(не)святые ангелы

      Дилижанс, зарывшийся передом в жидкую грязь, всем своим видом будто извинялся перед пассажирами за испорченную поездку. Раскаяния в дереве и металле виднелось куда больше, чем в их хозяине, который ходил вокруг застрявшего имущества, уперев руки в бока, и время от времени задумчиво повторял «э-эх», «вот так да» и «растудыть твою налево». То и дело он предпринимал попытки починки в виде постукивания носком сапога по ободу и спицам колес, но по какой-то странной причине толку от его действий не было. Дилижанс увяз намертво.       Печальные пассажиры разбрелись кто куда, на все лады ругая новомодный транспорт и рассуждая о потерянном времени. Юнхо и Минги к ним не присоединились: они сидели на обочине, переводя дух после очередной безуспешной попытки раскачать дилижанс и вытолкнуть его на твердый участок дороги. Минги то и дело подставлял лицо бледно-желтым солнечным лучам и жмурился, как большой довольный кот. Погода и правда стояла отличная. Лёгкий прозрачный воздух окутывал дымкой сонные деревья, ещё зелёные, но уже примеряющие рыжий с золотом наряд. На высоком чистом небе не было ни облачка. Сонно, с длинными паузами, куковала кукушка. В такой день только и отправляться в дорогу — вот только путь двух клириков не задался с самого его начала.       Юнхо окружающую его пастораль не оценил, да и в целом, кажется, вовсе не заметил. Он хмурился, нервно кусал губы и тер руки, перепачканные рыжими разводами глины, не отводя взгляда от возницы. Будто пытался внушить ему мысль, что стоило бы как-то бодрее вытаскивать транспорт из лужи. Но проблема была в том, что жалованье вознице платили из городской казны Летеции, начальной точки их путешествия. И от того, сколько раз возница проедет по маршруту между Летецией и Каликвией, следующей остановкой, сумма не менялась. Потому возница в конце концов бросил бесплодные попытки изобразить починку, развел руками и устроился на травке в тени дилижанса, посоветовав всем либо ждать следующий, либо идти пешком. А здесь он бессилен. Вот приедет его товарищ...       Что изменится с появлением товарища, ни Юнхо, ни Минги так и не поняли, но прямо сейчас им нужно было решать, что делать — ждать или двигаться дальше на своих двоих.       — Пешком дойдем хорошо, если к завтрашнему вечеру, — предупредил Минги, заметив, как Юнхо задумчиво щурится и что-то прикидывает в уме, глядя на дорогу. — По пути нас несколько таких раздолбаек нагонит. Нет никакого смысла тратить силы, давай просто подождем.       — А может, есть более короткий путь? — покусав губы, с надеждой осведомился Юнхо.       — Может, и есть, но я не знаю...       — Я знаю! — раздался жизнерадостный голос одного из их товарищей по несчастью, и к клирикам, переваливаясь на коротких толстых ножках, подкатился старичок. — Я-тка тут жил давеча, тут ежели через лесочек, да овраг перейти, как раз деревню и углядите. Оттудова до городу мал-маленько, еще нас всех обгоните, вы вона какие, рослые, да еще и ноги длиннющие, страсть!       — А сами-то вы не хотите нас проводить? Дорогу покажете, а мы вас убережем от всяческих... неприятностей, — Минги навис над старичком, но тот, хоть и присел от неожиданности, бодрость духа не растерял.       — Не-не, милок, я уж не в тех лятах, шоб по лесу-то скакать, Я тута посижу, следующую колымагу подожду. Дак и вы можете, я разве ж вас неволю?       — Ги, давай пойдем через лес, — Юнхо отвел Минги в сторону и заговорил негромко, проникновенно заглядывая другу в глаза. — Прогуляемся, заодно и путь срежем. Я не хочу просто сидеть и ждать. А по дороге слишком долго, ты сам говорил!       — Я не знаю здешние леса...       — Но ты умеешь находить в них дорогу. Пожалуйста, Ги! Чем скорее мы доберемся до цели, тем быстрее расправимся с ней и вернемся домой.       — Я не понимаю, ты что, так торопишься умереть?! Сиди на поляне, дыши воздухом, успеешь еще с нечистью повидаться! Что за самоубийственные порывы?!       — Минги... — Юнхо вздернул брови и приоткрыл рот, но Минги уже отвернулся, неловко махнув рукой напоследок.       — Давай, отец, рассказывай путь, — обратился он к старичку, который с интересом прислушивался к их разговору. Тот закивал так резво, что белая борода заплясала в воздухе, и затараторил с такой скоростью, что Юнхо быстро перестал понимать в его речи что-либо вообще. Но Минги слушал со всей серьезностью — хотя Юнхо не поручился бы, что за этой собранностью не кроется нежелание объяснять свою внезапную вспышку злости. У Юнхо неприятно заскребло на душе. Он хотел спасти друга и потому без раздумий согласился выполнять с ним общее задание, но что если... что если самому Минги это было не нужно?       Да нет же. Не может этого быть.       Юнхо вспомнил, как Минги едва не набросился на него с кулаками, когда узнал о его назначении, и сгорбился.       Тяжелые размышления превратили весь путь через приветливый светлый лесок в размытые образы. Юнхо даже не пытался запомнить дорогу: просто слепо следовал за Минги, доверившись ему и его опыту. Когда Минги привезли в монастырь Святого Луки, ему было уже тринадцать — неслыханное дело, ведь обычно благих находили и приводили к наставникам, едва они меняли младенческие рубашонки на подростковые порты. Но Минги спрятали лес и отдаленность деревушки, в которой ему довелось появиться на свет. В отличие от Юнхо, почти не выбиравшегося за пределы монастыря, Минги успел пожить свободной жизнью и набраться знаний, которые пригождались ему теперь. И потому, когда Минги вдруг резко остановился, Юнхо едва не врезался в него, удержавшись от падения лишь потому, что схватился за его плечо. Только перестав двигаться, Юнхо почувствовал, как дрожат усталые ноги и сводит спину. Он утер рукавом пот со лба и уставился на Минги:       — Что-то случилось?       Минги указал подбородком в просвет между деревьев.       — Если это — та деревня, о которой говорил старикан, то его не было в родных краях слишком долго.       — Если?..       — Мы давно уже ходим кругами, — Минги стыдливо отвел взгляд. — Я думал, мы заблудились. Потом призвал благость, и ветки будто сами собой разошлись. Испугались или, наоборот, приветствуют — судить не берусь. Но предчувствие у меня плохое.       Деревня раскинулась в низине, клирики смотрели на нее с края обрывистой насыпи, и со стороны, с которой они подошли, не было ни намека на тропинку. Глинистая, комковатая земля, заструившаяся из-под сапог не хуже воды, так и норовила повалить, увлечь за собой и прижать руки-ноги, чтобы накрыло с головой, да так, что не вздохнуть, не крикнуть. Где-то бегом, где-то скользя как на лыжах, друзья все же сумели благополучно спуститься вниз, но заходить в селение не спешили. Оно не выглядело гостеприимным издалека — ни снующей по улицам ребятни, ни лая собак, ни печного дыма — а вблизи впечатление оказалось еще хуже. Вырванные с мясом ставни, щерящиеся острыми щепками по краям. Выбитые двери. Несколько домов были разрушены до основания, только камни фундамента сиротливо торчали из земли, как гнилые пеньки.       Юнхо перегнулся через край, заглядывая внутрь ямы, раззявившей жадный рот — все, что осталось от чьего-то жилища. Тонкую нить запаха вишневых косточек он уловил не сразу, а когда ощутил, тут же следом распознал и гниль. Руки обсыпало мурашками, грудь стянуло холодом.       — Здесь был демон.       Минги, осматривающий соседний дом, настороженно вскинул голову.       — Уверен?       — Понюхай.       Опустившись на колени рядом с Юнхо, Минги заглянул в оголившийся подвал и раздул ноздри.       «Запах, — учили их в монастыре. — Запах это первое, что выдает демоническое присутствие. Адские твари способны менять облик и оставаться в нем долгое время, способны освоить человеческие повадки и манеру речи, но одно они скрыть не могут, какими бы благовониями и травами ни пользовались — вонь гнилой вишни, которая неизбежно появляется там, где они проводят достаточно долгое время».       — Ты прав, — Минги поднялся и осенил себя крестным знамением. — Я думал пройти мимо, но, похоже, у Бога другие планы. Давай осмотримся здесь и доложим святому отцу Каликвии — он должен знать, что на его землях появился демонический след.       Клирики двинулись по деревне, осматривая каждый дом. Не все из них были разрушены — некоторые выглядели целыми снаружи, внутрь же было не заглянуть из-за плотно закрытых ставней. Юнхо достал небольшой кинжал, которым обычно пользовался при сборе трав, и поддел одну доску. Он успел увидеть только угол стола и лавку — все пустое, заброшенное, явно давно не видевшее хозяйской руки — как вдруг что-то светлое мелькнуло в глубине жилища.       — Ты видел? — Юнхо отпрянул от окна и выставил перед собой кинжал. Он больше не смотрел напрямую в комнату, его глаза теперь глядели только в отполированное до зеркального блеска лезвие. С некоторыми созданиями было крайне нежелательно встречаться взглядом напрямую. Минги выхватил цеп и сжал собственный крест в ладони.       — Не пугай его пока, — Юнхо повернул лезвие, прошелся вдоль окна и, в конце концов, разочарованно опустил клинок. — Ничего не вижу. Придется ломать дверь...       Внезапно раздавшийся вой, похожий на возмущенное кошачье мяуканье, только гораздо противнее и в сотню раз сильнее, разорвал лесную тишину. Юнхо вскрикнул и зажал уши руками. Он резко согнулся, и тем спасся от свалившейся с крыши неопрятной пепельно-серой туши, отчаянно машущей четырьмя когтистыми лапами. На двух оставшихся тварь довольно ловко прыгала и разворачивалась, почти не теряя равновесия, Она едва не рванула зубами плечо замешкавшегося Минги, но Юнхо призвал благость и выбросил вперед левую руку, сжимая пальцы щепотью. Тварь откинуло на несколько шагов. Она тут же поднялась снова, но новый удар отнес ее на край одной из ям, и удача подвела существо. Раздался глухой стук, и в воздух взлетел злобный вой — уже не такой оглушающий и с легкими булькающими нотками. Клирики добрались до ямы за несколько шагов, но, когда они заглянули внутрь, там уже никого не было. Только трепетал на ветру клок сероватой шерсти, зацепившийся за обломок скамьи, и влажно чернели несколько пятен.       — Что, во имя Господа, это было?! — Минги размашисто перекрестил подвал, и от пятен пошел едкий вонючий дым.       — Похоже, это и был наш демон. И он сбежал, стоило нам коснуться его божьей силой, значит, он довольно слаб. Но для того, чтобы натворить бед в селении, где нет клирика, даже такой мелкой пакости будет довольно. Мне кажется, я вижу след из его крови. Предлагаю проследить...       Но прежде, чем Юнхо договорил, за их спинами раздался грубый мужской голос:       — Эй! Вы кто такие будете и чего тут лазаете?       Клирики обернулись одновременно и поднялись с колен, на всякий случай отодвигаясь от края ямы подальше. Минги по давней привычке остался чуть позади, Юнхо вышел вперед и учтиво поклонился незнакомцу — высокому худому мужчине с бледным усталым лицом, густо усыпанным веснушками. Одет он был как крестьянин, смотрел исподлобья, холодно и темно.       — Мы послушники монастыря Святого Луки, добрый господин. Выполняем поручение отца-настоятеля, аббата Эрели. Наш дилижанс сломался, и мы решили добираться до следующей станции пешком, но, кажется, заблудились, — Юнхо обернулся, встретился глазами с Минги, и тот едва уловимо пожал плечами, соглашаясь поддержать любую легенду, которую Юнхо сочинял на ходу.       — Было большой удачей найти вашу деревню! Уже вечереет, — Юнхо взглянул на небо, которое и впрямь начало медленно окрашиваться в рыжие оттенки, потом с надеждой уставился на мужика, — вы же не откажете в ночлеге божьим людям?       Минги за его спиной кашлянул. Судя по виду, местный житель скорее молился каменным идолам и закапывал под порогом труп черной курицы, нежели испытывал теплые чувства к служителям Церкви. Но им нужно было задержаться в деревне и выяснить, что здесь стряслось и что за демон бродит в ее окрестностях, и единственный шанс на успех этой затеи сейчас задумчиво жевал губы, хмурясь и не торопясь с ответом.       — Мы могли бы благословить ваше жилище, — снова попытался Юнхо, но мужчина насупился еще сильнее и скрестил руки под грудью.       — Не надо нам никакого благословления. Ночлег, так и быть, устрою. Негоже людям в лесу ночевать. Но не вздумайте своими крестами мне в глаза тыкать! Не люблю вашу братию.       — Хорошо, — Юнхо быстро закивал, боясь, как бы суровый местный житель не передумал — Никакого благословления. Мы переночуем, и завтра же отправимся в путь.       — По рукам. Одна ночь, и все. Только еды особо нет, мы гостей не ждали, а на ярмарку я собирался не раньше, чем через пару дней.       — Не переживайте, — жизнерадостно заверил его Юнхо, — мы в монастыре к разносолам тоже не сильно-то приучены.       Ответом ему был лишь очередной подозрительный взгляд.       

***

      Дом Гацека — так представился их новый знакомец — располагался на другом конце деревни, и стоял он последним. Дальше только темнела крыша какого-то сооружения, похожего на баню или сарай, а за ним рвались ввысь старые, поседевшие от времени и увешанные бородами лишайника деревья. Всю дорогу клирики крутили головами по сторонам, пытаясь отыскать хотя бы еще один целый дом, но нет: только хозяйство Гацека почему-то было нетронуто. Когда Минги спросил об этом напрямую, мужчина пробормотал что-то о богатых дичью местах, которые мало где сыщешь, и умолк, наотрез отказавшись рассказывать что-нибудь еще.       Гацек свернул к угрюмому, серому дому, поставленному на высокий фундамент, поднялся на крыльцо и забарабанил в дверь. Юнхо огляделся по сторонам. Когда-то дворик явно был чистым и ухоженным, но сейчас он больше напоминал свалку. Скамьи и столы, наваленные друг на друга, тюки с чем-то мягким, стоящие прямо так, на улице, и не прикрытые ничем; в многочисленных стопках посуды скопилась дождевая вода и грязь... Откуда у простых крестьян столько добра? Веснушчатый Гацек не выглядел как человек, обремененный деньгами, и тем не менее, то тут, то там Юнхо подмечал затейливую резьбу на мебели, добротные ткани, чьи складки торчали из неплотно затянутых мешков, посуду, каковой не сыскать было в обычном доме. Какая-то мысль мелькнула в голове Юнхо, но прежде, чем он успел произнести свои догадки вслух, распахнулась дверь, и из проема выглянула женщина — такая же веснушчатая и насупленная, как ее супруг.       — Где ты был? — накинулась она на него, но увидела гостей, ожидающих во дворе, и осеклась.       — Уймись, Хабарка. Эти двое заплутали в лесу и попросили о ночлеге, назавтра уйдут. Постели им и накрой на стол, что с ужина осталось, — тщательно выговаривая каждое слово, будто женщина была туговата на ухо, скомандовал Гацек. Хабарка поджала губы, явно желая возразить, но потом обтерла руки о передник и кивнула.       — Заходите, коли Гацек правду говорит. Уважу чем богаты, пусть того и немного.       — Надеюсь, человечину они не едят, — шепнул Минги уголком рта, и Юнхо толкнул его плечом, чтобы не нес ерунды. Но тут же вспомнил про демона и напрягся, чувствуя, как уже знакомый холодок скользнул по загривку. Правда была в том, что шутка Минги могла оказаться вовсе не шуткой.       — Вот, сюда присаживайтесь, — хозяйка указала на лавку и засуетилась по дому. — А Гацек мне пока поможет на стол накрыть.       Хозяева отошли к закутку за печкой и зашептались там. Они, верно, думали, что их не услышат, но тренированный слух Минги легко разобрал сердитую речь. Он наклонился к Юнхо, почти касаясь губами его уха, и принялся передавать, что услышал.       — Ругается. Говорит, что приводить нас ни в коем случае нельзя было, и что мы наверняка засланцы городничего, потому как не могут рясоносцы так выглядеть... Вот сейчас обидно было, хотя, с другой стороны, может, она тут всю жизнь безвылазно сидит, и клириков толком не встречала?       Юнхо ткнул разговорчивого друга локтем в ребра, Минги охнул и продолжил подслушивать, потирая пострадавшее место:       — А мужик не дурак. Говорит, раз нас послали с поручением, могут и хватиться, а там и пришлют кого-нибудь повнушительнее, чем два желторотых...эй, можно было и больше уважения проявить! В общем, аббат может и отряд прислать, а так мы сами уйдем, и, если нас кто сожрет по дороге, на них не подумают. М-да, добрейшей души люди, ничего не скажешь...       — Тихо ты, — Юнхо не выдержал и зашипел на вскинувшегося Минги, а потом схватил его за шею, заставляя пригнуться, И вовремя: хозяин вынырнул из-за печи, весь помятый и красный, будто от злости. Пробормотав что-то о том, что ему надо приглядеть за скотиной, он почти бегом кинулся во двор. Хмурая хозяйка вышла следом за мужем, но при виде клириков усилием воли разгладила лицо и приподняла руки с наброшенной на них скатертью.       — Не подсобите?       Парни подсобили, и вскоре ужин был накрыт. Вправду небогато, но и не так, чтобы сложилось впечатление, будто люди здесь вынуждены шишками да кореньями перебиваться. Юнхо едва не начал читать молитву над тарелками, но вовремя спохватился и лишь поблагодарил хозяев за кров и еду. То же самое сделал Минги, а потом они накинулись на поздний ужин с прожорливостью, свойственной всем молодым мужчинам после долгого трудного дня.       Закончив трапезу, клирики помогли с посудой, а после устроились на лавке, неспешно допивая почти остывший травяной настой.       — Скажите, а вам не страшно вот так, вдвоем в разрушенной деревне дни коротать? И что тут вообще стряслось? — спросил Минги.       — А чего ж бояться? Муж мой охотник, да я и сама ухватом кому хошь могу промеж глаз лупануть так, что мало не покажется, — откликнулась Хабарка, присаживаясь с шитьем у лучины. А что стряслось... Уехали люди. Кто к родне, кто в города подался. Вот дома без присмотра и сыплются. Звери лазают, нечисть мелкая захаживает. Только мы тут и остались.       — Так просто взяли и уехали?       — В жизни чего только не бывает.       — Допустим. Ну а вдруг здесь кто пострашнее зверья объявится?       — И кто же у нас тут может объявиться?       — Может... одержимый? Или...       Минги хотел сказать, демон, но вдруг из-за шторы, которой был отгорожен уголок у печи, раздался звон разбившейся миски. Клирики вскочили, но хозяева лишь замахали на них руками, точно встревоженные куры крыльями.       — Сидите-сидите, то мыши озоруют, сейчас шуганем!       Гацек бросился за штору, там началась какая-то возня, он выругался, рявкнул «да чтоб тебя!», и следом все стихло.       — Вы туда не ходите, господа клирики. Эти хвостатые твари весь пол погрызли, неровен час, в подвал провалитесь, — Хабарка ерзала на лавке, нервно поглядывая в сторону шторки. — Что же касаемо ваших расспросов — и на кого пострашнее тоже своя управа найдется. В ловушки Гацека кто только не попадался. Как раз сегодня он собирался все обновить, да в сарай парочку поставить, да вас повстречал. Теперь уж утром займется. Вот проводим вас, и сразу займется.       Гацек вернулся на свое место и только кивнул, подтверждая слова жены. Минги под столом коснулся коленом ноги Юнхо, и тот едва заметно кивнул. Их гостеприимные хозяева пытались спрятать кого-то, не дать ему встретиться с клириками. И о печальной участи деревни так ничего и не рассказали. Похоже, сон им сегодня точно не светит.       На ночлег их устроили тут же: со двора затащили еще одну лавку и тюк старых тряпок, из которых были выужены отсыревшие одеяла.       — Ничего, рядом с печкой быстро просохнут, — жизнерадостно заявил Юнхо и улегся первым. Гацек и Хабарка долго возились на печи, шурша и переругиваясь, но, в конце концов, затихли. Когда избу затопила тишина, Юнхо тронул задремавшего было Минги за плечо и прижал палец к губам. Тот растер лицо ладонями, широко зевнул и кивнул.       Им пришлось ждать еще довольно долго прежде, чем колыхнулась шторка, закрывающая печной приступок, и кто-то спустился вниз. У этого кого-то был легкий шаг и тихое дыхание с посвистом, а еще светлая рубашка, прекрасно видимая в темноте. Открылась и закрылась дверь в сени, впустив промозглую ночную прохладу. Сдвоенное дыхание, раздававшееся с печи, не изменилось. Юнхо и Минги переглянулись.       — Я пойду за ним, а ты стереги эту сладкую парочку, — решил Юнхо и прежде, чем Минги успел возразить, соскользнул с лавки и бесшумно покинул избу.       Он мог не беспокоиться, что его услышат: тот, кто выбрался на улицу посреди ночи, был не слишком ловок и очень торопился. Даже не успел плотно прикрыть за собой дверь, когда выбегал. Ночь окутала Юнхо холодом, сыростью и тонким звоном запоздало разохотившихся комаров. Лето в этом году выдалось влажное и холодное, и мелкие кусачие твари не успели принести потомство и издохнуть вовремя, так что теперь остервенело набрасывались на любую теплокровную добычу в попытке наверстать упущенное. Но Юнхо они не трогали. Быть может, чуяли, что его кровь не такая, как у нормальных людей, и избегали ее касаться. Хоть что-то хорошее.       Тому, кто сейчас пробирался через двор, такого свойства не досталось, поэтому он то и дело хлопал себя по рукам и шее, отгоняя назойливых насекомых. Негромкие звуки намечали путь для идущего следом клирика. Таинственный незнакомец явно нацелился на приземистый, заваленный всяким хламом едва не до крыши сарай. Прячась за брошенным скарбом и пригибаясь как можно ниже, Юнхо последовал туда же, стараясь не выпускать из вида преследуемого. Тот был уже возле входа: остановился, выпрямился, оглядывая двор — Юнхо распластался на холодной покрытой ночной росой земле и замер. Тихо скрипнули петли. Юнхо подождал немного и выпрямился, а потом тоже подобрался к сараюшке, неказистой и скошенной на один бок так сильно, что заросшая жухлой травой крыша ткнулась краем в землю. Он мог бы призвать благодатный огонь и подсветить себе дорогу, но боялся, что выдаст тем свое присутствие, потому ориентировался только на слух и яркий свет звёзд. Луны сегодня не было.       Возле двери было небольшое окошко, сейчас прикрытое ставнями. Юнхо прижался к стене возле него и прислушался. Пусть внутрь заглянуть не получится, зато все происходящее оказалось ему прекрасно слышно. Он ожидал чего угодно — ритуальных песнопений, запаха серы, криков, бессвязных клятв, в общем, всего того, что сопровождало вызов демона, но вместо этого услышал только обычный разговор:       — Здесь церковники, — торопливо шептал кто-то, шурша соломой. Чиркнул нож. — Какая-то нелегкая потащила их в лес, а потом на деревню вывела. Хоть они и говорят, что утром уедут, но не верится мне что-то. Просто так люди здесь не появляются. Еще и отец собрался утром в сарай свои ловушки наставить — все против нас, Ванко, все неладно. Уходить тебе надо. Я собрал кой-чего и денег положил...       — А ты? Ты пойдешь со мной?       — Не могу. Не сейчас. Он сорвёт свой гнев на матери. Через две седмицы будет большая ярмарка, мы поедем туда вдвоем с матерью, и я оставлю ее у родни. А сам — к тебе. Ты только дождись, ладно?       — Дождусь, Павушка. Обещаю.       Юнхо задумчиво прикусил костяшку пальца. Что же это получается, он зря тут мёрзнет, подслушивая чужие тайны? Влюбленные планируют побег — дело, может, и осуждаемое, да только клирики в подобное не вмешиваются. Могут разве что грехи на исповеди отпустить. Непонятно только, зачем родители прятали сына. Боялись, что ему задурят голову рассказами об иной жизни, и он уйдет из дома? Судя по услышанному, он и так уже был на грани побега. Отец с матерью сами оттолкнули собственное дитя. Но выяснять подробности семейных дрязг Юнхо не собирался.       Он неслышно вздохнул и собрался было вернуться к Минги и признаться ему, что ощибся в своих подозрениях, как вдруг странные хлюпающие звуки привлекли его внимание. Юнхо быстро пробежался пальцами по оконной раме, дощатой стене, ставням, нашел ткнувшееся в пальцы тепло и прильнул к щели, дающей неожиданно неплохой обзор на происходящее.       Светлая рубаха, за которой он последовал в ночь, сминалась по бокам чьим-то цепкими пальцами — вполне человеческими, если бы они не были черны как смоль. Юнхо уже догадался, что преследовал сына Гацека и Хабарки, но того, кого юноша сейчас загораживал спиной и к кому склонился так, будто желал коснуться губами, Юнхо никак не мог рассмотреть. Зато кровь и клыки, мелькнувшие в неверном свете лампы, которую зажег парень, заметить успел, и тут же выбросил руку в сторону двери, грозно растягивая на губах и языке подобную удару молота молитву. Дверь разлетелась в щепки, в сарае закричали. Юнхо ворвался внутрь, по локоть окутанный божьим пламенем, его волосы раздувал поднявшийся ветер. Двое упали, но даже в падении тот, кого Юнхо определил как Павушку, пытался прикрыть собой демона.       Впрочем, нет, не демона. Одержимого.       Широкая рука Павушки обнимала за плечи то, что когда-то было щуплым темноволосым пареньком с по-женски красивыми глазами. Их цвет угадать было уже невозможно, белесая пелена выжрала все подчистую. Но в остальном несчастный будто бы и вовсе не изменился. Если бы не эти глаза и кровь на губах, он выглядел бы совсем как человек.       — Не тронь его! — Павушка вскочил на ноги и выставил перед собой кулаки. — Ванко не сделал ничего плохого! Он не тронул ни одной живой души!       — А ты что, — Юнхо ожег болтуна взглядом — мертвый что ли?       — Я сам! Сам! Добровольно! Он друг мне! Ближе меня у него нет никого, и я его люблю всей душой! Господин Юнхо, Христом богом молю, не убивайте Ванко! Мы с ним уйдем в лес, туда, где людей не будет, я рядом с ним буду, я присмотрю!..       Бледный как мел Павушка явно разрывался между желанием двинуть клирику хорошенько, освобождая путь к бегству, и порывом упасть на колени, схватить его за рубаху и вознести молитву о прощении. Но объятый божественным огнем силуэт Юнхо выглядел слишком пугающим, и Павушка так и не сдвинулся с места, продолжая словами убеждать его в невиновности одержимого.       Юнхо парня почти не слушал. Он смотрел на Ванко, не делающего попыток подняться, а видел перед собой другого одержимого — того, что они с Минги повстречали в заброшенной церкви. Этот выглядел совсем как человек, и взгляд соскальзывал, не в силах видеть нечто настолько неправильное.       — Почему ты не сошел с ума? — хмуро спросил Юнхо одержимого. — А ты — он метнул горящий осуждением взгляд на Паву и снова уставился на Ванко — какого ляда с ним связался? Что вообще здесь творится?! Еще одержимые поблизости есть?       — Нет, — Ванко выпрямился, смело глядя на Юнхо и будто бы совсем его не боясь. — Я один тут. Почему разум не потерял, не знаю. Может потому, что я сам впустил в себя демона. Мне нужна была сила, чтобы защитить Паву. Его отец не в себе, его поглотила жадность. Когда в окрестностях завелась тварь, жрущая людей, вместо того, чтобы перевезти семью подальше, он остался и начал загребать все, что оставалось В опустошенных домах, продавать и набивать мошну. Когда Пава пытался воспротивиться ему, он его избил до полусмерти. И я ничего не смог сделать. Я хлюпик, ещё и здоровьем слаб с самого рождения. Однажды я кинулся на ублюдка, так он переломал мне кости. Пава меня тогда выхаживал, жидкой кашей с ложки кормил и умереть не давал, хотя видят боги, я этого хотел. Кроме него, у меня больше никого нет. И когда демон пришел в мои сны и предложил силу... Я согласился не думая. Вот только демон меня обманул — ни силы, ни здоровья не прибавилось. А в голове с каждым днем все сильнее звенит, и горло горит огнем, пока не выпью хоть глоток крови...       Пава снова сгорбился и обхватил себя тонкими руками.       — Я хотел быть полезен, а стал обузой.       — Этот демон — ты запомнил, как он выглядел? — нехотя спросил Юнхо. Он все так же цепко наблюдал за Ванко, и в нем боролось отвращение к одержимому и простое человеческое сочувствие. Как много зла может принести в мир тот, кому волею судьбы отведено больше силы, и кто помышляет лишь о собственной выгоде! Ванко сделал неверный выбор и теперь был почти что мертв — дело времени, когда человечий дух растворится окончательно, и смыслом его существования станет вечный голод. Что будет с Павой, когда его друг умрет? И не сгибнет ли несчастный парень раньше, от клыков того, кто готов был отдать жизнь, лишь бы его защитить?       — Нет, я не видел его облика, — помотал головой Ванко. — Помню только жар, который от него исходил. И запах... мерзкий, даже во сне затошнило.       Юнхо глубоко вздохнул и поднял руку, призывая благость. Над развернутой ладонью затанцевал лепесток белого пламени.       — От людей вы могли сбежать, а от демона уже никуда не денешься, — Юнхо покачал головой с жалостью. — Прости, Ванко. Мне придется тебя убить. Прежде, чем ты сам убьешь Паву или кого-то ещё.       Болезненная кривая улыбка искривила тонкие губы Ванко, и в тот же миг отчаянный вопль вырвался из груди Павы.       — Нет!       Он бросился на Юнхо, ударился в блеснувшую золотом защиту, отлетел в сторону и затих.       — Пава!! — Ванко, спотыкаясь, кинулся к другу, перевернул, затормошил, захлопал по щекам. — Очнись, очнись, дыши, пожалуйста, Павушка...       Юнхо, все ещё пытаясь загнать сочувствие как можно глубже внутрь себя, начал шептать первые строки отпущения грехов, с последней точкой которых Ванко обратился бы окаменелой статуей, а потом рассыпался в пыль, но вдруг увидел нечто такое, что едва не потерял контроль над благостью.       Ванко, склонившись над Павой, плакал и целовал его в губы. Не как брат или друг. Как любовник.       "И я его люблю всей душой", — зазвучал в его голове голос Павы и его недавние слова.       Так вот какая у них тут любовь...       Юнхо ожгло злостью. Он раздул ноздри и задышал чаще, чувствуя, как внутри закипает что-то темное и жгучее, что-то постыдное — он решил, что это отвращение, Его сердце билось все чаще, и, точно отвечая ему, божественная сила запела хоралами прямо в голове Юнхо, монотонно и настойчиво, давя на уши и глаза, заставляя выпустить ее на волю, указать ей путь к грешникам, привлекшим зло своим прелюбодеянием. Все слова, что Ванко сказал немногим ранее, точно стерлись из памяти Юнхо. Любовь, защита и опора, которую Ванко и Пава выстраивали друг для друга бог знает сколько времени — все это оказалось разрушено в глазах Юнхо одним прикосновением. Потому что оно было запрещено. Оно несло в себе грязь и разврат. Только между мужчиной и женщиной допускалась плотская любовь, все остальное — от лукавого, жаждущего сломить основу мира и опрокинуть его в хаос. Так учила Церковь.       Так учили Юнхо.       Он медленно поднял руки, на которых разгоралось божье пламя. Ванко почуял что-то, обернулся, нахмурился удивленно. Еще минуту назад Юнхо выглядел опечаленным, но не озленным, и вот все переменилось в мгновение ока. Ванко встал лицом к клирику, все еще загораживая собой Паву.       — Даже попрощаться не дашь? — спросил безнадежно.       — Такие, как вы, никакого прощания не заслужили, — прорычал Юнхо, и Ванко опешил.       — Ты не пытался мучить нас, когда узнал, что я одержимый, но пылаешь яростью теперь, когда увидел... что? — и тут Ванко сообразил и рассмеялся, ломано и больно. — А-а-а... Вот оно что. Ты тоже из тех, кто верит, что любовь может быть грязной, а если двое мужчин любятся, так они выстилают дорогу в наш мир Повелителю Ада, да? Вот только подумай, церковник, что плохого, когда двое заботятся друг о друге? Только то, что между ног у них одинаково, да грудей нет? И как же это портит мир?       — Заткнись, — прорычал Юнхо и наконец дал спуск силе, гремящей уже не хоралами, но набатом, грозящим проломить его собственные виски. Ванко подхватило, швырнуло оземь, он выгнулся, хрипя и раздирая черными когтями собственную грудь. Юнхо, не давая ему сделать и глотка воздуха, вздернул его в воздух, ударил о потолочные балки, затем швырнул в гору хлама, сваленную в углу. Загрохотало, в воздух взлетела пыль, подсвеченная тонкими лучами занимающегося утра. Юнхо дышал так тяжело, словно ему пришлось всю ночь бежать через лес. Он медленно подошел к затихшему Ванко, хрустя черепками битой посуды и мелкой щепой. Вдруг тот выметнулся навстречу, окровавленный и страшный, но Юнхо не дрогнул: спутал его золотой нитью и принялся хлестать оземь, с каждым хрустом новой сломанной кости чувствуя себя так, будто что-то ломается внутри него самого.       Юнхо не услышал, как распахнулась дверь за его спиной, не почуял чужого присутствия, пока его не дернули за плечо и не влепили пощечину, да такую, что его голова мотнулась в сторону. Он обернулся и замахнулся охваченным огнем кулаком, но увидел, что это Минги, и в последний момент успел отвести удар в сторону, слив силу в стену и пробив ее насквозь.       — Ты что творишь? Совсем сбрендил?! — Минги встряхнул его за плечи и заорал в лицо. — Приди в себя! Как ты обращаешься с божьей силой? Разве она нам для мучения дана?       — Я.., - злость схлынула так же внезапно, как накатила, и Юнхо обмяк в руках Минги. — Они... — он не знал, какими словами выразить все то, что он ощутил при виде нежности, с которой Ванко касался Павы, и причиной этих чувств было вовсе не то, что Ванко отдал свое тело демону, пусть даже тот и сохранил его разум. — Прости!       Юнхо отшатнулся, вырвался из рук Минги и опрометью бросился прочь.