламывает хлеб, пробует суп с откровенным подозрением на лице — а потом удивлённо моргает. — Ладно, — признаёт он, тыча ложкой в сторону Ильи. — Это… действительно вкусно. Илья тихо и удовлетворённо смеётся и придвигает к нему стопку. Шейн давится первым глотком, глаза слезятся, и в груди у Ильи расцветает что-то тёплое и безрассудное, когда он тянется через стол и стаскивает пельмень с тарелки Шейна. В колене до сих пор ощущается лёгкая вибрация там, где властно прошлась ладонь Шейна. Взгляд Ильи не отрывается от руки Шейна, которая теперь сжимает рюмку, и мозг предательски подкидывает фантазию, что ладонь снова скользит под стол, к его ноге, только в этот раз ложится выше. Ему очень нравится, что Шейн пробует всё. Маленькими порциями, но всё же. Ему нравится складка между его бровями, когда он сосредотачивается на новом вкусе. Счастье такое острое, что ему почти больно. Это счастье соседствует внутри него с виной, которая будто въелась в него. Она напоминает, что сейчас он получает то, чего не заслужил. В какой-то момент женщина возвращается, чтобы долить им воды. Она замирает, когда слышит, как Илья бормочет что-то себе под нос про бульон — сам того не замечая, он переходит на русский. Она наклоняет голову. — Ты откуда? — спрашивает она. Илья автоматически отвечает. Она изучает его ещё мгновение, теперь уже по-настоящему. Её лицо смягчается. — Ах, — тихо говорит она и протягивает руку, чтобы сжать его предплечье, будто знает его много лет. ― Далеко. Несколько минут спустя она возвращается с маленькой тарелкой маринованных грибов и блинами, и ставит их на стол, решительно цокая языком. Она снова разглядывает Илью — вдумчиво и внимательно — потом протягивает руку и опять сжимает его предплечье, крепко, словно вкладывая в это действие то, что невозможно выразить словами. — Эх, — говорит она с теплотой в глазах. — Выглядишь усталым, мой мальчик. — Пауза. Её большой палец один раз проводит по его рукаву. — Ешь хорошо. ― Добавляет она напоследок, уже отходя от стола. Это слишком. Всё слишком. Илья не понимает, почему у него жжёт в глазах. Всё происходит так стремительно, что он не успевает взять себя в руки. Ресторан расплывается перед глазами, пламя свечей сливается в один большой блик. Шейн замечает перемену мгновенно и замирает с ложкой на полпути ко рту. — Илья, — тихо говорит он, наклоняясь. — Извини, — бормочет Илья слишком быстро и тянется за салфеткой, будто это поможет. Он смотрит в пол. Шейн сразу мотает головой. Его голос остаётся ровным и приглушённым. Он бросает взгляд на стойку, потом снова на Илью. — Нет, всё нормально. Давай я пойду расплачусь, да? Мы заберём еду с собой? Илья кивает, не поднимая глаз. Свеча мерцает где-то на периферии зрения. Лицо горит, челюсть сжата. Он готов возненавидеть себя за эту реакцию. Шейн сжимает его колено под столом, прежде чем встать. — Я сейчас вернусь, — мягко говорит он. Илья разглядывает скатерть и усилием воли пытается сдержать подступающие слёзы. Дорога домой проходит в тишине. Илья, не отрываясь, смотрит в окно прямо перед собой. Постепенно городских построек становится всё меньше ― их место занимают деревья. Между невысокими домиками виднеется озеро. Горло саднит всю дорогу — сильнее, чем в ресторане. Он прижимает костяшки пальцев к губам. Это не помогает. Он чувствует, что испортил вечер, и с каждым километром всё глубже проваливается в чувство вины. К тому времени, как они въезжают на подъездную дорожку, в груди у него пустота. Шейн глушит двигатель, но не выходит. Тишина в машине сгущается. — Илья, — тихо говорит он. — Я в порядке, — слишком быстро отвечает Илья. Они заходят в дом. Дверь за ними закрывается с приглушённым щелчком. Только переступив порог и сняв обувь, Шейн поворачивается к нему и подходит ближе. — Илья, — он обхватывает его лицо ладонями. Большие пальцы ложатся на щёки. — Что случилось? Вопрос не обвиняющий ― наоборот, осторожный. Илье становится тяжелее дышать. Он беспомощно дёргает головой. Его руки зависают над запястьями Шейна, но он не может заставить себя отстраниться. — Я не знаю, — говорит он, и голос ломается против его воли. — Я не знаю. Шейн остаётся неподвижным. — Илья, — снова говорит он, понизив голос. — Поговори со мной. У Ильи вырывается смешок. Звук выходит тонким и некрасивым. — Не о чем тут говорить. — Это неправда. — Правда. Шейн не убирает руки. Ему следовало бы. Илья хочет этого. Хочет, чтобы это давление исчезло. Хочет перестать чувствовать, какие они тёплые, как успокаивающе и приятно лежат на его лице. — Что там случилось? — спрашивает Шейн. — Эта всё та женщина? Илья закрывает глаза. — Это из-за еды? Ты вспомнил дом? Или я… — Шейн обрывает себя. Сглатывает. — Или я сделал что-то не так? Илья снова открывает глаза. Шейн смотрит на него слишком пристально, во взгляде тревога, которая грозит превратиться в самобичевание. Шейн явно прокручивает в голове их вечер, пытаясь найти тот самый момент, когда он ошибся. — Нет, — немедленно говорит Илья. — Нет. Ты ничего не сделал. — Тогда в чём дело? Губы Ильи сжимаются. Большие пальцы Шейна поглаживают его по щекам. Илью бесит, что это подводит его так близко к краю. Он, наконец, отстраняется от рук Шейна. — Илья. — Перестань произносить моё имя так. — Как «так»? — Как будто я… — он делает резкий, раздражённый жест, — сейчас сломаюсь. Шейн хмурится. — Я не… Илья, что происходит? Тишина густеет между ними — долгая и тяжёлая. — Ты был счастлив, — говорит он наконец. Шейн моргает. — Что? — Там, — Илья смотрит в стену, не на него. — Ты был взволнован. Гордился собой. — Его рот кривится. — Нашёл русский ресторан. Забронировал. Проснулся в семь. Шейн слегка хмурится. — Да. — Да, — эхом отзывается Илья. Он неосознанно касается пальцами своих губ. — Ты смотрел на меня так, будто… — Он обрывает себя, челюсть сжимается. — Будто я стою таких усилий. Шейн замирает. — Ты стоишь. — Думаешь, я не вижу? — говорит Илья. — Как много ты стараешься? Как много планируешь? Ты хотел, чтобы вечер прошёл хорошо. Для меня. — Да. И снова ноль колебаний. Илья усмехается, но в этом нет ни грамма веселья. — И что ты получаешь в ответ? — Что? — Ты получаешь меня — человека, который всё портит. — Это не… — Это так, — обрывает Илья. Он с силой проводит руками по волосам. — Ты отдаёшь, — продолжает он. — Всё время отдаёшь. А я беру. Если я не сильный, если я не тот, кто обо всём заботится, то что я могу тебе предложить? — Он взмахивает рукой между ними. — Хороший секс? Шутки время от времени? Этого мало. Челюсть Шейна теперь тоже напрягается. — Илья, мы говорили об этом. Ты не такой. — Я думаю, что такой. Я чувствую, что занимаю слишком много места. — Звучит более жалко, чем ему хотелось бы. Он это ненавидит. Шейн снова берёт его лицо в ладони, наклоняется и на секунду прижимается лбом ко лбу Ильи. Затем губы Шейна находят его — осторожные, ласковые, ничего не требующие. Шейн целует его снова. Медленно и тепло. Илья позволяет этому случиться. Он хочет, чтобы это случилось ― вот в чём проблема. Нежность Шейна словно проникает ему под кожу. От неё снова начинает жечь в глазах. Ему следовало бы отстраниться, но он не делает этого. Не может. — Это моя работа. Если я не способен дать тебе что-то, — его голос срывается у самых губ Шейна, — если не я тот, кто может всё исправить… То кто я тогда? Слова повисают в воздухе, обнажая его уязвимость до предела. Шейн не колеблется ни секунды. — Ты мой муж. Руки Шейна скользят с лица Ильи на талию, мягко направляя его. Два медленных шага — и спина Ильи упирается в стену. Твёрдое прикосновение действует на него успокаивающе. Шейн придвигается следом, так близко, что между ними не остаётся пространства. — Позволь мне показать тебе, — тихо говорит он. Слова вызывают приятные чувства в теле. Илья стискивает зубы. Ему следовало бы сказать нет. Он чувствует, как отказ обретает форму. Не надо. Не отдавай. Не… Губы Шейна спускаются к его шее. Илья судорожно выдыхает. — Шейн… Это должно было звучать как предупреждение, но нужная интонация теряется на полпути. Ещё один поцелуй, чуть выше. Зубы прикусывают чувствительную кожу, и пульс мгновенно подскакивает. Ладонь Шейна ложится на бедро Ильи. — Позволь мне, — шепчет Шейн ему в шею. — Позволь мне позаботиться о тебе, малыш. Пальцы Ильи сжимают рубашку Шейна. Челюсть словно заклинило в одном положении. Он один раз качает головой — коротко, на рефлексе. Но это не помогает. Шейн отстраняется ровно настолько, чтобы увидеть его лицо. — Пожалуйста. Илья сглатывает. Его горло сдавливает так, что становится трудно дышать. Он не может встретиться с Шейном взглядом. — Хорошо, — говорит он почти беззвучно. — Хорошо.