(не)святые ангелы

      Юнхо сжался в комок, обхватив голову обеими руками, и застонал сквозь зубы. Стон длился и длился, клирик начал раскачиваться из стороны в сторону, его пальцы поползли к шее, раздирая кожу в кровь. Мир начал темнеть. Но вдруг раздался вздох, хриплый и мокрый, такой пугающий, будто издавший его страдал в агонии. Юнхо мигом выпрямился и уставился на Минги — бледные до синевы губы раскрылись, прозвучал еще один вздох, полный боли, и Минги прохрипел:       — Воды...       — Ты живой! Воды, да, подожди, я сейчас! Только не умирай, слышишь? Держись!       Юнхо вскочил на ноги и побежал к выходу из усыпальницы ведьм. Пространство перед ним качалось и норовило скрыться во тьме обморока, но Юнхо упрямо мотал головой, бил себя по щекам, рычал сквозь зубы ругательства — делал все, чтобы остаться в сознании и добраться до выхода. На ступеньках он споткнулся, упал, почти врезался лицом в шершавые камни, но удержался на ногах и побежал еще быстрее. Вылетев в наземную часть церкви, Юнхо выдохнул облачко пара, осевшее на дверной проем кристалликами льда, и заполошно огляделся. Он не имел ни малейшего понятия, куда бежать за помощью, но там, внизу, цеплялся за жизнь Минги, и Юнхо не мог, не имел права его подвести.       — Да чтоб тебя!.. — всхлипнул Юнхо и бросился через всю церковь К развороченному выходу, скалящемуся истерзанными досками вовнутрь. Юнхо буквально перепрыгнул через порог — и едва не врезался в какую-то девочку, внезапно оказавшуюся у него на пути. Руки Юнхо метнулись вперед прежде мысли — он схватил девочку за плечи и затряс, как тряпичную куклу:       — Ты одна?! Есть кто-нибудь еще? Кто-то из взрослых?! Мой друг, он там, внизу! Он умирает!!! Пожалуйста, — Юнхо сполз на землю, встал перед девочкой на колени и тихо, так тихо, что сам себя едва услышал, попросил снова, — Пожалуйста, помоги.       — Не тряси девчонку, церковник, — пробасил кто-то над головой Юнхо. Он поднял глаза к небу, которое загораживала чья-то необъятная темная фигура, и в первый момент ему показалось, что это темный ангел явился к нему из преисподней. Но прежде, чем Юнхо заговорил с ним, «ангел» двинулся и превратился в обычного человека, крепкого высокого мужчину с такими широкими плечами, что Юнхо с Минги могли бы усесться на них, как безусые юнцы. Незнакомец склонился к Юнхо, крепко ухватил его за предплечье, сплетя их руки, и рывком поставил его на ноги.       — Скажи сначала, что с демоном?       — Он мертв... Мы убили его. Но он успел ранить моего друга...       Юнхо глотал слова вместе с рваными вздохами.       Девочка дернула отца за край куртки, и мужчина качнул головой, показывая, что слушает.       — Бать, я их видела, когда они пришли в деревню. Я... следом шла. И слышала, как они с тем чудовищем сцепились. Так грохотало и сверкало, что я испугалась и убежала.       Мужчина кивнул и снова перевел взгляд на Юнхо — тяжелый, внимательный, но беззлобный.       — Эта дрянь едва ли не всю деревню выкосила. Если вы и впрямь с ней совладали, все, кто выжил, перед вами в неоплатном долгу. Показывай, где твой друг.       — Там, — Юнхо с силой отер слезы и махнул рукой за спину.       — Добре. Дарьянка! Беги к бабке, пусть готовится раненого принять, — приказал мужик девочке, та кивнула и понеслась в противоположном направлении. Юнхо только сейчас заметил, что широкоплечий мужчина объявился не один: вместе с ним подошли ещё несколько человек. Все они поспешили за Юнхо. Назад он не бежал — летел, по лестнице скатился едва не кубарем, но замер перед неподвижным Минги, не решаясь его коснуться.       — Плохо дело, — цокнул языком старший из сопровождающих. — Но сделаем все, что можем. До бабы Яры дотянет, а там все в ее руках. Сопли утри! — вдруг прикрикнул он, и Юнхо вскинулся. — Ты же мужик, чего ревешь? Успокойся и рядом держись, будешь помогать.       В груди Юнхо пекло. Будто комок пламени провалился в его желудок и там принялся разбухать, выжигая собой внутренности, превращая кости в труху и наполняя горло едким дымом. Он задыхался, едва удерживался, чтобы не начать расцарапывать шею, лишь бы избавиться от этого ядовитого и удушливого. Оттого-то и слезы из глаз текли непрерывно, разъедая кожу на лице непрошеной солью. Хуже всего была беспомощность. Юнхо не мог ни затянуть рану, ни остановить кровь, пропитавшую одежду влажной чернотой, даже подарить другу немного успокоения и освобождения от боли и то не сумел бы, не было в нем такого дара. Все, что было ему по силам, это привести помощь. А дальше лишь колодой стоять рядом, давиться слезами и молиться, молиться, молиться, сыпля именами святых, обращаясь ко всей благости, что имелась в его теле, и просить у них лишь об одном — чтобы светоч жизни Минги не погас из-за поганого демона.       Юнхо почти оглох и ослеп. Все, что видели его глаза, был Минги, распростертый на черных камнях. И когда в какой-то миг ему померещилось, что после очередного выдоха грудь Минги не поднялась вновь, Юнхо едва не сошел с ума. Как раз в тот момент широкоплечий мужик, уже бережно поднявший на руки безвольное тело клирика, и прикрикнул на Юнхо, холодно и зычно. Как родитель на провинившееся дитя. И странным образом огонь, пожирающий Юнхо изнутри, будто бы притух после этого окрика. Не погас, нет, но отступился, свернул жалящие лепестки, сполз обратно по горлу и осел в нутре тяжелым горячим камнем. И Юнхо наконец-то сумел взять себя в руки. Вдохнул и выдохнул, глубоко, с оттяжкой, чтобы красные мухи перед глазами запрыгали, когда воздух закончился. А потом все сделал правильно: присмотрел, поддержал, подал руку, расчистил особенно опасно торчащие доски с пути и прошел всю дорогу до дома неизвестной бабы Яры, не сводя глаз с воскового лица Минги и не проронив больше ни слова. И только когда Минги уложили на выстланный чистой холстиной стол, а вокруг него засуетилась сухонькая седая старушка, укутанная в разноцветное тряпье, Юнхо позволил себе тихо выйти на улицу и уже там сползти по стеночке, чтобы‚ сидя на крыльце, в молчании дожидаться приговора.       

      * * *

             Юнхо то приходил в себя, то снова проваливался в полузабытье, тягучее, липкое и душное, не дарящее ни покоя, ни отдыха, а лишь передышку от изнуряющей тревоги. Но и та была заполнена бесформенными силуэтами, пахнущими льдом и раз за разом настигающими Минги и отгрызающими его лицо. После этих видений Юнхо просыпался весь в поту, дрожащий и с обмякшими ногами. Он глубоко дышал сквозь сцепленные зубы, жмурился и тер глаза кулаками до тех пор, пока их не начинало нещадно щипать, но отогнать сон и усталость удавалось лишь ненадолго — и видения возвращались вновь.       Несколько раз к нему выходили из дома, принесли питье, пахнущее ромашкой и мятой, и миску наваристой мясной похлебки. В дом не приглашали, да Юнхо бы и не пошел. На улице было влажно и сыро, по телу бегали мурашки, пальцы на ногах поджимались от холода, но так меньше хотелось спать. На болотах кто-то ухал, булькал и ворчал, и Юнхо время от времени шептал охранительную молитву, рассекая тьму, мерцающую зелеными точками, указательным и средним пальцами, рисующими в воздухе едва заметный белый силуэт креста.       Он совсем потерял счет времени. Порой ему казалось, что вот-вот должно было наступить утро, а порой — что и часа не прошло. И потому Юнхо не знал, когда именно его все-таки позвали в дом — вышла та девочка, Дарьяна, и сказала, что «бабо хочет с ним потолковать».       Стоило Юнхо переступить порог, как он ощутил тяжелый дух болезни и близкой смерти, и его сердце сжалось от ужаса. На негнущихся ногах он вошел в комнату, где был Минги. Здесь запах был особенно силен. Юнхо не сразу решился взглянуть на стол, на котором оставил друга. Его взгляд полз по полу, заваленному окровавленными тряпками, цеплялся за ножки стола, поставленные в миски с вымоченными травами, поднимался по краям холстины, застилавшей столешницу — она стала темной, влажной, ни единого светлого пятна на ней не осталось. «Разве может быть в человеке столько крови?» — подумал невпопад Юнхо, и мысли эти были словно чужие, не его, кем-то в голову ему вложенные, потому что никак он не мог увязать все, что видел, с тем, что вся эта кровь — Минги.       Его взгляд коснулся слипшихся в сосульки золотистых волос и тут же метнулся в сторону. Нашел фартук, многочисленные амулеты, сморщенную кожу запястий и с облегчением поднялся к лицу бабы Яры. Но облегчение испарилось, едва он заглянул в ее глаза — тусклые и полные безнадежности.       — Не справляюсь я, касатик, — прокаркала она устало. — Ни трав моих, ни умений недостаточно, чтобы ему помочь.       — А если я буду молиться? Если отдам ему свою благость? — подался вперед Юнхо, но баба Яра лишь покачала головой, гася вспыхнувшую было надежду.       — Ты не лекарь, касатик. Твоя благость на иное дана — чтобы зло изничтожать. А здесь целительная сила нужна. Я знаю, откуда вы взялись. Мой внук постигает божью науку в том же монастыре, что и вы с другом. Свешек его зовут. Знаешь такого?       Юнхо, погруженный в ледяное отчаяние, ощутил едва ощутимое прикосновение тепла, когда понял, что Свешек не осиротел, и им все-таки удалось оградить его семью от гибели. Но ценой этой победы вот-вот должна была стать жизнь Минги, а к этому Юнхо точно не был готов.       Он кивнул, не обращая внимания на пристальный взгляд старухи, подошел ближе, вздохнул глубоко-глубоко и на выдохе, наконец, посмотрел на Минги. Бледное лицо выглядело так, будто друг просто спит. Раскинутые руки и ноги были запятнаны брызнувшей на них кровью, и Юнхо показалось это неправильным. Он не глядя взял ближайший лоскут и принялся смывать с посиневшей кожи Минги все, что портило ее и пачкало.       — Одна попытка у нас есть, касатик, — тихо проговорила меж тем баба Яра, наблюдающая за его бессмысленными стараниями исправить хоть что-то. — Одна всего, и решать тебе придется, воспользоваться ею или нет. Причем прямо сейчас решать, как только я говорить окончу. Ни единого вздоха на размышление не будет. Потому что время твоего друга утекает так же быстро, как кровь из его жил.       Юнхо сжал неподвижные холодные пальцы руки Минги.       — Говорите.       Баба Яра зашептала быстро-быстро, словно заклинание творила, а Юнхо слушал и не верил, что просто стоит, не читает молитву, не тянется за Библией, не протестует, просто стоит — и готовится дать свое согласие на то, в чем Минги не простит его никогда, отвернется и проклянет, когда узнает о выборе Юнхо. Но зато он сможет отворачиваться, проклинать, уходить — потому что останется жив. И только это имело для Юнхо смысл.       — Я согласен.       Юнхо стоял в изголовье Минги, положив руки на его плечи, и тихонько пел. Не церковные тексты — всего лишь мотив без слов, похожий на тихий шелест дождя безветренной летней ночью. Трепетали огоньки свечей, хотя все окна были наглухо закрыты и занавешены. Всю грязь и лишние тряпки вынесли прочь. И теперь баба Яра шла кругом вокруг стола, раскладывая на освободившемся полу кости, кристаллы соли и пучки трав.       — Пой, касатик.       Старуха положила последнюю кость — не понять, звериную или человеческую, — и воздела руки к потолку, что-то быстро-быстро шепча. Свечи полыхнули зеленым, запахло лесом и прелью.       — Пой, касатик, не останавливайся.       Тени по углам дома сгустились, потянулись к кристаллам, закружились вокруг них, точно ночные насекомые, привлеченные светом, замелькали, то и дело задевая Юнхо, обжигая его кожу холодом и болотной стынью.       — Пой.       Юнхо сам не заметил, что клонится все ниже и ниже, пока не коснулся лбом лба Минги. Хотел было выпрямиться, но раздумал и остался так — прижиматься к холодной как лед влажной коже друга, петь, вплетая собственное дыхание в пряди перепачканных кровью волос, крестить руки на его груди, то ли обнимая, то ли рисуя защитный символ, то ли держа норовящую упорхнуть душу. А тени кружились все быстрее и быстрее, кристаллы начали потрескивать и сыпать белыми искрами, травы задымились, кости задрожали и вдруг начали подниматься в воздух, мешаться с сонмом теней, стучать, соединяться, потрескивать, шипеть и стонать от напряжения.       Юнхо сбился и умолк лишь раз — когда вгляделся в силуэт, что стали образовывать кости. Рука его дрогнула, желая потянуться за Библией, звуки, что издавали губы, сами собой начали складываться в молитву, и тени взвыли тысячей голосов, когда почуяли приближение Божьего слова.       — Не время решение менять! — страшно закричала баба Яра. — Сгинем все!       И молитва стихла, не успев прозвучать.       Когда последняя кость с щелчком встала на место, колдунья топнула ногой и уперла руки в бока, а потом рявкнула что-то на неизвестном Юнхо, но до ужаса мерзко звучащем языке, и кости склонились перед ней в поклоне. Потом скакнули к Минги и провели удлиненной мордой над его неподвижным телом, и от него к скелету потянулись черные линии — вначале тонкие, потом все толще и толще, и под конец сплошной поток густой черноты хлынул к соединенным колдовством костям, проник внутрь них и угнездился там. Снова прозвучали мерзопакостные слова, баба Яра махнула рукой в сторону, и скелет огромного то ли пса, то ли волка выметнулся прочь, пройдя сквозь стену, будто ее и не было. И тут же исчезли тени, погасли кристаллы, а в избе посветлело.       Только удаляющийся призрачный вой говорил о том, что тварь из костей Юнхо не примерещилась. А потом он оборвался, внезапно и страшно.       — Утоп, — отерла лоб трясущейся рукой баба Яра. — В болотах хворь схоронил и клеткой там остался. Дай-то Бог, чтобы никто его оттуда не выудил. Пока будет костяной волк на дне болот лежать, будет жить твой друг.       Юнхо осторожно отодвинулся от Минги и медленно выпрямил спину, загудевшую от напряжения. Он не отрывал взгляда от друга — внимательно разглядывал порозовевшую кожу, мерно вздымающуюся грудь, чистый живот без следа недавней страшной раны. Если бы не промокшая насквозь холстина, на которой лежал Минги, можно было бы подумать, что и вовсе ничего не было. Но все случилось, и теперь где-то в болотах Ведьминого Яра лежит костяной волк с демоническим проклятием Минги в брюхе.       — Молодец, сдюжил. Удержал его душу, не дал ей вместе с хворью вылететь, — похвалила его колдунья. — Он тебе теперь по гроб жизни обязан.       — Он меня в гроб и уложит, как только узнает, что для его спасения я воспользовался колдовством, — Юнхо устало искривил губы.       — А ты не говори, — баба Яра вдруг подмигнула и улыбнулась. — Не все тайны должны быть рассказанными.       — Но что, если он лишится благости?..       Колдунья покачала головой.       — Не он в колдовстве участвовал, а ты. А ты бездушный. Твоя благость особенная — невесть откуда взявшаяся. Вот и узнаешь, влияет ли на нее колдовство. Может‚ поймешь чего важного о себе самом.       — Откуда вы так много обо мне знаете?       — Так Свешек о вас баял, касатик. Двое чужестранцев, пригретых отцом-настоятелем, еще и одаренные поболее прочих... Сначала он глупости о вас всякие говорил, а потом восхищаться стал. Я вас сразу узнала, едва Дарьянка вас привела. Иначе бы не открылась, уж прости. Но у Свешека наше, семейное чутье на людей. Пусть он сам того и не знает. Ты мне лучше вот что скажи — не бывало ли у тебя каких-нибудь странных снов? Или, может, мерещилось что по углам дома? Тянуло в лес на Купалу али в Зеленые Святки?       Юнхо не очень понимал, о чем его спрашивает старая колдунья. Он честно постарался припомнить, но в голове было горячо и пусто от усталости, за глазами будто долбило молотком, и ничего в словах старушки ему не откликнулось, так что Юнхо в конце концов просто пожал плечами и отрицательно помотал головой. Баба Яра нахмурилась и задумчиво пожевала губами, пробормотала себе что-то под нос. Но больше допытываться ни о чем не стала. Подобрав многочисленные юбки, она доковыляла до двери и стукнула в нее три раза. Та тут же отворилась, и молодой мужчина с тревогой заглянул внутрь. Увидев, что все, кто был в комнате, живы, он разгладил лицо и осветился широкой улыбкой.       — Да ну! Сладила, ух, бабушка, сильна как прежде! А он что? — мужчина дернул подбородком, указывая на Юнхо.       Но баба Яра на последний вопрос не ответила. Вместо этого заохала и заахала, держась за поясницу и качая головой. Мол, не в ее годы так усердствовать, срочно ей надо горячего чая с липой да клюквы моченой, и пирог рыбный если остался со вчера, тоже надо, а уж коли кто капусты квашеной из кадушки в подполе ей принесет, тому вовек благодарна будет! Внук кивал и улыбался, провожая бабушку на кухню, а Юнхо лишь растерянно смотрел им вслед, не понимая, что делать дальше. Впрочем, внук быстро вернулся и кивнул Юнхо:       — Иди и ты поешь да поспи. Мы позаботимся о твоем друге. Теперь ему ничто не угрожает.       Юнхо не стал спорить — сил у него попросту не осталось. Он вышел на ватных ногах, отказался от еды, лишь выпил чашку клюквенного взвара, рухнул на застеленную скамью и тут же уснул, не раздумывая ни о чем. И даже если бы все демоны Ада полезли из-под земли рядом с ним, он бы их попросту не услышал.             

* * *

             Юнхо протер глаза и обернулся — сначала в одну, потом в другую сторону. При каждом движении легкая взвесь золотистой пыли вихрилась и оседала на коже. Он четко видел пространство вокруг себя лишь на расстоянии пары шагов, дальше все искажалось и размывалось, как будто Юнхо смотрел через мутное, исцарапанное стекло. Он глянул под ноги — земли не было видно под толстым ковром хрустких листьев, рыжих, коричневых и красных. Листья послушно сминались под его босыми ногами, кололи пятки сухими обломками. Юнхо казалось, что он вот-вот почувствует их запах, терпкий и горьковато-пряный.       На болотах Ведьминого Яра не было такого густого осеннего опада, и Юнхо догадался, что он во сне. Усталость и тревоги минувшего дня и здесь навалились на него всей своей тяжестью, и больше всего на свете Юнхо хотелось лечь на мягкую лиственную перину и продолжить спать, чем бы ему это ни грозило.       — Уснешь во сне — провалишься еще глубже. И можешь встретить там чудовищ, от которых выбраться будет совсем непросто. Готов рискнуть?       Юнхо обернулся. Во сне он не испытывал удивления, потому лишь вздернул бровь, осматривая с головы до ног уже знакомого наглеца, на сей раз решившего не являться во плоти, а проникнуть в видения усталого клирика.       — Я тебя едва знаю, но ты мне уже надоел, — грубо бросил он нечистому. Тот изумился:       — И что же такого плохого я тебе сделать успел? Даже не трогал... почти.       — Ты пытался толкнуть меня на грех! Дважды! — Юнхо сжал кулаки и возвысил голос.       — Дважды? — красивое личико парня сморщилось, и он хмуро свел брови к носу. — Что-то не припомню такого. И когда был второй раз?       — В сарае! Откуда мы... нечисть утром... изгоняли, — Юнхо вдруг смутился и отвернулся, полыхая ушами из-под взлохмаченных темных волос. Звонкий, искренний смех, раздавшийся из-за спины, раскрасил стыдом не только уши, но и щеки, шею и даже, кажется, грудь и живот.       — Ты серьезно считаешь, что в том сарае именно я стал причиной твоего возбуждения? — отсмеявшись, нечистый приблизился, хрустя листьями, приподнялся на цыпочки и обхватил лицо Юнхо обеими своими ладонями. Юнхо попытался было отшатнуться, мотнуть головой, оттолкнуть от себя наглеца, но не мог пошевелить и пальцем. Словно окаменел, но чувствовал при этом все по-прежнему ясно. Нечистый меж тем приблизил к нему свое лицо и пытливо заглянул в глаза. А потом проговорил, низко и проникновенно, и каждое слово его отдавалось в животе Юнхо, будто незнакомец — все еще незнакомец — одним только голосом касался его там, на границе между краем рубахи и поясом:       — Это все твои собственные желания, дорогой. Я не сделал ничего, чтобы породить их. Даже жаль, — нечистый облизнулся, и у Юнхо пересохло в горле. — Жаль, что такая яркая страсть направлена не на меня, и не я стал причиной ее появления. Славно погрелся бы в ее лучах. Но и просто постоять рядом уже хорошо! Пусть не горячо, но достаточно тепло, чтобы я перестал мерзнуть. Кстати, меня зовут Уен. Вот и все, теперь я больше не безымянная тварь, а вполне себе достойная нечисть с собственным именем.       Нечистый на мгновение прижался лбом ко лбу Юнхо, а потом отпустил его и отступил на несколько шагов.       «Уен».       Имя звучало коротко и как-то по-родному знакомо. Юнхо даже не удивился своим чувствам, будто заранее знал, что так и будет. Наверно, если бы нечистый предложил поиграть в угадайку, Юнхо отгадал бы с первой попытки. Но вслух он сказал совсем другое:       — Чт...что ты имеешь в виду? Какие еще желания? — прохрипел он. На его шее вздулись толстые жилы, такие же выступили на руках — не имея возможности пошевелиться, он, тем не менее, не прекращал вести упорную, хоть и безуспешную борьбу. Он почти не слушал, что говорил ему этот... Уен, и лишь последняя его фраза будто зажгла тревожный звоночек перед внутренним взором Юнхо. Нечистый меж тем на вопросы отвечать больше не собирался. Он обошел Юнхо по кругу и задумчиво шевельнул бровями.       — Что там такого случилось за пределами сна, что ты настолько измотан?       Юнхо не хотел отвечать. Только не демонической сущности, которая наконец-то отошла от него и уселась неподалеку, сложив ноги на манер пустынных народов и опершись на колени руками. Смотрит выжидающе, как будто имеет право на ответы... Не имеет. И вообще разговаривать с таким нельзя, все сказанное он обратит против Юнхо. Но Юнхо и правда сегодня пережил слишком многое. То, что ему было совершенно не с кем обсудить.       — Мой друг, — неохотно проговорил он наконец. — Он едва не погиб сегодня. Мы встретились с тварью, пожирающей лица, и она убила бы Минги, не окажись рядом колдуньи.       — Ого. И ты даже не развеял старушку по ветру?       — Она спасла моего друга, а из ее семьи вышел мальчик, благословленный Богом и учащийся в том же монастыре, где был воспитан и я. Темная кровь неспособна на подобное. Значит...       — Значит, ее семья не творила зла своей силой в течение жизни трех поколений подряд. Удивительная сила духа. И потрясающее везение — найти такой самородок в забытой Всевышним глуши. Похоже, Он любит тебя и твоего друга. Просто удивительно, — нечистый скривился — в кои-то веки Он выбрал достойных.       Уен махнул рукой‚ и невидимые путы пропали так же внезапно, как появились, отчего Юнхо покачнулся, на мгновение потеряв равновесие.       — Не могу понять, ты сейчас насмехался над божьей волей или одобрял ее? В любом случае, звучало как богохульство, — растирая запястья, заметил он.       — Так и есть, — Уен приложил руку козырьком к глазам, вглядываясь куда-то в горизонт и не обращая внимания на возмущенный вскрик Юнхо. — Одно я тебе скажу точно: как бы сильна ни была эта бабка-ведьма, последствия этой передряги рано или поздно настигнут твоего друга, хочешь ты того или нет. Но, как я уже говорил, вы мне понравились. Да еще и избавили от хлопот с Безликим. Поэтому я тоже немножко вам помогу. Иди за мной, — Уен махнул рукой, подзывая Юнхо. — Да смотри не отставай. И оставляй метки по пути. Утром все равно половину сна не вспомнишь, а дорогу искать как-то надо будет.       Осенние листья взметнулись в воздух, окружив Юнхо стеной красно-рыжих пятен и сполохов. Он ощутил несколько уколов от обрывков листьев и шершавое прикосновение пыли, и поднял было руку, чтобы защитить глаза, но в этом уже не было нужды — свистопляска закончилась так же неожиданно, как началась, и листья посыпались на землю, образовав вокруг Юнхо кольцо. Уен стоял за его пределами и терпеливо ждал, пока клирик решится переступить преграду и последовать за ним. Юнхо задумался, стоит ли ему это делать. Что если нечистый лжет и заманивает его в какую-то ловушку? Что если это он — тот самый глубинный ужас из сна-во-сне, и если Юнхо последует за ним, то провалится в такие дебри своего разума, откуда уже не сможет выбраться?       — Похвально, что ты не доверяешь первому встречному, особенно такому, как я, — Уен невесело ухмыльнулся. — Но то, что я хочу тебе показать, может вывести вас на след хозяина твари, едва не убившей твоего приятеля. Разве ты не хочешь остановить его прежде, чем он сотворит что-то подобное или даже похуже? По-моему, эта благая цель вполне стоит того, чтобы рискнуть собственным здоровьем.       — Меня защитит Божье Слово, — упрямо набычился Юнхо и перешагнул золотящуюся преграду.       — Ну да, как защитило оно всех тех, кого сожрал Безликий, — Уен покачал головой. — Поверь, малыш, есть в мире силы, против которых твоя благость — ничто. Не полагайся на нее слишком сильно.       Юнхо цепко глянул на своего проводника.       — Ты тоже владеешь такой силой?       — Куда уж мне, — Уен сладко потянулся и закинул руки за голову. Только сейчас Юнхо заметил, во что он был одет, и все потому, что шнуровка черной шелковой рубашки оказалась не завязана. Гладкая ткань с радостью скользнула в стороны, обнажив сухощавую, покрытую нежным золотистым загаром грудь нечистого, и Юнхо резко отвел взгляд. — Я лишь пешка на игральной доске высших сил. Как и ты, и твой друг, ваш наставник, епископ и даже святая Инквизиция во главе с Капитулом.       — Абсолютное зло не слишком часто прорывается в наш мир. Значат ли твои слова, что от большинства нападок адских тварей благость меня все-таки убережет?       Уен резко тряхнул головой и собрал лоб крупными складками, уставившись на Юнхо. Потом не выдержал и рассмеялся — и смех этот, как показалось Юнхо, прозвучал искреннее, чем прежде.       — Ты забавный, — отсмеявшись, нечистый махнул рукой и повернулся к Юнхо спиной, но его бормотание он все равно уловил. «Надо же, как вывернул...»       Юнхо не сразу осознал, что довольно улыбается, а когда понял, прогнал улыбку и заставил себя нахмуриться. Еще чего не хватало — получать удовольствие от пикировок с демоном.       Чтобы как-то отвлечься от неудобных мыслей, Юнхо принялся осматривать место, через которое он следовал за Уеном. Больше не было ни листьев, ни багрянца, а осенью пахло лишъ от идущего впереди изящного молодого не-человека. Стены затвердели и затянулись белесой плесенью, густая, похожая на саван, паутина протянулась от потолка до пола, собираясь на выцветших плитах неровными складками. Шаги отражались от сизого камня с небольшим опозданием, отчего начинало казаться, будто рядом с ними шагает кто-то еще. Против ожиданий, тихо не было — потрескивания, шуршание и приглушенные хлопки звучали то и дело. Поначалу Юнхо вздрагивал и озирался, опасаясь, что стены невероятно старого здания, в котором они оказались, начинают разрушаться и вот-вот погребут их под обломками... Но потом вспомнил, что находится во сне, и вздрагивать перестал.       — Почему ты так любишь осень?       Юнхо и сам не знал, для чего заговорил об этом. Просто шел след в след с Уеном, дышал терпким запахом горящих листьев, которым тот, казалось, пропитался с головы до ног, и слова сами слетели с губ. Нечистый на миг сбился с шага. Потом по обыкновению хмыкнул и ответил вопросом на вопрос:       — А с чего ты взял, что я ее люблю?       — Ты ею пахнешь, создаешь иллюзии из листьев, во сне привел меня сначала в осенний лес, а потом уже сюда, — Юнхо увлеченно загибал пальцы и едва успел затормозить, чтобы не врезаться в наблюдающего за ним прищуренными глазами Уена.       — Да что опять?       — Знаешь, ты прав. Осень я люблю. Безумно красивое время. А еще это время переходов. Когда границы между мирами истончаются, и можно пересечь черту. Ну и мое любимое: красная кровь на желтых и оранжевых листьях смотрится так, будто именно на них и должна была пролиться.       Уен отвернулся и снова двинулся вперед. Тьма перед ним сгустилась, обняла его за плечи, втянула в себя, и только голос продолжал звучать, все такой же ровный и спокойный. Вот только от следующих слов что-то кольнуло в груди Юнхо.       — Осень — время, когда я умер. Так что про кровь — это из личного опыта. Кстати, мы пришли.       И во тьме загорелся огонек свечи.       Он разгорался все ярче, постепенно охватывая все большую площадь стены, возле которой они остановились. Юнхо настороженно следил, как из темноты проступили ступени, частично раскрошившиеся от времени. На самой последней стоял алтарь — совсем небольшой, постамента на его вершине хватило лишь на миску, похожую на ту, в каких хранят елей. Миска тоже имелась — позеленевшая и тусклая, частично затянутая паутиной. Свет скользнул по её пузатым бокам и пополз дальше — к углублению, выложенному более мелкими камнями, некоторые из которых оказались выбиты толстыми шипастыми корнями, которые затем сплелись между собой, почти полностью затянув стену. Юнхо примерещилось нечто жуткое среди этих корней, и он потянулся было к Библии за пазухой, но рука его нащупала лишь пустой карман. По спине Юнхо прокатилась дрожь.       — Не трудись. Мы все еще во сне, и я не стал тащить в него божественные атрибуты, чтобы ненароком не порвать полотно сновидения. Не буду врать, что здесь тебе ничего не угрожает, но прямо сейчас священные тексты тебе не понадобятся.       Уен обошел Юнхо, не спеша поднялся и не глядя опустил пальцы в чашу. Он стоял спиной, но Юнхо все равно заметил, как напряглось тело нечистого, и как задрожала его рука. Словно он испытывал боль. Уен медленно поднял пальцы — с них капало жидкое золото, такое яркое, что глазам стало больно.       — Что это?       — Ангельская кровь. Отпирает любые замки и снимает маскировочные чары. Припас немного, чтобы освободить запертую здесь душу, — и Уен осенил корни размашистым крестом. Свеча полыхнула так ярко, что Юнхо чуть не ослеп — и в то же время он наконец сумел разглядеть в подробностях то, что ему хотели показать. В корнях, распятый, подобно Христу, висел человек. Казалось, что он умер давным-давно, но плоть не слезла с его костей, лишь высохла до состояния хрупкого пергамента. Тело было перевернуто, словно в насмешку над жертвой Иисуса.       — Он пробыл тут слишком долго. Пора и отдохнуть.       Уен подошел ближе и нарисовал кресты на лбу, рту и груди мертвеца, и в тот же миг тот рассыпался прахом, оставив после себя лишь пустое место, похожее очертаниями на человеческое тело, с примятыми корнями в глубине. А в середине этой впадины виднелся клинок.       — Вот его ты и должен забрать, когда придешь сюда наяву. Думаю, ты уже понял, где мы. Вход в это подземелье спрятан под прахом ведьм. А этим кинжалом убили священника. Зачаровали так, чтобы он отнял жизнь не сразу, вогнали в сердце и прибили беднягу к стене. После чего замуровали, да так тщательно, что его даже услышать было невозможно.       — Но... кому понадобилось творить такую жестокость?!       — Тому, кто хотел вырастить на людских трупах своего ручного демона. Безликие — довольно тупая разновидность адских тварей, знаешь ли. В Аду их держат в качестве сторожевых и охотничьих псов. И личинку такого песика кто-то получил в дар в вашем мире. А потом уничтожил святость затерянной в болотах церкви и вырастил в ее подвалах демона. И спустил его на смертных. Всё списали бы на то, что остатки ведьминских сил притянули сюда чудовище, и вряд ли кому-то пришло бы в голову разобрать подземелье церкви по кирпичику, даже не зная, что именно нужно искать. Отыщите хозяина кинжала. Предвосхищая вопрос, зачем вам это, скажу — я подслушал ваш разговор... ой, не делай такое лицо, пожалуйста... и знаю, кого вам поручено убить. Тот, кто вырастил Безликого, совершенно точно встречался с ним, скорее всего, именно от него и получил этот подарок. Возможно, вам удастся узнать у него что-то полезное.       — Почему ты не освободил пленника сам?       Уен недовольно скривился.       — Потому что этот путь я должен был пройти со светлой душой, а все светлые души норовили превратить меня в пыль, едва узнавали, кто я. А ты вот пошел без вопросов и опасений... ну почти. Тебе повезло, что я тебя не в ловушку вел. Так что смотри, не вздумай вести себя так же с какой-нибудь иной нечистью, — Уен насмешливо щелкнул опешившего Юнхо по носу, подмигнул и исчез прежде, чем клирик успел возмутиться.              Юнхо только тяжело вздохнул, в последний раз посмотрел на неказистый старый клинок, опутанный шипастыми корнями, а потом листья вновь взвихрились вокруг него скрывая и подземелье деревенской церкви, и зловещий кинжал, и чашу, в которую Уен наливал ангельскую кровь. Юнхо с силой зажмурил глаза, чтобы в них не попала пыль, а когда открыл снова, над его головой темнел потолок деревенской избы, а под боком сонно мурлыкала тощая серая кошка. Он ощутил что-то колючее в ладони, и поднес руку к глазам.       Между крепко сжатых пальцев торчали острые уголки ярко-желтого кленового листа.       

      * * *

             Мужчины вернулись домой уже затемно. Молчаливые, с серыми лицам и слипшимися от пота волосами, они кивали сидящей на лавочке возле крыльца старушке, не поднимая на нее глаз, и расходились кто куда. Баба Яра прятала руки в теплом платке круглый год. Вот и сейчас ее сморщенную кожу щекотал легкий пух, когда она стиснула кофту и многочисленные обереги на груди, напротив сердца, уговаривая его болеть хоть чуть-чуть поменьше. После нашествия демона тягостные похороны в деревне длились вот уже несколько дней. Сегодня сожгли последнего погибшего. Едким тошнотворным дымом пропиталось, кажется, все вокруг.       Скрипнула дверь, и на ступеньки присела Дарьянка. Протянула бабушке курящийся паром настой и ласково коснулась ее пальцев, передавая кружку.       — Столькие полегли, — голос бабы Яры дрогнул. — Едва ли пяток домов остался, кому повезло, как нам, и все выжили. Нет больше Ведьминого Яра…       — Но мы-то живы, бабо, — возразила ей девочка. — Значит, нам и охранять тут все, и деревню восстанавливать. Ты научишь меня, как ворожить, и я буду тебе помогать.       Старуха внимательно поглядела на внучку и тяжело вздохнула.       — Надеялась я, что на мужские плечи смогу переложить это ношу, да, видно, Единому Богу это не по нраву. Раз забирает у нас всех, кто хоть мало-мальски способен был колдуном стать. Что брат твой, что этот молодой церковник — я ведь чуяла в нем что-то, уверена была, что колдовская сила в нем таится! Ан нет… обозналась, старая. Совсем уж к закату нюх потеряла…       — Ну что ты, бабо! — Дарьянка соскочила со ступенек и обвила бабу Яру руками, словно молодое деревце, прильнувшее к старому кряжистому сородичу. — Какой закат, нашла, о чем толковать! Ушли церковники, и пускай, значит, не были они нам посланы богами. Хоть мне тоже жалко, но что толку плакать и убиваться попусту? Лучше давай прямо завтра учиться начнем!       Баба Яра улыбнулась дрожащими губами и приобняла внучку в ответ.       Церковники — или клирики, как звали их в больших городах, поддавшись влиянию земель, из которых пришла вера в Единого Бога — ушли накануне. Тот, кого ранил демон, Минги, встал на ноги спустя два дня. Он помнил, как тварь на него сорвалась, но не помнил ничего о своем лечении, и его друг, Юнхо, наплел с три короба баек про чудесные травы, целительную силу колдуний, не творивших зла, и божью благодать. Баба Яра по глазам Минги видела, что тот не поверил этим сказкам. Но расспрашивать ни о чем не стал.       Сам же Юнхо тревожил и смущал старую колдунью. Чуялось ей в нем что-то неправильное, что-то странное, но притягательное. Как огонь, поселившийся в живом теле — манкий и приветливый издалека, но стоит коснуться его, как спалит руку до кости, а после и их в порошок изгложет. Баба Яра решила было, что это колдовская сила в нем пляшет, но Юнхо не отозвался ни на одну из ее проверок — ни на тайные, о которых ему неизвестно было, ни на явные. На них он сам напросился, снедаемый сомнениями о собственной природе. Но… Так и не узнали они ничего.       Потому церковники, едва оклемавшись, помогли стащить все трупы на главную площадь Ведьминого Яра, отпели-отчитали каждого погибшего, чтобы не встал тот нечистью, а упокоился с миром, и ушли через болота по указанной им местными жителями тропе к Реве — последнему большому городу перед Приграничьем. Дальше только леса, степи да пригорье. В нем-то и спрятался Бладвик, куда направлялись Юнхо и Минги, и возле которого лютовал кто-то пострашнее белой твари, почти уничтожившей Ведьмин Яр.       Перед тем, как уйти, Юнхо снова спускался в подвалы разрушенной церкви. Он вынес оттуда что-то — баба Яра не видела, что именно, но от этой вещи разило злобой и тьмой. Молодой церковник не показывал нечистую вещь и не рассказывал о ней ничего, но, когда они с другом покинули деревню, в ней стало легче дышать, а люди, несмотря не свалившееся на них горе, сумели слегка расправить плечи. Быть может, они и сами не замечали, как давил на них источник зла, но теперь его не было — как не было и демона.       И потому баба Яра сейчас молча просила духов и старых богов защитить путников и не дать им погибнуть зазря.