(не)святые ангелы

      Болота незаметно сошли на нет, сменившись сначала густым ельником, а потом и светлым смешанным лесом. Рева не пряталась: клирики увидели ее, едва выйдя на бегущий вдоль опушки тракт, и поспешили к гостеприимно распахнутым воротам. Судя по тому, что те едва не на четверть вросли в землю и позеленели от опутавшей их травы, закрывали покосившиеся створки вообще редко. Стражники, не отрываясь от игры в кости, махнули рукой куда-то в сторону в ответ на вопрос о расположении мужского монастыря Иакова Златоустого, и больше никакого интереса к их скромным персонам не проявили. Юнхо незаметно выдохнул: топи, окружающие Ведьмин Яр, непроходимыми не были, но пропускать путников, не перепачкав их гнилью и не уронив пару раз в скрытые бочаги, не собирались. Теперь оба были с головы до ног перемазаны зеленоватой, дурно пахнущей грязью, которая засыхала неприглядной коркой, и легко могли бы с виду сойти за какую-нибудь неопасную, но надоедливую нечисть. Зато такой облик вкупе с охотно вытащенными на свет крестами и Библиями надежно отвадил стражу от желания стрясти с бедных монашков лишнюю монету. У них ее все равно и в помине не было.       Юнхо и Минги повезло вдвойне: идти до монастыря оказалось недалеко, и они не успели привлечь к себе слишком много нежелательного внимания. Послушник, скучавший у входа, оглядел незнакомцев с подозрением, но бумага с подписью отца Маркоса убедила его впустить их и проводить в небольшую комнатку для приема гостей.       — Подождите здесь, братья. Отец-настоятель заканчивает работу с документами и скоро спустится к вам.       Дверь за послушником закрылась, оставив их одних. Юнхо с Минги переглянулись, а затем, не сговариваясь, уселись прямо на пол, проигнорировав два обтянутых узорчатой тканью кресла — мягкие и невероятно привлекательные на вид, но совершенно не предназначенные для того, чтобы впитывать болотную грязь. Юнхо вытянул ноги и скривился, разминая ноющие от усталости мышцы.       — Если я продержу глаза закрытыми дольше трех секунд, усну прямо на месте, — пожаловался Минги и усиленно заморгал, а потом и потер глаза тыльной стороной запястья —единственным более-менее чистым участком кожи во всем его облике.       — Как ты себя чувствуешь? — Юнхо исподтишка глянул на друга и принялся разминать вторую ногу.       Минги склонил голову, прислушиваясь к ощущениям, затем пожал плечами:       — Ничего такого, что не сможет вылечить здоровый сон и тарелка похлебки.       — И никаких... хм... неприятных ощущений? Видений или дурных снов?       — С момента, как мы ушли из Ведьминого Яра, ты спрашиваешь меня об этом по сто раз на дню. Я здоров, Юно. Клянусь. Прекращай смотреть на меня так, будто в любой момент я могу упасть замертво. Либо рассказывай, что произошло, пока я валялся в беспамятстве.       — Я уже рассказал тебе обо всем, что видел и в чем участвовал, и добавить мне нечего. Так что сделка не слишком честная, не находишь? Я о тебе беспокоюсь, вот и спрашиваю. Не каждый день моего друга на моих глазах пытается убить адская тварь, знаешь ли.       — Я тоже о тебе беспокоюсь, — Минги сильнее развернулся к Юнхо и нахмурился. — Ты сам не свой с того дня, как мы встретили того одержимого в разоренной деревне. Мало ешь, плохо спишь, теперь еще и донимаешь меня расспросами, хотя у самого в синяках под глазами скоро можно будет укрываться от полуденной жары...       — Тебя смущает мой пристальный взгляд? — Юнхо неловко засмеялся и передернул плечами. — А я-то думал, тебе понравится. Восхищенное внимание, все такое.       — Я знаю, как выглядит твое восхищение, — Минги толкнул Юнхо бедром и смешно наморщил нос. — И мне нравится, когда оно обращено на меня. Но, поверь, оно не выглядит... вот так, — Минги обвел рукой всего Юнхо, будто у него были тысячи глаз, и всей тысячей он пытался сейчас приглядывать за Минги. — Поэтому и прошу: угомонись. Если со мной начнет твориться что-то странное, я тебе скажу. Обещаю.       Юнхо, помедлив, кивнул. Согласился он с неохотой, но вызывать подозрения у друга ему сейчас хотелось меньше всего. Минги в ответ улыбнулся, а потом перевел взгляд на окно, показывая всем своим видом, что не хочет больше слышать никаких оправданий.       На улице расступились угрюмые осенние тучи, и робкий солнечный луч тут же пробился через запыленное стекло. Минги чуть передвинулся так, чтобы свет упал на его лицо, и зажмурился, греясь в потоке нежданного тепла. Но их ноги по-прежнему соприкасались, как будто он не хотел лишаться и тепла Юнхо тоже. А сам Юнхо молча благодарил болотную грязь за то, что под ее плотной коркой не видны сейчас его горячие уши, предательски вспыхнувшие после слов Минги о восхищении. Он смотрел на место, где Минги касался его своим телом, и покусывал губы, разрываясь от желания придвинуться еще ближе. Но в тот момент, когда он почти решился, распахнулась дверь, и в комнату вошел отец-настоятель — худой, невысокий с усталым, но добрым лицом, изрезанным морщинами. Светлые глаза чистокровного синерийца блеснули из-за маленьких круглых визоров, сидящих на самом кончике крючковатого носа. Аббат с порога цепко оглядел вскочивших на ноги парней, затем, не говоря ни слова, выглянул в коридор и подозвал кого-то.       — Нашим гостям нужна горячая вода, ужин и келья, где они смогут отдохнуть после долгой дороги. Позаботься, пока мы разговариваем.       — Да, отец-настоятель, — отозвался ему низкий мужской голос, и раздался звук удаляющихся шагов.       — Что ж, — аббат прикрыл за собой дверь, прошел в комнату и опустился в одно из кресел, положив руки на расставленные колени. — Теперь мы можем спокойно поговорить, а я не буду чувствовать себя плохим хозяином. Меня зовут отец Ансельм, я аббат этого монастыря. Назовите свои имен, братья, и поделитесь, с чем вы явились в наши края. Мне сказали, что вы пришли из Ведьминого Яра, это правда? Оттуда ползут странные слухи, тревожащие сердца и умы людей. Из Каликвии приносили весть о нечистой твари, питающейся человечиной, сулили награду за ее поимку, живой или мертвой. Я отправлял в Ведьмин Яр двоих братьев, разузнать, в чем дело, и оглядеться, но они так и не вернулись. Из тамошней церкви тоже давно не было вестей. И вот теперь Господь привел вас ко мне, словно в ответ на мои молитвы. Но прошу простить, я не даю вам вставить и слова. Говорите же!       Юнхо и Минги представились, и Юнхо шагнул вперед.       — Боюсь, что слухи правдивы, отец Ансельм. Мы отправились в Яр вслед за демоном, на которого натолкнулись в одной из безымянных деревень, но опоздали. Спастись удалось немногим. Среди них я не видел монахов — скорее всего, они уже не вернутся. Мне жаль.       Аббат сдернул с носа визоры и крепко сжал переносицу двумя пальцами, зажмурившись так сильно, что кожа на его висках побелела. Потом он вернул визоры на место и блеснул покрасневшими, но сухими глазами:       — Хочется верить, что, раз вы сейчас стоите передо мной, с крестами на груди и спокойствием во взоре, демон все-таки пал?       — Все так.       — Аминь. По крайней мере, адская тварь понесла свое наказание. Но вы так молоды, — аббат потер гладко выбритый подбородок пальцами, задумчиво разглядывая то Юнхо, то Минги, — и все же справились. Ваш наставник должен гордиться вами. Из какого вы монастыря?       — Святого Луки, отец Ансельм.       — Отец Маркос по-прежнему не теряет хватку, ха! Все так же готовит лучших экзорцистов, – аббат откинулся на спинку кресла, соединив пальцы домиком, и прищурился.       — Боюсь, вы ошибаетесь, — мягко возразил Юнхо, и отец Ансельм удивленно склонил голову, глядя на него поверх визоров. — Мы еще не причислены к рядам Святой Инквизиции. Нашим последним заданием является поднявшееся кладбище возле Бладвика, к нему мы и движемся. Но пройти мимо Ведьминого Яра и оставить людей умирать мы тоже не могли.       — Бладвик? — брови отца Ансельма взлетели так высоко, что все морщины на его лбу слились в один глубокий ров, полный удивления. — Насколько мне известно, там требуется опытный экзорцист! А не, уж простите, неоперившиеся, пусть и талантливые, желторотики.       — И все же именно это поручение нам дала Святая Инквизиция, — твердо ответил Юнхо. Аббат задумчиво притих, переводя взгляд с него на Минги.       — Мне жаль, — наконец проговорил он, заломив брови. — Жаль, что вам выпало пройти через это. Я постараюсь помочь вам всем, что в моих силах — ночлег, вещи, связи, сведения. Не смогу только дать людей. Надеюсь, вы меня понимаете.       Юнхо и Минги синхронно поклонились аббату.       — Спасибо за ваше щедрое предложение, отец Ансельм. Нам действительно есть о чем спросить, но прежде скажите: может ли нас кто-нибудь подслушать? — спросил Юнхо. Вместо ответа аббат поднял руку в воздух, сложил пальцы щепотью и плавно прочертил в воздухе дугу, оставившую после себя зримый бледно-золотой след, который затем медленно растаял.       — Теперь любой, кто проявит излишнее любопытство, услышит лишь ни к чему не обязывающие любезности. Можете говорить без страха.       — Сила уровня кардинала? — Юнхо не сдержал удивления. — Но...       — Кажется, у вас было какое-то секретное послание, — перебил его отец Ансельм, и Юнхо поспешно захлопнул рот. — Количество отмеренной мне благости не является тайной, если что, — аббат неожиданно легкомысленно подмигнул, заставив Юнхо опешить еще больше. Он привык к строгости отца Маркоса, к вечной отеческой укоризне в его выцветших глазах. И теперь попросту не знал, как реагировать на это внезапное проявление человечности у кого-то, одаренного Божьим даром в той же мере, что и его наставник.       Минги обогнул его и протянул отцу Ансельму развернутую тряпицу, на которой лежал кинжал, найденный ими в подвалах оскверненной церкви. Перемена в аббате была молниеносной. Он весь подобрался, точно чуткий дикий зверь, и настороженно уставился на изъеденное ржавчиной лезвие.       — Клеймо на рукояти — оно мне знакомо, но... откуда у вас эта вещь? Где вы ее взяли?       — Сначала скажите нам, что это такое. Этот кинжал стоил жизни половине Ведьминого Яра и, скорее всего, уничтожил бы и остальных, если бы мы его не нашли.       Отец Ансельм помолчал, зябко потирая руки, потом глубоко вздохнул:       — На рукояти клинка стоит клеймо мастера. Частная кузня, расположенная на территории поместья Гарвиков. Молот мастера в ней впервые опустился на заготовку тогда же, когда был заложен первый камень Ревы. Клеймо затерто, — отец Ансельм провел тонкими иссушенными пальцами над темным лезвием, но касаться его не стал, — но по-прежнему различимо.       — Но ведь Гарвики основали этот город!       Юнхо и Минги ошеломленно переглянулись. Неужто демоном обзавелся кто-то из благородных? Возомнил себя вправе расплачиваться чужими жизнями за свои прихоти? Величайший грех — но доказать его еще надо суметь. На стороне древних родов всегда стоят репутация, власть и деньги. Тройная защита, способная уничтожить всякого, кто попытается ее преодолеть,       — Быть может, они захотели обрести больше влияния и территорий, чем у них имеется сейчас. Нынешний градоправитель давно уже колеблется на грани, отделяющей его от необратимого грехопадения. Если это он воспользовался кинжалом, чтобы вызвать демона, значит, грань преодолена, и обратного пути у него больше нет. Его душа отправится в Ад.       — Он наверняка понимает это лучше кого бы то ни было, и потому будет избегать смерти всеми возможными способами, в том числе, откупаясь чужими жизнями за свою.       — Ему не привыкать, — хмыкнул Минги.       Все трое замолчали, погрузившись в размышления. Отец Ансельм снова потянулся к кинжалу, но за мгновение до прикосновения отдернул руку, словно обжегшись. Он покачал головой и вздохнул.       — Что вы собираетесь с ним делать? Кинжал нужно уничтожить, в нем скопилось столько боли, что он будет распространять ее на всех, кто пробудет рядом слишком долго.       — Нам нужно отыскать хозяина этой вещи и поговорить с ним. Узнать, кто напитал клинок злом.       — Пожалуйста, помогите нам, — тихо попросил Юнхо. — Чтобы подобные кинжалы не стали находить по всей стране. Мой друг едва не погиб, сражаясь с одним демоном. А если их станет десять? Двадцать? Легион? Что если это лишь проба сил, и готовится что-то куда более страшное? Если есть возможность придушить змею в зародыше, мы должны ей воспользоваться. Разве не так?       — Хорошо, — отец Ансельм кивнул, без споров принимая правоту Юнхо. Тот незаметно выдохнул и дернул губами в намеке на улыбку, поймав одобрительный взгляд Минги. —Молодой Гарвик, как я уже сказал, погряз в грехе так сильно, что из него торчат разве что кончики его пальцев на вытянутой руке. Сегодня четверг — а по пятницам он отдыхает в самом дорогом борделе города, «Черной розе». Говорят, мерзости, которые там творятся, сравнимы с теми, что происходят в Аду. Церковь неоднократно пыталась уничтожить гнездо разврата, но у нас осталось слишком мало влияния в Реве. Светская власть, поддерживаемая деньгами и милостью градоправителя, давно уже затмила духовную. Церковь здесь это просто символ.       — Вы предлагаете нам отправиться... в бордель? — неверяще брякнул Юнхо и тут же покраснел до кончиков волос, закашлялся, из его глаз потекли слезы, и даже то, что он начал стучать себя кулаком в грудь, никак не помогло. Минги торопливо завернул кинжал обратно в тряпицу и принялся запихивать его в сумку, но завязки не поддавались, сверток застревал и едва не выпал из его откровенно трясущихся рук, и лишь вытащив из сумки половину ее содержимого, он сумел справиться с задачей. За его спиной Юнхо надсадно хрипел и тер глаза. Аббат смотрел на клириков с сочувствием, но никак не пытался облегчить их участь.       — У вас не так много времени, чтобы искать другую возможность для встречи. К тому же, вне стен борделя Гарвик всегда собран и начеку. Расслабившись и погрузившись в разврат, он может оказаться более уязвим, и это ваш шанс узнать все, что вам необходимо. Боюсь, вам придется туда пойти.       У клириков не нашлось что возразить. Когда они, наконец, сумели совладать с чувствами, в дверь снова постучали, и уже виденный ими послушник доложил, что поручения отца-настоятеля исполнены. Отец Ансельм поднялся и потер руки.              — Поешьте, смойте грязь и выспитесь хорошенько. Завтра с утра вы отправитесь к человеку, который поможет вам подобрать наряд, подходящий для вашей миссии. В вашем дорожном облике, не говоря уж про облачение святых братьев, вы просто не войдете в «Черную розу».       — Вы даже с этим нам поможете? — поразился Минги, и аббат снисходительно улыбнулся.       — В мирской жизни я любил карнавалы, а в вашем деле любая деталь может сыграть важную роль, — отец Ансельм вдруг посерьезнел и нахмурился. — Я должен был присматривать за Ревой, а в итоге прямо под моим носом градоправитель задумал якшаться с адскими тварями. Я чувствую свою вину за то, что позволил этому случиться. И за то, что вы собираетесь принять на себя первый, и, возможно, самый страшный удар — обличение преступника. Я буду молиться за вас, но также сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь делом. Так что не стесняйтесь, братья, – тень с лица аббата исчезла, снова сменившись лукавой ухмылкой. — Просите все, чего пожелаете.       Но клирики сами еще не знали, о чем просить. И потому Юнхо лишь решился уточнить:       — Человек, к которому вы нас отправите… Вы расскажете, кто он, или господин предпочитает хранить инкогнито?       — О нет, — отец Ансельм совершенно неприлично хохотнул. — Сонхва никогда не скрывает ни лица, ни имени. Он слишком много усилий вложил в то, чтобы ходить по улицам с высоко поднятой головой и не стесняться того, кто он есть. Но вот то, что мы с ним общаемся — наш маленький секрет. Я ведь могу рассчитывать на ваше молчание?       — Разумеется! — воскликнул Юнхо. Минги закивал, соглашаясь со словами друга. Никогда они не стремились разболтать кому-то чужие тайны. Раньше у Юнхо и вовсе не было секретов, которые тяготили бы его душу так сильно, что он захотел бы кому-то их раскрыть. Но стоило им покинуть стены монастыря, и на него тут же обрушились события, с которыми он не то, чтобы слишком умело справлялся. Юнхо задумался. Если посудить, они в пути всего лишь с седмицу — и за эту седмицу накопилось слишком много того, чем он не мог поделиться даже с Минги. Темнота в его душе, проявившая себя при виде отношений Павы и Ванко. Влечение к Минги, которое, кажется, лишь усиливалось с каждым днем. Согласие на колдовство, чтобы спасти жизнь друга. Юнхо вдруг осознал, что запутывается в секретах все сильнее, и на миг ощутил себя так, словно задыхается.       — Юнхо! Что-то случилось? — окликнули его, и Юнхо резко обернулся, пряча за спину руку, которой только что чуть не схватился за собственную шею в попытке стянуть невидимые путы.       — Нет! Нет. Все в порядке. Почему ты спрашиваешь? — Юнхо отвел взгляд от пристально смотрящего на него Минги.       — Ты побледнел и выглядел так, будто тебе плохо.       — Просто духота и усталость. Ничего такого, о чем стоило бы переживать.       Чтобы не дать Минги спросить его о чем-то еще, Юнхо шагнул вперед, опустился на одно колено и коснулся облачения аббата кончиками пальцев.       — Благословите, отче.       Минги пришлось проделать то же самое, но Юнхо все равно чувствовал его взгляд на себе, пока отец Ансельм читал над их головами благословление, поочередно опуская ладонь на их макушки.       — А теперь идите и отдыхайте, братья. Вас ждут нелегкие дни.

* * *

             Впервые за последние дни Юнхо спал крепко и без сновидений. Утром за ними пришли послушники, и после простого, но сытного завтрака Юнхо и Минги отправились к таинственному другу отца Ансельма.       Когда клирики выбрались из экипажа, Юнхо поймал взгляд случайного прохожего и удивленно вздернул брови. Мужчина был хорошо одет, гладко выбрит, нес в руках кожаный саквояж и в целом совсем не походил на какого-нибудь голодранца или бродягу. Но в его запавших глазах плескалась такая неприкрытая зависть и тоска, что Юнхо опешил. Он ответил недоуменным взглядом, но мужчина лишь фыркнул и отвернулся, а после заторопился пройти мимо. Юнхо проводил его взглядом и пожал плечами, а потом наклонился и прошептал на ухо Минги, восхищенно разглядывающему красивый двухэтажный дом, выкрашенный в густо-фиолетовый цвет:       — Интересно, что это за место?       Изящные колонны, увитые плющом с такими темными листьями, что казались почти черными, черный мрамор с серебряными прожилками в отделке перил и ступенек широкой лестницы, густо разросшиеся цветы всего двух оттенков — багрянца и пурпура — по обеим сторонам подъездной дорожки — все вместе производило бы гнетущее впечатление, если бы не изящная резьба на стенах, подоконниках и вокруг дверного проема. Решетки на окнах тоже были будто сплетены из кружева, отчего казалось, будто на глаза дома кокетливо надвинута вуаль. Да и в целом этот дом почему-то напомнил Юнхо женщину. Не слишком молодую, но эффектную, уверенную в себе и давно уже не обращающую внимание на то, что говорят за ее спиной. Возможно, отделкой занималась супруга господина Пак? Хотя ни накануне, ни сегодня отец Ансельм ничего не говорил о семье своего друга. Юнхо подумалось, что они, должно быть, очень необычные люди.       Вопрос Юнхо услышал подошедший слуга в черном бархатном камзоле. Его наряд выглядел в разы дороже простых дорожных курток и кожаных штанов, которые Юнхо с Минги, не сговариваясь, выбрали из кучи одежды, предложенной им в монастыре. Можно было ожидать от него чего угодно — презрения, насмешки, снисходительности или равнодушия, но приятный голос прозвучал вполне дружелюбно:       — Это «Сумрачная вуаль» — дом удовольствий господина Пак Сонхва, господа. Полагаю, вы — именно те гости, которых господин Пак велел мне встретить и проводить в гардеробную. У вас близится значимое событие, не так ли? Модистки господина Пак с радостью исполнят просьбу его давнего друга и помогут вам подобрать наряд.       — Дом удовольствий? — Юнхо не сразу понял, о чем говорит слуга, а когда осознал, медленно залился краской по самую макушку. Он нервно рассмеялся и повернулся к Минги, но тот неожиданно ответил ему безмятежным взглядом и двинулся вперед, за поджидающим их слугой.       — Бордель так бордель. Чему ты удивляешься, Юно, мы собираемся одеться для посещения борделя — что с того, что наряды нам подберут в другом подобном заведении? Они здесь лучше прочих знают, как мы должны выглядеть. Уж не нападут на нас с порога, не переживай.       — И откуда такая уверенность? — только и нашелся, что спросить Юнхо.       — У нас попросту не хватит денег даже на минуту внимания одной из здешних работниц, — рассмеялся Минги и махнул рукой, призывая Юнхо следовать за ним.       Юнхо глубоко вздохнул, еще раз окинул взглядом цветник и темно-фиолетовую резьбу на камне и мысленно развел руками. Похоже, другого выбора у него все равно не было.       Стоило клирикам переступить порог, как их окружила стайка щебечущих девиц, все как одна, темноволосые и черноглазые. Их то и дело трогали за волосы, руки, дергали за одежду, и Юнхо не удавалось даже толком осмотреться — словно стая бабочек или стрекоз окружила их с Минги, мельтеша и шурша платьями, точно крыльями. Юнхо не успел заметить, как они оказались перед двумя совершенно одинаковыми с виду дверьми, и девичья толпа разделилась на две группки. Одна увела за собой растерянного Минги направо, другая же втолкнула Юнхо в левую дверь и тут же рассыпалась по комнате, принявшись копаться в многочисленных сундуках, коробках и комодах. Юнхо никогда еще не видел столько красивой дорогой одежды в одном месте и поначалу ощутил себя словно во сне. Но удовольствие закончилось быстро. Потому что даже лазать по болотам и сражаться с демоном оказалось не так утомительно, как выбирать красивые бесполезные тряпки.       Юнхо повел плечами, несколько раз зажмурил и распахнул заново глаза. Ему было душно, очень хотелось выйти на свежий воздух, а еще лучше — вернуться в монастырь, к отцу Ансельму, и сказать, что из его затеи ничего не выйдет. Но он лишь стойко стискивал зубы и продолжал выбирать из предлагаемых ему нарядов те, в которых мог ступить хоть несколько шагов, не умирая при этом от стыда. Даже яркие улыбки крутящихся вокруг него девушек перестали его волновать. Юнхо неимоверно устал.       — Попробуйте еще вот это, — одна из модисток, та самая, что развела их с Минги по разным комнатам, и, пожалуй, единственная, кто смотрел на Юнхо с едва уловимым признаком сочувствия в глазах, протиснулась вперед и склонилась в полупоклоне, протягивая на вытянутых руках что-то черное, переливающееся густым багрянцем на свету и непозволительно роскошное. Одного беглого взгляда Юнхо было достаточно, чтобы понять: он такое не наденет никогда. Он взял с рук ободряюще улыбнувшейся девушки штаны, встряхнул их, с сомнением оттянул одну из широких лент, пробежался пальцами по алой строчке вышивки... Что-то мелькнуло в его голове, какая-то неожиданная мысль появилась и тут же скрылась за чередой сумбурных размышлений. Юнхо набросил на левую руку красную шелковую рубашку и приподнял атласный корсет. Такая вещица идеально подошла бы на узкую талию, сделав ее еще тоньше. На контрасте с крупными бедрами смотреться будет сногсшибательно. А если эти самые бедра еще станут маняще проглядывать сквозь разрезы штанов — такие широкие, что ткани оставалось не сильно больше, чем переплетенных кожаным шнурком пустот — устоять будет попросту невозможно.       — К этому наряду прекрасно подойдет алая помада, — заговорщицки подалась вперед модистка. — В начале вечера подчеркнет ваши красивые губы, а в конце добавит образу пикантности.       — А что изменится за вечер? — простодушно поднял глаза Юнхо, и девушка удивленно взмахнула ресницами:                                                                   — Речь о поцелуях, — проговорила она тоном, каким говорят о само собой разумеющихся вещах. — Чем чаще целуетесь, тем сильнее размазывается помада. И даже если отпечатки окажутся на голой коже, они все так же чудесно будут гармонировать с костюмом.       Юнхо, игнорируя вспыхнувшие кончики собственных ушей и предательский румянец, ползущий по шее, попробовал представить себя во всех этих... вещах. Но, как он ни старался, у него ничего не получилось. Зато перед внутренним взором вдруг медленно проявились чужие губы. Полные, мягкие, то капризно изогнутые, то улыбчивые, то плотно сжатые. Юнхо представил, как сам, лично, проводит по ним алой полосой, раскрашивая нежную плоть в сочный яркий цвет, а потом наклоняется и пробует ее на вкус...       Юнхо выронил все, что держал в руках, не удержался и сел на корточки, обхватив голову руками.       — Унесите это, — глухо попросил он. — Предложите моему другу — он должен быть где-то неподалеку, в соседней комнате, или куда его там утащили ваши подруги. Отдайте все это ему. Он будет куда лучше смотреться во всей этой похабщине.       — Но что же наденете вы? — растерялась модистка.       — Мод, выйди. И вы все. Я сам одену юношу, — вдруг раздался от двери глубокий спокойный голос. Очень сочный, полный интонаций и полутонов, не несущий в себе ни угрозы, ни прямого приказа. Но девушек словно ветром сдуло. Юнхо поднял усталые глаза на вошедшего мужчину и собрал остатки сил, чтобы подняться и поклониться, приветствуя его как положено.       — Господин Пак.       — Он самый — мужчина улыбнулся, сверкнув кончиками белоснежных, явно не знавших ни табака, ни кофе, ни плохой пищи зубов. — А ты, должно быть, Юнхо.       — Он самый, — отозвался в тон Юнхо и выпрямился. Он не сдвинулся с места, лишь вытянул руки по швам, ожидая дальнейших действий хозяина дома. И, конечно, не смог сдержаться от того, чтобы не рассмотреть его получше. Его слишком интересовало, как выглядит тот, кого отец Ансельм считает хорошим другом.       С первого же взгляда Юнхо понял, что ошибся в своих рассуждениях об облике дома. Никакая супруга не приложила к нему руку — если она вообще существовала. Господин Пак, и никто иной, был его создателем и хозяином. Юнхо отстраненно подумал, что никогда в жизни не встречал кого-то настолько прекрасного. Внешность господин Пак завораживала. Все, от поворота головы и широких плеч, от темных глаз, густо подведенных черной краской, уходящей в тонкие сложные узоры на висках, до по-женски мягких губ и хищного острого носа, приковывало к себе взгляд. Пак Сонхва не шел — плыл по комнате, ставя ногу в черном кожаном сапоге точно на пустые промежутки, едва заметные среди расставленных коробок и отброшенных вещиц. Порой что-то заинтересовывало Сонхва, и он подцеплял затянутыми в кружево длинными пальцами то пояс, то рубашку, то что-то, похожее на спутавшиеся кожаные ремни, придирчиво оглядывал находку и отбрасывал в сторону, когда понимал, что его задумке та не соответствует. Перья, украшающие корсаж, взблескивали изумрудом по черноте. Тихо шелестели тяжелые юбки, стекающие по бокам от узких штанов. Юнхо даже не сразу сообразил, что это именно юбки, а не полы длинного плаща. Осознав свою ошибку, он попытался было возмутиться такому непотребству… но не смог. Наряд слишком гармонично смотрелся на господине Пак, и Юнхо был уверен: никто другой, кроме него, не сумел бы носить его достойным образом.       Юнхо не сразу понял, что стал дышать медленнее и почти беззвучно. Будто пытался замереть и не привлекать внимание высокого статного существа, уверенно впечатывающего квадратные каблуки в дорогой паркет. Сонхва кружил вокруг него, с каждым разом приближаясь на шаг-два, отчего Юнхо стало казаться, словно господин Пак — хищник, а он сам — его добыча. Он шумно сглотнул, перекатился с мысков на пятки, скрестил руки на груди и попытался прервать гипнотизирующее кружение:       — Господин Пак, вы тратите на меня свое драгоценное время, и я польщен. Но есть ли необходимость в столь тщательном выборе наряда? Мы с моим другом могли бы просто одеться в слуг и разносить напитки…       — Слуги в «Вуали» славятся своей выучкой на всю страну, молодой человек, — отмахнулся Сонхва от его неуклюжих слов и снова потянул что-то текучее и гладкое на вид из открытой коробки. Приподнял уголок губ и повесил вещицу на руку, где уже находилось некоторое количество одежды. Юнхо не помнил, когда и где он ее взял, но на вид Пак Сонхва выбрал всего один наряд, и Юнхо не сдержал вздоха облегчения. По крайней мере, не придется опять часами мучиться с переодеванием. Да и не было у них запасных часов: время стремительно приближалось к вечеру.       — Так вот, о слугах, — вернулся господин Пак к оборванной на полуслове теме. — Ваша неловкость будет слишком очевидна, брат Юнхо. Я не готов ни ставить на кон репутацию своего заведения, ни подводить давнего друга, ни даже излишне рисковать вашими хорошенькими мордашками. Вы войдете туда как гости. Дальние родственники моей дальней родственницы, — выкрашенные в пурпур губы дрогнули в намеке на улыбку. — Разумеется, я не могу позволить вам выглядеть неподобающе. Примерьте это, — Сонхва остановился возле Юнхо и протянул ему выбранные вещи. Юнхо потянулся было за ними, но тут поверх его пальцев легла мужская рука – изящная, с маленькими костяшками и длинными пальцами. Тяжелая и горячая, как нагретый в огне камень.       — Когда будете одеваться, думайте не об успехе сегодняшней миссии, а о том, кому вы хотели бы понравиться. Тот юноша в соседней комнате… Минги, кажется? Я оценил выбранный вами образ. Внес лишь пару штрихов, чтобы картинка сложилась окончательно. Нарядитесь для него.       Сонхва медленно подмигнул и отступил, сложив руки на животе. Юнхо растерянно поглядел на ткани, поднял взгляд на хозяина дома и захлопал ресницами:       — Зачем мне наряжаться для Минги?       Сонхва прищурился и пару секунд смотрел на него, потом покачал головой и усмехнулся       — В таких вещах я не ошибаюсь. Но если вы еще не готовы признавать их правдивость — что ж, это ваш выбор и ваше право. Только прошу: не мучайте Минги. Он хороший парень, искренний, что редкость в наши дни. Если не собираетесь забрать его себе, скажите ему об этом прямо. Ему будет больно, но он смирится. Так будет честнее, чем водить его за нос и давать ложную надежду.       Юнхо не понимал, почему сердце в его груди вдруг принялось выбивать нервную дробь о грудную клетку. Точно хотело сказать ему что-то невероятно важное, нечто, что изменило бы всю его жизнь, если бы он сумел разобрать слова. Он нервно облизнулся и прихватил зубами нижнюю губу, почти целиком втянув ее в рот. Сонхва выгнул бровь, все так же с легкой улыбкой наблюдая смену эмоций на его лице. Юнхо осторожно попытался повторить в голове все то, что сказал ему только что Пак Сонхва, но слова ощущались горячими, жглись и кололись и никак не хотели раскрывать вложенный в них смысл.       — И все-таки вы ошиблись, господин Пак, — неуверенно пробормотал Юнхо. Сонхва разочарованно вздохнул, улыбка на мгновение пропала с его губ, но тут же вернулась обратно — лишь слегка холоднее, чем была.       — Примерьте то, что я выбрал, брат Юнхо. И на досуге подумайте о том, что я сказал.       Юнхо положил одежду на гору коробок, возвышающуюся справа от него, и потянулся к пуговицам на горле, но снова замер в нерешительности:       — А разве вы не…       — О! Мне следует отвернуться? Я думал, что вы, клирики, живете в общественных кельях и давно уже разучились стесняться оголяться перед другими людьми. В любом случае, вы ничем меня не удивите, брат Юнхо.       — И все же я был бы вам благодарен, — соскребя остатки мужества, почему-то робеющий под тяжелым взглядом темных глаз, Юнхо все же нашел в себе достаточно твердости, чтобы фраза не прозвучала умоляюще. Сонхва повел плечом, но отвернулся, и Юнхо тихонько выдохнул с облегчением.       — Вы позволите личный вопрос, господин?       — Хм? — Сонхва повернул голову так, что Юнхо оказался виден его профиль. — Что ж, спрашивайте. Но я оставляю за собой право не отвечать, если он окажется чересчур личным.       — Разумеется. Что связывает вас с отцом Ансельмом?       Сонхва рассмеялся, подняв лицо. Звук был обволакивающе-низким, и Юнхо подумал, что многие могли бы влюбиться в один только смех господина Пак, настолько чарующе он звучал.       — Ты решил, что отец Ансельм пользуется услугами моего дома развлечений? Он понравился тебе, верно? Он хороший человек и достойный слуга Единого Бога. Тебе не о чем переживать, брат Юнхо. Отца Ансельма вовсе не интересуют радости тела. Однажды он спас меня и подарил место, где я смог наконец-то ощутить себя в безопасности. В отличие от многих служителей Церкви, он искренне верит в то, что всё и все в этом мире имеют право на существование. Ну а все, что творится под крышей «Сумрачной вуали», происходит исключительно по доброй воле как работников, так и гостей.       Сонхва поправил перчатки и вздохнул.       — Признаться, в молодости Ансельм был очень привлекателен, и я думал, что у меня получится сломить его убежденность, но увы. Наша с ним природа оказалась слишком разной.       Пальцы Юнхо замерли на отполированных черных пуговицах.       — Вы же не… Вы что, хотели… соблазнить аббата?!       — Ну, тогда он еще не был аббатом. Всего лишь послушником, примерно твоих лет. А я был очень напуган, изранен и все, что имел — красивое личико и стройное тело. Поначалу я хотел так расплатиться за спасение, потом — отблагодарить, затем — разделить с ним чувства, что зародились в моей душе. Но он отвергал меня каждый раз, когда я к нему приходил, — Сонхва грустно усмехнулся, не замечая, что Юнхо застыл без движения и даже, кажется, перестал дышать. — Сейчас, спустя столько лет, я понимаю, что он поступил правильно. Возможно, именно благодаря его отказу мы до сих пор остались друзьями.       Юнхо встряхнул рукава и выпрямился, показывая, что готов. Ткани, еще мгновение назад ласкавшие тело нежными касаниями, теперь казались холодными и неприятно липли к коже. В его голове не укладывалось, как легко и непринужденно господин Пак, пусть и будучи хозяином публичного дома, признался в чувствах к мужчине. И это с ним дружит аббат? Этому человеку он вверил жизни пришедших к нему за помощью ему клириков? И что же, он принимает его вот таким? Не осуждает? Не пытается изменить?       — Что случилось, брат Юнхо? Ты побледнел, — Сонхва приблизился и коснулся подбородка Юнхо кончиками пальцев. Он был на полголовы ниже, но его присутствие рядом ощущалось даже чересчур явно: тяжелый флер туберозы и пудры для волос, жасминовое мыло, неуловимая нотка, присущая только ему — Сонхва занимал все пространство, не делая ни одного лишнего движения при этом. Роскошный мужчина, о котором наверняка мечтают сотни женщин, но о ком мечтает он сам?       — Вы сказали, что дружили с отцом Ансельмом, когда тот был юн. Но сейчас он почтенный старец, а вы по-прежнему молоды. Что это? Колдовство?       — Всего лишь моя природа. И здесь мы заходим на территорию, куда я пускать тебя не намерен, уж прости. Но я не демон и не нечисть — этих сведений тебе будет довольно.       — К сожалению, я не могу позволить себе задержаться и выяснить, правду вы говорите или лжете, – Юнхо прямо посмотрел в глаза Сонхва. — Но, когда я получу плащ экзорциста, я буду во имя всего святого надеяться, что мне не придется охотиться на вас.       Сонхва помолчал, так же внимательно разглядывая Юнхо в ответ. Потом приблизился и взял его за обе руки, повернув их ладонями вверх. Внимательно осмотрел каждую — Юнхо напрягся, но руки отнять не пытался, просто ждал. Затем господин Пак кивнул собственным мыслям и отпустил Юнхо, задумчиво потирая кончики пальцев друг об друга.       — У тебя занятная линия жизни. Обрывается в самом начале, а потом появляется вновь и уходит в бесконечность. Кажется, я видел что-то подобное давным-давно, но сейчас не вспомню. Подумаю об этом на досуге. Ну а пока — прими от меня это. Последняя деталь твоего облика.       Сонхва подал Юнхо небольшую коробочку. Юнхо откинул крышку и с удивлением уставился на серебряные когти.       — Что это?       — Твоим пальцам пойдет. Можешь после оставить их себе.       — Я не могу. И не должен.       — Это подарок. А от подарков отказываться неприлично. И продай их пожалуйста хотя бы через два города от Ревы. Мне будет неловко, если они вернутся ко мне слишком быстро.       Сонхва снова улыбнулся, потом отвернулся и пошел к выходу, все так же аккуратно ставя ногу. С его уходом комната осталась пустой и безмолвной, и только легкий аромат жасмина витал в воздухе. Юнхо подумал о том, что больше никогда не сможет вдохнуть этот запах без мыслей о господине Пак.       После его ухода модистки вернулись в комнату. Юнхо, все еще чувствующий горечь жасминовых духов на языке, поднял гудящую голову и прищурился, пытаясь высмотреть знакомое лицо среди толпы. Кажется, ее звали Мод — ту девушку, что проявила к нему сочувствие.       Лица других модисток, казалось, плыли в воздухе — их темная одежда сливалась с полумраком, Юнхо, уставший и растерянный, то и дело тер глаза, но от этого зрение мутилось только сильнее. Когда-то на субботней ярмарке он видел редких фарфоровых куколок: их лица были одинаково безразличными, выписанными тонкой кисточкой мастера, но, несмотря на детали, смотрелись как одно лицо, вдруг размноженное на много тел. Юнхо, сам не понимая почему, тогда очень испугался. Отголосок этого испуга проснулся в нем сейчас, поднялся комом по глотке, подкатил тошнотой, и Юнхо пришлось зажимать рот рукой и глубоко дышать, чтобы протолкнуть его обратно.       — Прошу, выпейте, — перед ним появился прозрачный, как слеза младенца, стакан. В нем подрагивала голубоватая жидкость, приятно пахнущая мятой.       — Это лекарство? — Юнхо всмотрелся воспаленными глазами в лицо служанки, подносящей ему напиток, и наконец-то почувствовал призрачную опору под ногами — подле него оказалась именно Мод.       — Успокоительное. В нем нет ни капли алкоголя, господин Пак уведомил нас о вашем сане, святой брат. Здесь только травы, капля молока и талая вода. Это лекарство очистит ваш ум и немного расслабит тело. Его готовят только в «Сумрачной вуали». Фамильный рецепт господина.       Девушка на мгновение опустила глаза, мягко улыбнувшись, и поднесла стакан ближе, поддерживая его под дно длинными пальцами с коротко обрезанными ногтями. Юнхо, поколебавшись, все же принял напиток. Первый же глоток прокатился по глотке освежающей прохладой, и шум в голове утих как по щелчку. Юнхо выпил все до капли. Тело наполнилось тяжестью, но не пугающей или некомфортной, а такой, что словно бы притянула его к земле и дала точку опоры неуклюжим заплетающимся ногам. Юнхо слизнул последние капли с губ и вернул стакан терпеливо ожидающей модистке.       — За рецепт этого чудодейственного снадобья врачи заплатили бы золотом по весу его обладателя.       — Ох, нет, что вы, — девушка засмеялась, снова занавесив глаза длинными ресницами. — Область его применения слишком... узка. Он не подойдет большинству людей. Но «Вуаль» славится своим гостеприимством, наши двери открыты для всех, кто хочет отдохнуть душой и телом, не причиняя при этом вреда нашим работникам без обоюдного желания. Поэтому и снадобья имеются для гостей с любой кровью. Даже такой, как ваша.       Юнхо застыл. Тепло, едва вернувшееся в кончики пальцев, снова отхлынуло, а сердце заполошно застучало в груди.       — Что вы обо мне знаете?       — Гораздо важнее, что вы знаете о себе. И хотите ли узнать больше?       Белолицые маски отодвинулись, зашептались, склоняясь друг к другу, тонко зазвенел, сталкиваясь, дорогой фарфор. Ветер пронесся по комнате, закружил ткани; приподнял черную вуаль, упавшую на безмятежно улыбающееся лицо. Тысячекрылый шорох рассыпался по стенам, стек на пол и собрался снова, в оглушительное облако, окутавшее обмякшее тело, а потом смолк, оставив после себя лишь тонкий звон в ушах. Между ключиц запекло, будто к коже прижали раскаленный металл. Он проплавил кости и провалился внутрь, пролетел пылающим солнцем, и когда Юнхо поднес руку к глазам, та светилась изнутри — светился он сам, как будто и впрямь проглотил светило, и теперь оно либо сожжет его внутренности, либо переплавит его кровь в чистое золото, отпирающее все двери.       — Кто вы? — хотел бы спросить Юнхо, но вместо звука из его открытого рта потек свет.       Последняя фарфоровая маска пошла трещинами и обратилась в пыль.