(не)святые ангелы

      Юнхо мчался прочь, не разбирая дороги, но ужас от того, что он натворил, летел за ним по пятам. Жестокость, проснувшаяся в нем, напугала его самого. «Разве я такой?» — билось в его голове. — «Разве я способен причинять настолько сильную боль? Ломать кого-то? Чем я тогда лучше одержимого чудовища?!»              Он споткнулся о корень, едва не полетел лицом в землю, но удержал равновесие и выпрямился, тяжело дыша. Воздух входил в легкие неохотно, он был густым и тяжелым, пропитанным запахом смолы и грибницы, и Юнхо не сразу сообразил, что пересек границу деревни и ворвался в лес. Он запыхался, руки и лицо горели огнем, но, только поднеся ладони к глазам, Юнхо понял, что его исхлестало ветками. Бездумное бегство привело его на маленькую, идеально круглую поляну, заросшую мухоморами и поганками. Закричали, всполошившись, птицы. Земля, еще мгновение назад казавшаяся плотной, вдруг помягчела и стала утягивать в себя сапоги, еще не как болото, но похоже на то. Юнхо во весь голос запел «Славься, святой Петр, и поныне». По поляне будто прошла дрожь, невесть откуда взявшийся ветер зашумел в листве, раскачал верхушки деревьев. Грибы начали чернеть и осыпаться пеплом. Юнхо отшатнулся, но молитву читать не бросил до тех пор, пока земля не успокоилась, а все до одного колдовские грибы не обратились прахом.       Только после этого он позволил себе упасть на колени. По его лицу потекли горячие слезы, и Юнхо принялся яростно стирать их рукавом, всхлипывая отчаянно, как потерявшийся ребенок. Его раздирали противоречивые мысли, от которых болело и жгло в груди, он не мог избавиться от них, только лишь повторял «Я не такой!».       Но даже погруженный в собственную боль, он сумел вовремя распознать легкий озноб по коже и запах, горчащий на языке. Не вишневый, иной — и все же слишком похожий на демоническое присутствие. Судорожные вздохи все еще рвались из его горла, и, чтобы сдержать их, Юнхо прикусил щеку изнутри с такой силой, что потекла кровь. Он неловко пошевелился, встал на одно колено вместо двух, уперся ладонью в траву, привычно собирая тело в тугую пружину, готовую распрямиться и нанести удар тому, кто сейчас шел к нему через предрассветный сумрак. Этот кто-то не спешил, но и не скрывался. И пах он как осенние листья, брошенные в костер.       Когда терпкий аромат октября затмил все прочие, Юнхо подорвался с места и метнул в направлении врага плеть белого пламени — чистую благость, неспособную причинить вред обычному человеку, но имеющую силу испепелить на месте того, кого касалось смрадное дыхание Ада. Грянули хоралы, сверху полился мерцающий свет, но он высветил лишь пустую поляну. В тот же миг спину Юнхо ожгло чужим присутствием, а шею кольнуло что-то острое.       — Кто это тут у нас, — раздался насмешливый голос, звучавший так, будто принадлежал юноше одного с Юнхо возраста. — Молодой монашек, вооруженный божественной кувалдой, решил обрушить ее на ведьмин круг? И что побудило тебя сражаться с грибами, храбрый воин?       — Кто бы ты ни был, я не собираюсь говорить с тобой, пока ты тычешь кинжалом мне в шею, — огрызнулся Юнхо.       — Для того чтобы тыкать в тебя чем-то еще, я недостаточно хорошо тебя рассмотрел, знаешь ли, — усмехнулся незнакомец. Последовала пауза, а потом он задумчиво протянул:       — Хотя вид сзади у тебя отличный. Можем и договориться.       Металл, упирающийся в кожу, вдруг исчез, а его место заняло… Юнхо даже не сразу понял, что происходит, потому оцепенел и невольно позволил демону — а это был демон, никаких сомнений! — безнаказанно провести губами от уха по шее и проурчать что-то непотребное. Кажется, он сказал, что Юнхо сладко пахнет.       Юнхо показалось, что его разом ожгло огнем и ударило леденящим холодом, крупная дрожь пробрала так глубоко, что добралась до самого нутра, а перед глазами все заволокло алым. Не давая себе и секунды на осознание того, что здесь только что произошло, он ударил локтем назад, попал — чужое присутствие исчезло — и резко обернулся. Он был почти уверен, что его противник снова скроется из виду, но тот почему-то остался на месте. Смотрел исподлобья с лисьей усмешкой, крутя в пальцах тот самый кинжал, который мгновение назад царапал шею клирика, и, похоже, совсем его не боялся.       Незнакомец был невысок ростом, и Юнхо даже усомнился в своей первоначальной догадке о его демонической природе. Он выглядел как человек: худощавый, весь будто из углов и жил состоящий, красивый какой-то необыкновенной, неправильной, но завораживающей красотой. На него хотелось смотреть не отрываясь, черты его лица притягивали взгляд и путали разум, полные губы, на одной из которых темнела родинка, выглядели мягкими и улыбчивыми, а глаза… Глаза были разные. Один смотрел открыто и невинно, другой — тяжело и холодно.       У человека таких глаз быть не могло.       — Чего тебе надо? Кто ты такой?! — руки Юнхо тряслись, когда он снова призывал благость, но знакомые лепестки привычно заплясали между пальцев, возвращая ему пошатнувшуюся было уверенность. — Отвечай, пока я не вырвал признание силой!       — Ого, — незнакомец с любопытством разглядывал руки Юнхо, по-прежнему не выказывая страха. Потом он посмотрел прямо в глаза клирику и хихикнул:       — У молодого монашка задиристый характер, как я посмотрю. А сам-то ты что здесь делаешь? Один, посреди чащобы, еще и в таких расстроенных чувствах? Опасно так открыто страдать там, где царствует нечисть, знаешь ли. Она может воспринять это как приглашение на ужин.       На последних словах тень наползла на маленькое лицо юноши, и Юнхо показалось, что в его глазах вспыхнули две красные точки. Запах осени стал сильнее, но вишня по-прежнему не давала о себе знать. Значит, демоном он все-таки не был.       Последнюю мысль Юнхо, видимо, высказал вслух, потому что незнакомец неожиданно оскорбился:       — Почему я не могу быть демоном? Я что, лицом не вышел или как?       — Что? — Юнхо растерялся. — При чем тут лицо?       — Нет, это ты мне скажи, при чем тут лицо! Я, между прочим, никогда на него не жаловался, всю жизнь с таким живу и успешно делаю свое дело, а ты, глянь-ка, сразу к лицу прикопался! У самого-то личико вон какое нежное, прямо-таки девица на выданье, а еще что-то другим смеет говорить!       — Погоди-погоди, — Юнхо замотал головой, пытаясь уловить суть возмущений незнакомца, который уже расхаживал перед ним, размахивая руками и говоря все быстрее, так что его речь сливалась в одну непрерывную трескотню. — Я ничего не говорил про твое лицо…       — Так скажи, — незнакомец резко остановился, повернулся к Юнхо, а потом вдруг оказался возле него, встал на цыпочки и почти коснулся своим носом кончика его носа. Горелые осенние листья заполнили весь мир, и только с такого расстояния Юнхо наконец сумел разглядеть тлеющую в глубине расширенных зрачков алую искру. — Скажи, нравится тебе мое лицо? Для тебя, сладкого монашка с красивыми губами, я достаточно хорош или побрезгуешь?       Юнхо хотел ударить его благостью, оттолкнуть — но не мог шевельнуть даже пальцем. Сухие листья кружились вокруг, забивались в нос и рот, слепили, окутывали собой весь мир, превращая его в красно-рыжую карусель, и только ореховые глаза с алым отблеском он видел отчетливо, и тянулся к ним, желая найти в них выход из этой горько-сладкой метели…       Вдруг что-то отбросило его в сторону с такой силой, что он кубарем покатился по земле, поднимая в воздух клубы черной пыли, оставшейся от уничтоженных ведьминых грибов. Падение прервало дерево, росшее на краю изгаженной поляны: Юнхо врезался в него плечом и не сумел сдержать глухого вскрика, отчаянно надеясь, что при ударе хрустнула кора, а не его кости. Тряся головой и шатаясь, он кое-как поднялся на ноги и прищурился, пытаясь понять, что произошло.       Вместо него напротив незнакомца, так и не назвавшего ни имени, ни сути, застыл Минги. Юнхо сообразил, что это друг оттолкнул его, вырывая из колдовского плена, в который он угодил по собственной глупости. Юнхо дернулся было к нему на помощь, но мир тут же закружило воронкой, сжало и отпустило, как ребенок — игрушку-пружинку, и клирик едва не рухнул обратно, лишь огромным усилием воли удержавшись на ногах. Он с силой зажмурился и тут же открыл глаза, но опоздал: кроме них с Минги, на поляне не было больше никого.       — Куда он делся? — хрипло крикнул Юнхо и все-таки двинулся к другу, сосредоточив все внимание на заплетающихся ногах. К счастью, мир вспомнил о своей устойчивости и перестал вращаться, и когда Юнхо остановился возле Минги, он был почти в норме, не считая ноющей боли в спине и плече.       — Похоже, ушел, — Минги наконец выпрямился и опустил цеп. – Кто это был?       — Я не знаю, — Юнхо покачал головой и тут же пожалел об этом: висок прострелила боль. — Какая-то нечисть. Лесная тварь или вроде того. Точно не человек. И демоном не пах. Но знаешь, он обиделся, когда я сказал, что он не похож на демона.       — Обиделся? — у Минги вытянулось лицо, потом он задумался. — А бывает тронувшаяся умом нечисть, как думаешь?       — Не слышал о такой…       — Ладно. Я рад, что успел вовремя, что бы он ни собирался с тобой сделать. Ты как?       — Так, словно меня пережевали и выплюнули, — Юнхо размял плечо, потом шею и с облегчением пришел к выводу, что кости чудом остались целы. — Но жить буду.       — Ну и славно. Нам нужно доделать то, что мы начали в этой проклятой деревне, ты же понимаешь, — Минги заглянул в глаза Юнхо, и тот едва удержался, чтобы не уставиться стыдливо себе под ноги, как ребенок, пойманный на провинности строгим взрослым. Минги вздохнул и хлопнул Юнхо по здоровому плечу.       — Напомни в следующий раз не слушать тебя, когда ты предложишь срезать дорогу.       Юнхо в ответ пробурчал что-то невнятное и поплелся следом за Минги. Каждый шаг давался ему с трудом и словно добавлял по камню на его плечи, отчего Юнхо горбился все сильнее. Но странным образом короткая схватка помогла ему успокоиться и взять себя в руки. Он выбран Божьей волей, наделен Его благостью и собирается надеть белый плащ инквизитора, посвятив себя служению Господу до конца своих дней. А это значит, что его чувства, тревоги и страхи не должны иметь власти над его деяниями. Он напортачил, но хотя бы закончить начатое должен по всем правилам.       И совсем неважно, что при этом он будет чувствовать.       Когда клирики скрылись из виду, на поляне воцарилась молчаливая напряженная тишина. Она словно ждала чего-то, насуплено и недовольно. И, в конце концов, дождалась: пространство между деревьев пошло рябью, и тот, кто пах осенними листьями, снова шагнул на смятую траву. Он смотрел туда, куда ушли Юнхо и Минги, покусывая губы. Потом поднял взгляд к небу и хмыкнул от неожиданности.       По лазурной вышине растекалось облако, похожее на остроперые белые крылья, поднятые в исполинском замахе, и в центре их сияла луна, такая яркая, что даже день не смог ее погасить. Она была похожа на чье-то внимательное око.       — Ну и зачем Ты посылаешь мне этот знак? Неужто не забыл о моем существовании? Может, и ангельская кровь мне не почудилась, а?       Юноша помолчал, точно ждал от небес ответа, но не дождался, и его плечи опустились вниз, до того скованные напряжением.              — Молчишь, как обычно. Ничего. Я все равно присмотрю за этими двумя. Даже если Твоего замысла в их появлении нет, они просто сами по себе очень славные. И сила их мне пригодится. Ну а если это все-таки Ты их послал, то… Благодарностей все равно не жди.       Качнулись ветви, и на поляне вновь стало тихо и пусто. Но теперь эта тишина была умиротворенной. Тревожить ее было больше некому.

* * *

      Каликвия представляла собой маленький провинциальный город, немногим отличающийся от Летеции. Минги, поначалу с восторгом оглядывающийся по сторонам, быстро разочаровался в мнимой новизне и сосредоточился на поиске места, где они могли бы переночевать и пополнить припасы. Юнхо, молчаливой тенью следующий за ним, поднял голову, моргнул покрасневшими глазами и с недоумением оглянулся на монастырь, чей купол возвышался над крышами жилых домов.       — Почему мы не остались на ночевку там?       — Потому что я не хочу отчитываться перед братьями о том, кто мы и куда держим путь. А помолиться мы можем где угодно, Бог не в месте, а в душе.       — Ты что-то натворил в прошлом, да? — Юнхо понимающе кивнул, и Минги густо покраснел, а потом замотал головой.       — Хоть давненько это все случилось, но я совсем не хочу опять чувствовать себя мальчишкой, которого отчитывают за провинность. У нас есть деньги, шиковать мы не будем, а все то, что я сказал, на самом деле имеет место быть. И измазанные дегтем двери в комнату отца-настоятеля тут ни при чем…       Юнхо слабо усмехнулся и кивнул, соглашаясь. Он тоже не был уверен, что готов облегчить душу и поделиться сомнениями с незнакомым священником прямо сейчас. Слишком много он чувствовал и желал разобраться с этими чувствами сам, прежде, чем в его суждения вмешается кто-то еще.       Перед его глазами все еще стоял Пава, рухнувший на колени перед грудой серого песка — все, что осталось от Ванко, который не стал ни скрываться, ни сбегать от клириков, хотя из-за несдержанности Юнхо возможностей ему досталось с лихвой. Ванко терпеливо ждал своей участи, тихо утешая Паву, и, когда клирики вернулись, лишь поднял на них грустный взгляд и встал с земли, напоследок коснувшись лба Павы целомудренным поцелуем. Хабарка билась в истерике на крыльце дома, Гацек, напуганный появлением нечисти в его собственном дворе, смотрел на жену с белым лицом и пустыми глазами, даже не пытаясь ее успокоить. Пава же для него и вовсе будто перестал существовать.       Минги спросил Юнхо, сможет ли он сделать то, что должен, или ему помочь, и Юнхо едва не поддался соблазну скинуть с себя ответственность в его заботливо подставленные руки. Но это была его ноша. И его насечка на сердце. Он встал напротив Ванко и попробовал посмотреть на него без ненависти — как на смертельно раненого человека, а не на нечисть, околдовавшую молодого парня обещанием любви.       — Не говори ничего, — покачал головой Ванко, когда Юнхо все-таки набрался духу и открыл рот. — Ты не виноват в том, что твоя доля — уничтожать таких, как я. А я не виноват в том, что полюбил не так, как по заветам положено. Об одном прошу: уведите отсюда Паву. Не будет ему жизни с такой родней, да теперь он и вовсе сыном для них быть перестанет. Отведите его в храм, он хорошо рисует, пусть в богомазы идет. Заодно и от подобных мне защищен будет.       Юнхо смотрел на одержимого и не понимал, откуда в нем столько смирения и человечности. Глядел в затянутые белой поволокой глаза, пытался не кривиться, но замечал черные когти и запекшиеся полосы крови вокруг посиневших губ, и тошнота снова подкатывала к горлу, а разум отказывался воспринимать это существо человеком, пусть и бывшим. Чтобы как-то справиться с собой, он посмотрел на Паву. Тот плакал не таясь, но напасть на клириков больше не пытался. Только глядел на Ванко, отчаянно и жадно, точно пытался глазами его сожрать, всего себе забрать, чтобы жил он в его душе и сердце, даже когда тело осыплется пеплом. Юнхо было гадко оттого, что он понимает его боль.       Он поднял руку, соединил большой, средний и указательный пальцы и медленно нарисовал в воздухе крест, засветившийся бледным золотом. Молитва потекла тихо, едва слышно, как будто плеск реки, зазвучавший где-то далеко-далеко. Затем Юнхо прочертил крест снова. Когда линии пересеклись в третий раз, Ванко закрыл глаза, вздохнул и на выдохе осыпался горкой холодного пепла. Пава мокро, с подвыванием, всхлипнул и упал на колени, погрузив руки в стылую серость. И стоял так, пока Юнхо с Минги не подняли его с двух сторон и не повели прочь, не спросив разрешения ни у матери, ни у отца.       Пава выглядел так, будто был смертельно болен, но в каликвийской церкви его облик вопросов не вызвал — сестры-монахини споро переняли его у клириков и увели в лазарет. Они же отказались от приглашения разделить хлеб и ушли в город. И теперь сидели в ближайшей харчевне, обсуждая, куда и как им двигаться дальше.       — Прекрати себя корить, ты скоро и сам будешь выглядеть не лучше нечисти, — Минги хмуро гонял по тарелке последний кусок кровяной колбасы. — Нет за тобой греха…       — Есть, — возразил мрачный Юнхо. — Я не должен был делать ничего из того, что натворил. Ни давать волю гневу, ни сбегать. Не для того я отправился с тобой на задание, чтобы причинять тебе дополнительные хлопоты. Прости, Минги. Я тебя подвел.       Минги помолчал. Какое-то время они просто сидели, глядя в разные стороны, потом Минги снова заговорил — осторожно, взвешивая каждое слово, точно боялся, что Юнхо опять сорвется, и его накроет пелена гнева.       — Знаешь, он успел рассказать мне, из-за чего ты взъярился.       Лицо Юнхо окаменело, а сквозь бледную кожу сильнее проступили скулы, которых обычно было почти и не видно из-за мягкости черт.       — Я уже сказал тебе, что мне жаль. Не заставляй меня вспоминать все подробности, прошу. Меня тошнит до сих пор.       — Из-за того, что ты увидел?       — Из-за того, как я себя повел и для чего использовал божий дар.       — Юнхо, скажи. А если бы в сарае были парень и девушка, ты бы обозлился так же сильно?       — Я не понимаю, к чему эти расспросы, — ноздри тонкого носа Юнхо широко раздулись, а поджатые губы побелели. — В сарае был одержимый, который присосался к живому человеку, пользуясь тем, что при жизни они любили друг друга. Это мерзко и отвратительно. Поэтому я и напал на него.       — Хорошо, — Минги перестал спорить неожиданно быстро, и Юнхо уставился на него хмурым острым взглядом, но друг глаз на него так и не поднял. — Как скажешь.       Минги наконец наколол кусок колбасы на вилку, забросил его в рот и принялся неторопливо жевать.       — Тот тип, который напал на меня в лесу… Как думаешь, кем он был? —задумчиво проговорил Юнхо, без особого аппетита ковыряясь в собственной тарелке. — Я никогда не слышал ни о колдовстве, пахнущем жженой листвой, ни о нечисти, способной увернуться от силы экзорциста, а этот… это существо словно бы и вовсе внимания не обратило.       — В мире много чудесного, и раз Господь разрешает ему быть, значит, на что-то оно да нужно. Если мы встретим его еще раз, то обязательно расспросим, кто он и откуда взялся. Но что-то мне подсказывает, что мы его больше не увидим.       Минги ошибался, а может, хотел успокоить Юнхо и избавить его от тревожных мыслей. Юнхо только вздохнул. Они все равно не могли позволить себе отвлекаться по пути на поиски таинственного незнакомца, но Юнхо не отпускало чувство, что это и не нужно. Он сам их найдет. И случится это совсем скоро.       После завтрака клирики снова отправились в город. Извилистая Собачья улица привела их на главную площадь, где сейчас толпилась уйма людей, и им пришлось идти друг за другом след в след — встать рядом не было никакой возможности. Толпа притиснула их к помосту, на который как раз взбирался глашатай, и прижала Минги к спине Юнхо с такой силой, что ему пришлось выставить перед собой руки, чтобы не сбить того с ног. Ладони Минги легли на выпирающие лопатки Юнхо, а потом скользнули в стороны и обняли за плечи. Юнхо окаменел и задышал чаще.       — Прости, — губы Минги оказались прямо возле его уха. — Либо так, либо толпа зажмет меня к тебе, что вообще не пошевелиться будет.       — Лучше уж стой смирно, — поспешно прошипел Юнхо и подался немного вперед, пытаясь увеличить расстояние между собой и Минги. Но люди вокруг не давали ему двинуться, и все, что ему оставалось — замереть, вперив взгляд в помост перед собой, и шевелиться как можно реже. Между тем глашатай наконец-то поднялся над толпой, поправил полосатую ленту, вьющуюся через плечо, откашлялся и зычным голосом начал читать объявление.       Пальцы Минги сжались сильнее, но Юнхо этого даже не заметил.       Весть о сером демоне передать отцу-настоятелю каликвийского монастыря лично они не смогли — тот был в отъезде — но в подробностях описали свою встречу и облик твари. Еще во время разговора они заметили, что дьяк не был удивлен. Он все тщательно записал, но выглядел так, как будто уже знал о том, кто или что завелось в окрестных землях. И вот теперь глашатай говорил о награде тому, кто изловит демона, живым или мертвым. Напоминал об осторожности, но молчал о природе твари — и тем обрекал людей на верную смерть.       Юнхо обернулся на Минги.       — Ты же понимаешь, что обычные люди с ним не справятся, Ги? Нам нужно сообщить о демоне отцу Маркосу.       — Мы потеряем драгоценное время, а демон в это время будет жрать людей, — Минги сжал плечи Юнхо и чуть встряхнул его. — А все, что у нас есть — мимолетная встреча, во время которой нам могло почудиться все, что угодно. О чем ты будешь докладывать аббату? Ты слышал глашатая, демона видели в стороне, куда и мы с тобой двинемся после Каликвии. Даже не придется сворачивать с пути. Пойдем за ним, Юно. Так от нас будет куда больше пользы. Или… — Минги закусил щеку, его глаза вспыхнули и расширились от внезапной мысли, — или давай разделимся! Ты вернешься в монастырь и отчитаешься отцу Маркосу, а потом нагонишь меня. К тому времени я уже справлюсь с этой белесой тварью, ты ведь сам видел, он слаб! Моих сил хватит.       Минги засиял, необычайно воодушевленный своей идеей, Юнхо же недоверчиво хмурился, глядя на его ликование. Ну не может же он в самом деле считать, что Юнхо его бросит на полпути? И всерьез думать, что он не догадается о наивной попытке друга держать его подальше от опасности?       Юнхо чувствовал себя так, будто стоит на расколотой льдине, половины которой норовили вот-вот разойтись в разные стороны, и ему нужно было выбрать какую-то одну — или же упасть в черную, безжалостную темноту, полнящуюся презрением к его жалкой природе и слабости духа. Вернуться в монастырь Святого Луки? Переиграть уже сделанный однажды выбор?       Он снова отвернулся к помосту и закусил губу, размышляя.       Минги был его единственным другом. Только Минги Юнхо доверял как самому себе, только его видел внутренним взором, когда робко размышлял о собственном будущем и месте, которое мог бы в нем занять. Кажется, Минги всегда был рядом с ним, сколько Юнхо себя помнил. Друг не покидал монастырь дольше, чем на пару дней, и даже этот срок всегда казался Юнхо невыносимо долгим. Он знал его как самого себя, и знал, что Минги так же думает и о нем. Юнхо даже не надо было оборачиваться, чтобы увидеть его взгляд: спокойный, тяжелый, отметающий все возражения без единого слова. Теплое дыхание Минги шевелило волосы на затылке Юнхо, широкие ладони аккуратно сжимались на его плечах. И Юнхо не мог себе представить, что ему придется отпустить Минги в неизвестность, не зная, свидятся ли они снова, только лишь ради того, чтобы отчитаться отцу Маркосу.       — Мне нечего ему показать, — наконец неуверенно заговорил Юнхо. — Ни обрывка шерсти, ни когтя, ни даже капли крови. Я не успел рассмотреть демона толком. Будет глупо, если я принесу отцу-настоятелю одни свои домыслы.       Минги тихо вздохнул, и Юнхо почувствовал, что он улыбается.       — Ты невозможно упрямый.       — А ты вечно толкаешь меня на грех, – проворчал Юнхо, все-таки рванулся вперед, и руки Минги соскользнули с его тела. — Вот вернемся и перед отцом-настоятелем отчитываться будем вместе. И только попробуй в этот раз сбежать! — он свирепо глянул через плечо.       Минги протяжно вздохнул, всем видом выражая, на какие муки обрекает его Юнхо, но улыбка его так и не погасла.       — Я рад, что ты мой друг, — шепнул он.       — Ой, заткнись, — Юнхо отвернулся, полыхая горячими ушами и отчаянно кусая щеку изнутри, чтобы не расплыться в ответной — совершенно дурацкой — ухмылке.       Ведь для нее не было ни единой причины.

* * *

      Клирики вернулись в ту же харчевню, где обедали, но к вечеру в нее набилось столько людей, что от духоты и густого, жирного запаха съестного у Юнхо заломило в висках. Он надеялся, что в гостевых комнатах воздух будет почище, но, когда хозяин проводил их и распахнул дверь, в его нос ударила густая дымная вонь и затхлость. Похоже, тот, кто жил здесь раньше, не стеснял себя ни сквозняками, ни излишними походами по крутой скрипучей лестнице. Хозяин лишь развел руками — «талдычишь им, талдычишь, а они все одно!»       — Может, заночуем на конюшне? — прикрывая лицо рукавом, просипел Юнхо. С его сломанным носом он не был уверен, что вообще сумеет уснуть в табачной духоте. Соседство лошадей и запах соломы виделись элитными покоями по сравнению с этим.       — Пожалуй, ты прав, — Минги заглянул в комнату, поморщился и закрыл дверь, вернувшись в коридор. — Милейший, во сколько нам обойдётся куча соломы и пара одеял?       — Одна полушка, — заискивающе улыбнулся мужичок. Ночёвка в комнате стоила две. Минги выразительно откашлялся.       — Ладно-ладно! Все вы, рясоносцы, вымогатели. Половинка полушки и благословение для харчевни, по рукам?       — Благословим конюшню, и на том порешим, — рука Минги зависла над заскорузлой ладонью хозяина, оставляя решение за ним, но тот, похоже, и не собирался спорить — ответил рукопожатием и махнул в сторону:       — Из главных дверей и налево. Только еду вам туда никто не потащит, если собираетесь трапезничать — прошу за стол.       Спорить с ним никто не стал.       Юнхо растянулся на хрусткой соломе, заложив руки за голову и задумчиво гоняя сухую травинку из одного уголка губ в другой. Усталость подкралась из темноты, обняла мягкими лапами, придавила к сену, будто кто-то огромный и мохнатый присел на грудь. Юнхо окликнул Минги, но тот, похоже, уснул, едва преклонив голову, и ответом ему было лишь неразборчивое сонное бормотание.       — Ладно, спи, — Юнхо, приподнявшийся было на локте, лег обратно. Лошади тепло и сонно дышали в денниках, разделенные перегородками. Время от времени то одна, то другая переступала с ноги на ногу, и тишину разбавляло хрупанье, стук копыта о копыто и глухие тяжёлые удары, если животное решало привалиться боком к стене. Их ничто не тревожило. Даже юркие тени, время от времени скользящие по балкам, замирающие в пятнах сумрака, шепчущиеся высокими голосами.       — Бегайте, бегайте, — прищурился на очередную тень Юнхо. — Сегодня ваша последняя ночь под этой крышей, завтра всех разгоним.       Нечисть оскалилась, блеснув длинными клыками, начала раздуваться, подвывать, но Юнхо достаточно было перекрестить тьму, и всех темных будто ветром сдуло.       — Вот так-то, — Юнхо погрозил пустоте пальцем и откинулся на лежанку, опустив руку на грудь.       Он прислушался к тому, как горячая ладонь медленно прогревает рубашку, а затем и кожу под ней. Сместил пальцы ниже, на живот. Помедлив, затеребил ткань, смарщивая ее складками и обнажая тело, тут же покрывшееся мурашками из-за ночной прохлады, затекающей через оставленные открытыми на ночь окошки. Жилы под его руками были твёрдыми, что камень, как будто он не спать собирался, а все ещё находился в безымянной деревне, охваченный гневом и неверием.       Юнхо показалось, что темнота снова надвинулась на него из углов, и он вскинулся, оглядываясь. Но все было тихо. Заворочался Минги, и Юнхо затаился на какое-то время, но руку убирать не стал. Потом он повернул голову и всмотрелся туда, где спал его друг.       Звездный свет, пришедший вслед за ветром, разрисовал Минги собственным узором. Скрыл глаза, зато подчеркнул полные губы — Юнхо точно помнил, что они пересохли и шелушились, а все потому, что Минги вечно спал с открытым ртом, вот и сейчас было то же самое. Друг спихнул тонкую дерюжку, заменяющую им одеяло, и раскинул руки-ноги в стороны. Все тот же прохладный свет обрисовал жилистые предплечья, скопился озерцом в складках штанов ниже пояса, запятнал согнутую в колене ногу. Минги будто был здесь и одновременно где-то очень далеко, может даже, в другом мире — том, где все состоят не из плоти и крови, а из полутеней и бликов.       Юнхо смотрел на него, покусывая губы. Его ладонь лежала ниже пупка, но желание опустить ее еще ниже, коснуться себя там, где сейчас было горячо и тесно, щекотало кожу, тревожило и не давало расслабиться и уснуть.       Юнхо перевернулся набок, скрестив ноги и зажав ладонь между бедрами. Он беззвучно застонал, уткнувшись лбом в солому: нельзя, грязно, недостойно! Отец Маркос запретил ему носить вериги, когда Юнхо пришел к нему каяться о желаниях, что начало испытывать его глупое тело, когда он вступил в пору юношества. Сказал, что будущему экзорцисту нельзя сковывать себя, точно простому монаху. Пусть вера и Библия — главное оружие против исчадий Ада, но без ловкой сильной опоры они могут пропасть втуне, и это будет куда большим преступлением, чем плотские желания. Отец Маркос объяснил про медитации, холодную воду, физические нагрузки — все это помогало усмирить низменную сторону человека. Но Юнхо, при всей его кажущейся хрупкости, оказался отвратительно крепок. Его тело будто бы жаждало размножаться. Тогда как разумом он знал точно: он никогда не станет отцом. Его семя стало гнилым с момента, как его превратили в бездушного, и единственный след, который он должен оставить после себя, это прорехи в рядах демонов.       Хотя, если подумать, о каких детях в принципе могла идти речь? Ведь самая оглушительная, тяжелая и неизбывная страсть накатывала на Юнхо тогда, когда он думал о… Минги.       Он отчетливо помнил, когда это случилось в первый раз. Им исполнилось шестнадцать: оба долговязые, неловкие, чувствующие себя гостями в собственных телах, точно те были им не по размеру. Они почти не общались с кем-то, кроме друг друга. С кем еще, кроме Минги, Юнхо мог обсуждать испачканные поутру простыни, впалый живот там, где хотелось видеть сильные мышцы, или странные мысли, что вызывали деревенские девушки, когда послушники встречали их в окрестностях монастыря? Их дружба будто сглаживала всю боль изменений возраста, в котором мир трещал и рвался на куски, чтобы срастись во что-то более значимое, и Юнхо был благодарен Богу за то, что он переживал этот возраст вместе с Минги.       Вот только главное испытание он не прошел.       Все было как обычно: субботний день, жарко натопленная баня, так приятно прогревающая тело, уставшее после тренировок и хозяйственных работ. В течение седмицы послушники мылись в купальне, и вода там была едва теплой. Только в бане им удавалось наконец распарить кожу до розового глянца и оттереть ее жесткой тряпкой до скрипящей чистоты, а Юнхо обожал быть чистым, хоть и стыдился этого несдержанного желания.       Мылись они всегда вместе с Минги и шли одними из последних, чтобы не задыхаться в удушливом влажном пару. Минги любил баню еще сильнее, чем Юнхо, и предпочел бы ходить на первый жар, но Юнхо его переносил плохо, и Минги никогда не просил его выбрать иное время. Сегодняшним утром Юнхо опять проснулся с одеялом, зажатым между ног, мутной тяжестью в голове и опухшими, искусанными губами, и весь день ходил смурной, думая о том, какими словами ему придется рассказывать об этом на исповеди. Минги шутил над ним и успокаивал одновременно. Говорил, что в его деревне все мальчишки через это проходили и потом делились опытом с младшими, и ничего в этом греховного нет. Юнхо только в ужасе смотрел на него и твердил, что Минги тоже стоит покаяться, раз он не видит в искушениях ничего страшного.       Странности начались еще в предбаннике, когда Минги без затей скинул с себя всю одежду и потянулся с довольным стоном, разминаясь перед тем, как нырнуть в пышущее теплом и запахом дыма нутро бани. Между ними было едва ли два шага, и Юнхо вдруг понял, что не сводит глаз с его тела — в отличие от него Минги выглядел уже как молодой мужчина, а не мальчик. Взгляд Юнхо заметался, он должен был его отвести, но вместо этого замечал то бледно-розовые соски, то закудрявившиеся от влажности волоски внизу живота, густые и темные, то широкие, жилистые бедра, то длинные пальцы с прожилками вздувшихся вен… Минги присел и выпрямился, небрежно поправив рукой тяжелую мошонку и мягкий член, и у Юнхо покраснело перед глазами.       — Ну ты чего столбом стоишь? Пошли скорей, пока жар совсем не ушел, — Минги дернул подбородком в сторону низкой — не нагнувшись, не войдешь — двери в парилку.       — Ты иди, — слабо отозвался Юнхо. — Я посижу немного, что-то дурно стало.       — Ты, часом, не заболел? — Минги обеспокоенно качнулся к Юнхо, протягивая руку, чтобы коснуться его плеча, и тот поспешно отшатнулся, мотая головой.              — Нет-нет, просто на солнце умаялся, сейчас пройдет. Иди давай, а то и правда все выстынет. Я скоро.       — Ну как скажешь. Ты если что зови меня, а я за целителем сгоняю, одна нога здесь другая там! — Минги еще раз оглядел присевшего на лавочку Юнхо и наконец скрылся в бане, сверкнув голыми ягодицами напоследок.       Юнхо кое-как сумел взять себя в руки и вошел следом за ним. Уселся на лавку, порадовавшись, что Минги забрался на лежанку, повыше и поближе к жару, и все время старался не поворачиваться к нему лицом. А когда тот все-таки заметил, что член Юнхо покачивается у него под животом, налитый и жаждущий, то лишь присвистнул и спустил ноги на лавку, широко раскинув бедра и демонстрируя собственную стать:       — Стеснялся тебе говорить, а у тебя, смотрю, та же проблема — я его просто помыл, и тут же все стало, ну что за неудобство такое! Я того… рукоблудил с утра, — заговорщицки понизил голос Минги, — да, как видишь, не помогает. Эх-х, не были бы мы послушниками, сейчас бы к девкам можно было рвануть… — и он мечтательно закрыл глаза. Юнхо, чье лицо и уши полыхали уже вовсе не от банного жара, не выдержал и разразился обличающей тирадой, потом вылетел из парилки, наспех оделся и убежал в дормиторий, но румянец с него не сходил еще долго. Ему было тошно от себя и от того, что он распекал друга за провинность, в которой сам был виноват куда хуже. И еще хуже стало, когда Минги пришел после бани и повинился перед Юнхо в распутных мыслях, а при первой возможности еще и исповедовался. В отличие от него Юнхо так и не смог признаться святым отцам в том, что возжелал мужчину. Запрятал эту тайну так далеко, как только сумел, и больше с Минги в баню не ходил, выдумав какую-то пустячную причину, в которую и малое дитя бы не поверило. Но Минги спорить не стал. Лишь глянул как-то по особенному и промолчал.       Юнхо думал — надеялся — что больше ничего подобного не повторится, и это была лишь случайность, вызванная жарой и дурными снами. Но ничего не ушло, становилось только хуже. На самом деле он должен был попросить отца Маркоса развести их с Минги, запретить им общаться, чтобы уберечься от соблазнов. Но как он мог, если Минги был тем, кого он любил? Вначале душой, а теперь… теперь еще и телом.       И Юнхо тогда снова смолчал. Как молчал он и десятки раз после — каждый раз, когда близость Минги начинала сводить его с ума и порождать в теле необоримый голод.       Он зажмурился и до боли закусил щеку. Но это не помогло, давно уже не помогало. Его бедра дернулись раз, другой… Трение было минимальным, оно не приносило облегчения, а только разжигало пламя.       «Лучше бы я надел вериги», — с тоской подумал Юнхо. Когда он сместил руку выше, из его глаз потекли слезы —то ли от того, как больно уже было в паху, то ли от презрения к самому себе, не способному сдерживаться. Он прижался щекой к колючей соломе, чувствуя, как острые концы сухой травы расцарапывают кожу в опасной близости от глаза и находя в этом странное успокоение. Рядом всхрапнула лошадь. Что-то забормотал Минги. Юнхо закусил губу и дотронулся до себя там, где нуждался в этом сильнее всего. И в этот момент ему показалось, будто на его руку легла чья-то чужая ладонь. Он было подумал, что Минги проснулся, но тут же отмел эту мысль: его друг не такой. Он бы никогда не дотронулся до Юнхо... там. Даже если бы Юнхо попросил.       Юнхо осторожно приоткрыл глаза и скосил их влево. Темный силуэт, похожий на присевшего на корточки человека, и впрямь был рядом. И от него шло тепло. Только это остановило Юнхо от того, чтобы обрушить на него божью силу: от демонов, одержимых и нечисти всегда исходил лишь холод. Поэтому Юнхо не верил в котлы: втайне он считал, что Ад — это бесконечное поле льда и снега.       — Зачем ты мучаешь себя? Бедняга... Так страдаешь, и все лишь потому, что монашкам запрещают доставлять себе удовольствие? В чем смысл?       Голос звучал едва слышно, Юнхо даже не мог определить, мужчина говорит или женщина. Но одна мысль о том, что незваный гость понял, чем он тут занимается, обожгла его лицо и шею густым стыдным жаром.       — Ты кто?.. — Юнхо вскинулся, снова потянувшись к кресту. Но рядом с ним уже никого не было. Зато появился запах. Юнхо вспомнил его сразу и тут же вскочил на ноги, затянув молитву — сумрак по углам закопошился и запищал, грозясь разбудить Минги — но странный ночной гость будто испарился. Только там, где он сидел, в куче соломы осталась вмятина, как будто кто-то упирался в нее коленями.       Да запах горелых осенних листьев настырно щекотал обоняние.