Разреши себе боль

«Прошлое, как и звезды, никуда не исчезает. Оно просто ждет, пока на него снова поднимут глаза».

Харпер все еще стояла у шкафа в своей старой комнате с письмом в руках. Пальцы чувствовали тонкую бумагу и она уже начала его открывать, но в этот момент в коридоре послышались шаги, а затем — стук в дверь. Харпер вздрогнула и быстрым, почти вороватым движением убрала письмо и фото под стопку постельного белья, разглаживая складки. — Войдите, — выдохнула она. Дверь приоткрылась с мягким скрипом старых петель. На пороге стояла Брук. В её руках были две бутылки пива, по стеклу которых медленно сползали прозрачные капли конденсата, оставляя влажные следы на её пальцах. — Поговорим? — тихо спросила она. В голосе Брук не было агрессии, только смиренная усталость. Харпер отступила назад, приглашая её внутрь: — Конечно, заходи. Они сели на кровать — то самое место, где когда-то две одинаковые девочки делили свои самые сокровенные тайны. Харпер села ближе к изголовью, поджав под себя ноги, словно пытаясь занять как можно меньше пространства в этом доме, который и так её отторгал. Брук опустилась на край, подобрав под себя одну ногу. Сначала они молчали. Слышно было только, как звякнули крышки и как первый глоток холодного напитка обжег горло. Харпер начала первой, глухо, будто оправдываясь: — Когда мне позвонил юрист, я сразу ему сказала, что откажусь от доли. Я приехала только потому что в завещании Эмбер было условие... я должна приехать сама на подписание. Ты что-то знаешь об этом? Зачем это? Брук медленно повертела бутылку в руках, изучая блики на стекле. — Мы не обсуждали это, но я догадывалась, что она может так сделать. — Почему? — Она всегда хотела, чтобы ты вернулась. Ей тебя не хватало, Харпер. Хоть она и не очень любила говорить об этом вслух. Эмбер часто вспоминала о вашем детстве. О тебе. Особенно в последние месяцы. Мы сотни раз пересматривали ваши старые фото, и... — Почему не позвонили мне раньше? — Харпер подняла взгляд прикусив губу, и в нем была такая неприкрытая мука, что Брук на секунду отвела глаза. — Я знаю, не имею права требовать объяснений, но… Почему? — Я предлагала и не раз. Однажды я даже тайком позвонила. Услышала твой голос на том конце — такой уверенный, свободный… и сбросила, — Брук глубоко вдохнула. — Эмбер не хотела, чтобы ты видела её такой. Чтобы ты запомнила её лицо, искаженное болью. Она хотела остаться в твоей памяти той, которую ты помнишь — сильной, несломленной. Помню, она так и сказала: «Все смотрят и видят во мне мертвеца». И тогда я поняла: пока хотя бы один человек в этом мире помнит её «той» — она живет. Она борется. Они долго молчали, каждая погрузившись в свои мысли. Тишина в комнате стала невыносимо тяжелой. — Ей было больно? Она страдала? — прошептала Харпер, а сама вся скукожилась, уронив голову на ладонь, которая с силой опиралась на колено. Брук покачала головой. — Последние четыре с половиной месяца она была на сильных обезболивающих, — шепчет женщина. — Физически она не чувствовала боли. — Какой-то кошмар, — выдохнула Харпер. Брук повернулась и замерла: она увидела, как на грубую ткань джинсов Харпер одна за другой падают тяжелые капли. Харпер плакала беззвучно, одни плечи слегка дергались. — Я ничего не знала... ничего не почувствовала. Как такое возможно, скажи? Харпер подняла на Брук взгляд. Её заплаканные глаза, этот печальный, раздавленный вид на мгновение выбили почву из-под ног Брук. Она словно провалилась на три года назад. Точно такое же лицо было у Эмбер в день, когда они узнали диагноз. Она произносила те же самые слова: «Почему я ничего не почувствовала? Как это возможно?». Тогда им сообщили, что рак уже давно живет внутри, захватывая территорию за территорией в своей беззвучной битве. Тогда им сказали: у неё есть пару лет. Тогда жизнь Брук, Эмбер и Касси в одночасье изменилась. Брук, словно в бреду, движимая каким-то инстинктом, привычкой или ностальгической необходимостью, потянулась к лицу Харпер. Её пальцы коснулись щеки — кожа под ними была горячей и влажной. Она бережно вытерла слезу, поглаживая скулу. — Мы справимся. Вместе, — шепнула она. Харпер замерла. Тепло ладони Брук на её лице было пугающе настоящим, даже болезненным в своей нежности. До неё не сразу дошло, что происходит, и тогда она сама накрыла ладонь Брук своей рукой, ощущая шероховатость её кожи. — Эй, — шепнула она, медленно поглаживая пальцы Брук. — Ты в порядке? Брук часто проморгалась, словно выныривая из омута памяти. Она резко дернула руку, отстраняясь, и торопливо извинилась. Женщина порывисто встала, замирая у самой двери. — Мы можем поговорить о документах завтра? Я… Мне… — Не нужно ничего говорить, — Харпер попыталась улыбнуться одними губами. — Я не спешу. Завтра так завтра. — Спасибо, — Брук медленно открыла дверь, а затем повернулась. — Ужин в семь. — О, я могу съездить в город перекусить, чтобы не мешать... — Не говори ерунды. Ты часть этой семьи, — Брук произнесла это так просто и буднично, что Харпер на секунду забыла, как дышать. Весь её защитный сарказм рассыпался в прах. — Пусть и возвращение в неё не такое радостное. Брук улыбается ей пару секунд, а затем выходит и закрывает дверь, оставляя Харпер наедине со своими мыслями.

***

Перед тем, как спуститься на ужин, Харпер принимает душ, чтобы хоть как-то смыть последние дни с себя, и надевает свежую одежду, в этот раз свою. Выбрала из гардероба самое неброское: простая рубашка темно-зеленого цвета и классические брюки. В своей сумке она нашла ключи от машины и, обув местные сапоги, пошла к ней. Она забрала из багажника чемодан, который так и не распаковала с приезда. Там была теплая одежда, которую она развесила на плечики, и пару подарков, которые каким-то мистическим образом оказались в её чемодане. Скорее, это было привычкой — публичная жизнь обязывает быть щедрой. Выбрав самые подходящие по её мнению для Брук и Касси, она все же спустилась вниз. На кухне пахло домом. Густой аромат запеченной буженины, терпкий розмарин, сладость клюквы и запах разваристого молодого картофеля. Этот букет заставил Харпер невольно улыбнуться — впервые за долгое время по-настоящему. Она аккуратно поставила небольшие коробочки на стол возле тарелок и подошла ближе к Брук. — Тебе нужна помощь? — Нет, все готово, — Брук облизнула пальцы, нарезая дымящееся мясо, и Харпер поймала себя на том, что завороженно следит за этим простым, живым движением. — Садись на любое место. — Скажи лучше, куда мне сесть. Я не хочу… провоцировать девочку, заняв место её матери. Брук поворачивается и замирает на мгновение, словно хочет что-то сказать, но не успевает — слышатся шаги Касси. — Слева, тарелка без узоров, — шепчет Брук и продолжает нарезку. — Спасибо, — почти беззвучно, одними губами благодарит Харпер. Девочка вошла и молча села. Злоба в её глазах поутихла — встреча у левады и смена одежды на Харпер сработали как негласное перемирие. — Это что? — Касси ткнула пальцем в нарядную коробку. Брук и Касси одновременно посмотрели на Харпер. Та сглотнула, чувствуя, как во рту пересохло. Ей никогда не было так сложно презентовать свой бренд. — Это… то, чем я занимаюсь. Я подумала, хоть как-то отблагодарить вас за то, что разрешили остаться и… Мы с вашей мамой, с Эмбер, очень любили космос. Болтали о звездах, следили за ними с крыши сарая, там возле старого коровника. Эмбер всегда знала больше меня о созвездиях. Уж не знаю откуда, — женщина усмехнулась. — Но меня так увлекали её рассказы, все эти вселенные и тайны, — она осеклась, заметив, как внимательно на неё смотрят. — В общем, я не могла это выбросить из головы. Поэтому… можно? Харпер подошла к Касси и, дождавшись едва заметного кивка, открыла коробочку. — Этот аромат — один из первых. Самый популярный среди молодых девушек, — она вытащила небольшой флакончик с гравировкой — «Кассиопея». — Наше любимое созвездие. Оно на небе выглядит как буква W, и мы с Эмбер решили, что это про нас. Словно две галочки, одинаковые, держатся друг за друга и образуют целое созвездие. Забавно, конечно, — она улыбается и передает флакон девочке. — Первые ноты груши и фиалки, потом жасмин, но не слишком сладкий, и капелька белого мускуса. Тебе должен подойти. Легкий, нежный и хрупкий. В комнате стоит тишина. Брук разглядывает свою коробочку, украдкой посматривая на Касси, которая переводит взгляд с Харпер на флакон и обратно. — Ты — Харпер Вульф? — произносит наконец Касси. — Да, тут так и написано, — женщина вертит в руках коробку со своим тесненным именем. Касси внезапно вскочила и пулей бросилась наверх. — Я что-то сделала не так? — испуганно шепнула Харпер. Брук лишь мягко улыбнулась, откидываясь на спинку стула. Спустя минуту послышались бегущие шаги по лестнице, и в кухню с горящими глазами влетает Касси. — Это мне подарила мама! — она выставляет перед Харпер два флакона. Её ароматов. — Это пару лет назад, — указывает на «Андромеду», — а это последние, в этом году, — тычет в «Орион». — Эти она обещала, но… — Не успела, — закончила за неё Харпер. У неё закружилась голова. Она смотрела на свои собственные духи на этом старом деревянном столе. — Откуда? Мы не поставляем ароматы сюда, а значит… — Эмбер ездила в Нью-Йорк. На твои презентации тоже, — вставила пояснения Брук. Заметив ошеломленные взгляды обеих блондинок, она добавила: — Не смотрите так на меня. У Эмбер были свои секреты. Поверьте, она не во все посвящала даже меня. — Господи. Касси... — Харпер вдруг озарило. Весь мир сузился до этого имени. — Кассиопея, — прошептала девочка. — Кассиопея, — повторила Харпер, и время словно остановилось. Брук улыбалась — как-то грустно-счастливо. Она видела, как этот момент прошивает их обеих невидимой нитью. Она видит, как Харпер это необходимо. Кажется, им всем. — Так, — немного подождав, выдохнув, Брук встает и нарушает магию момента, — Давайте поужинаем? Они приступают к еде, Харпер хвалит вкус мяса, а Брук почти кокетливо заправляет за ухо непослушные пряди. Говорят об Эмбер, о звездах и ароматах. И на мгновение кажется, что раны потихоньку затягиваются. Но только один человек за столом знает, что впереди точно еще одно разбитое сердце, а может и два, и от этого знания, она нервно сжимает стакан с лимонной водой.