Haebang

Учитывая, что ещё неделю назад он был девственником, Чан с трудом мог поверить, что стал участником оргии. Буквальной оргии. То есть, секса с несколькими людьми одновременно. Не просто тройничок, и даже не четверничок. Настоящей, честной оргии. И Чану это нравилось. Даже очень. Он никогда бы не подумал, что станет таким, никогда бы не подумал, что захочет спать с таким количеством людей вообще, тем более со всеми сразу. Но теперь у него было — пусть и временно — семь прекрасных мужчин, которых он хотел, которых любил и которые тоже хотели его. Это было безумие. Невероятное безумие. В тот момент, хотя он и понимал, что это лишь временно, Чан был уверен, что постарается взять от этой ситуации всё возможное. Кто бы не захотел извлечь максимум из такой ситуации? Это было похоже на сон: каждый день — словно вихрь страсти и вспышки нежности, подхватывающие Чана и уносящие его куда-то вверх, где он будто парит в невесомости. Час сразу после оргии был одним из лучших в жизни Чана. Когда все кончили — Минхо и Сынмин в их руки, Чан и Хёнджин на свои животы, Джисон и Феликс внутри них, Чанбин внутри Джисона, Чонин в рот Хёнджина, о боже мой — они ещё какое-то время лежали, просто отдыхая, сбившись в тёплую, уютную кучу; пальцы Хёнджина всё ещё переплетались с пальцами Чана — сплошной клубок нежных, тихих слов, лениво блуждающих рук и тяжёлого дыхания. — Ладно, — сказал Минхо, когда все немного пришли в себя. — Пора привести себя в порядок. — Не хочу, — пробормотал Хёнджин, уткнувшись носом в живот Чонина. — И это говоришь ты? — усмехнулся Сынмин. — Тебе ведь даже ничего делать не пришлось. — Я хочу так лежать вечно, — надулся Хёнджин. — Не хочу, чтобы что-то менялось. — То есть ты хочешь вечно оставаться вот таким? — с сомнением уточнил Чанбин, и Хёнджин просто кивнул. — Ага, — сказал он, мягко смыкая губы на последнем звуке. Чан тихо хихикнул, но сразу притих, когда поймал на себе тёплый, почти нежный взгляд Чанбина — такой, что у него перехватило дыхание. На мгновение показалось, будто тот хочет что-то сказать, но слова так и не прозвучали. — Я схожу за полотенцами, — сказал Сынмин, поднимаясь с кровати и потягиваясь. — Сейчас вернусь. — Там ещё остались закуски? — спросил Минхо, указывая на встроенные шкафы по другую сторону кровати. Их было много — целая стена полок и ящиков: одни приоткрыты, с разными вещами внутри, другие закрыты, скрывая содержимое. Чанбин соскользнул с края кровати, открыл один из ящиков и вскоре вернулся с теми же шоколадными батончиками, которыми Минхо и Джисон угощали Чана накануне. Чан рассеянно подумал, что их, наверное, заказывают сразу большими партиями — скорее всего, это Сынмин с его предусмотрительностью. Почему-то эта мысль показалась ему тёплой и даже милой. Сынмин вернулся из ванной как раз в тот момент, когда Чанбин кормил маленькими кусочками шоколада Чана и Хёнджина, Минхо заботился о Джисоне, а Чонин, устроившись по-турецки чуть в стороне, с удовольствием ел свой. — Давайте приведём вас в порядок, — сказал Сынмин Чану, передавая Минхо и Чанбину по влажной салфетке. — Можно? Его рука с салфеткой зависла над животом Чана. Тот кивнул, тихо мыча, пока шоколад таял у него на языке — он был действительно вкусным. Салфетка была ни слишком холодной, ни слишком тёплой, и Чан спокойно позволял Сынмину вытирать липкие следы с его кожи. Но всё же тихо запротестовал, когда Сынмин поднял ногу, проведя салфеткой между ягодицами, чтобы вытереть то, что капало из его прохода. — Эй, это… фу, — простонал Чан, пытаясь оттолкнуть его руку. Чанбин обернулся на них и рассмеялся. — Чан, — сказал он сквозь смех, — ты бы предпочёл оставить всё как есть?.. — Фу! — воскликнул Чан, его уши вспыхнули от смущения. — Нет! Просто это… неловко, — добавил он, закрывая лицо руками. — Уверен, что так и есть, — мягко сказал Сынмин, — но мне правда хочется позаботиться о тебе, если ты позволишь. Он на мгновение замолчал, чуть наклонив голову в ожидании ответа, и Чан со вздохом сдался. Если Сынмину станет легче от того, что он может о нём позаботиться, то, конечно, Чан не станет ему мешать. На самом деле, больше всего всем заправляли Минхо, Чанбин и Сынмин, но Чану казалось, что здесь каждый заботится друг о друге. Особенно Сынмин — он явно старался дать Чану понять, что это взаимно, что Чан помогает ему не меньше, чем он Чану. И в этом была своя логика: почему забота после всего должна быть нужна только кому-то одному? Поэтому Чан позволял им приводить себя в порядок, укутывать в одеяла, кормить и подносить бутылки к губам, послушно делая глотки даже тогда, когда ему не особенно хотелось сладкого напитка. Но Чонин выглядел таким довольным, когда Чан принимал угощение, что вкус уже не имел особого значения. На этот раз — в отличие от того, что было раньше — Чан был достаточно в сознании, чтобы замечать, как именно они помогают друг другу прийти в себя. Они задавали ему простые вопросы, сначала предлагая два варианта ответа, потом три, потом больше — постепенно возвращая ему ощущение контроля. И вместе с этим окружали теплом: тихими словами поддержки, прикосновениями, лёгкими поцелуями — всегда спрашивая разрешения. — Хочешь массаж? — предложил в какой-то момент Чанбин, когда Чан уже устроился у Минхо на коленях, дремля под его мягкие прикосновения и спокойный голос. — Мм… да, — сонно отозвался Чан. Минхо передал его Чанбину, и тот аккуратно уложил Чана на живот. Хёнджин уже успел побывать под его руками и теперь тихо спал рядом. Его ровное дыхание было едва слышно — но достаточно, чтобы Чан почувствовал, как внутри разливается тёплое, спокойное чувство. Вскоре руки Чанбина нашли его спину, распределяя тонкий слой приятно пахнущего масла, чтобы пальцы легче скользили по коже. Чан тихо замурлыкал от удовольствия, когда Чанбин начал разминать напряжённые мышцы, и улыбнулся в подушку, когда тот стал болтать с остальными, обсуждая происходящее и шутя обо всём подряд. — Мне понравилось, когда… ну, ты и так знаешь, что мне это нравится, но я просто хочу сказать… — начал Чонин, растягивая слова, словно они текли медленно и лениво, тягуче, как мёд. — Давай уже, говори, — поддразнил Джисон. — Да, — добавил Минхо. — Если Джисон может признаться в своих странных вкусах, то и ты справишься. Чонин фыркнул, а Чанбин громко рассмеялся, на секунду замерев, прежде чем снова продолжить мягко водить руками по спине Чана. — Хён, — заскулил Джисон, — мы и так знаем, что я странный, но обязательно было говорить это при Чане? Чан тихо рассмеялся, уткнувшись лицом в подушку, и Чанбин мягко провёл рукой по его спине, чувствуя, как она подрагивает от смеха. — Я не это имел в виду, — сказал Чонин, всё ещё смеясь. — Я хотел сказать, что мне понравилось, когда… ну… когда… Он замолчал, что-то бормоча себе под нос. — Ты сможешь, — мягко сказал Минхо, необычно нежным голосом. — Мы просто хотим понять, что делает тебе хорошо. — Я знаю, — ответил Чонин, подтягивая колени к груди и пряча лицо в руках. — Просто сложно говорить это вслух. — Я понимаю, — сказал Минхо. — Не спеши. Чан слегка приоткрыл один глаз, наблюдая за ними. Конечно, он знал, что они добры друг к другу — они ведь любят друг друга, иначе и быть не может. Но было что-то особенно притягательное в том, как они осторожно, шаг за шагом, помогают друг другу раскрыться, не переходя границы, а бережно их ощупывая. — Мне понравилось, что Сынмин-хён… то есть, — он бросил взгляд на Чана, — что Сынмин сказал, когда я кончил. Чонин замолчал, не вдаваясь в подробности. — И что это было? — мягко спросил Чанбин. Сынмин тоже молчал, ожидая, пока Чонин сам выскажется. — Э-э, — сказал Чонин, кончики его ушей покраснели, румянец уже стекал по щекам. — Он сказал обо мне что-то неприятное. — Что именно? — спросил Минхо. — Например, э-э… что я… что я кончил слишком быстро. — А, — сказал Чанбин. — Сынминни смеялся над тобой за то, что ты кончил за две минуты, как подросток? — Чонин издал звук, что-то среднее между одобрительным мурлыканьем и жалобным стоном. — Ой, смотри, — сказал Минхо, и в его голосе снова промелькнула нотка его доминантности. — Он снова возбудился, просто от мысли об этом. Иди сюда, Йенни, позволь мне позаботиться о тебе. — И вот так, нотка власти исчезла, слова Минхо снова стали мягкими и нежными. Чан повернул голову в другую сторону, чтобы посмотреть, как Чонин подошёл к Минхо, сел ему на колени и лениво обнял его за шею. Минхо нежно поцеловал его в щёку, затем обхватил пальцами член Чонина, медленно и осторожно поглаживая его. — Ммм, — промурлыкал Чонин, — ах, это так… так приятно. — Его голова безвольно опустилась на плечо Минхо, а взгляд так и застыл, прикованный к его руке на своем члене. — Да? — сказал Минхо, слегка улыбаясь. — Хорошо. Ты такой милый, такой прекрасный. Мне нравится доставлять тебе удовольствие. — Он снова поцеловал Чонина — прямо в линию волос, — и Чонин улыбнулся, даже когда его губы приоткрылись в тихом, сладком стоне. Пока Минхо медленно доводил Чонина до оргазма, Чанбин тихо объяснял, что Чонин обычно немного стесняется, и что связь и выброс эндорфинов от обычного секса обычно заставляют его чувствовать себя намного лучше. Чан подумал, что это очень логично, и пошутил, что хотел бы того же, если бы только мог так же быстро возбуждаться. Вскоре Чонин кончил с тихим стоном, поцеловав Минхо в губы и тихонько поскуливая ему в рот, пока Минхо доводил его до грани чрезмерной чувствительности — и не позволял переступить за неё. Всё это время Чанбин продолжал массировать ноющие мышцы Чана, развязывая каждый узелок, оставляя его совершенно расслабленным и удовлетворенным. Это было прекрасно. /// К сожалению, это чувство не продлилось долго. Пузырь Чана лопнул, его спокойствие рассыпалось на тысячи осколков в ту самую секунду, когда он случайно подслушал разговор Хёнджина и Чонина. Теперь вместо тепла и умиротворения внутри у него словно чёрная дыра, поглощающая всё хорошее и оставляющая после себя лишь тревожную пустоту. Чан спотыкаясь возвращается в свою комнату и тяжело опускается на кровать. Волосы всё ещё мокрые, вода стекает по шее, и он вздрагивает от каждой капли. Сердце колотится — наполовину от шока, наполовину от усилий сдержать слёзы. Он прикусывает губу, но это не помогает, только причиняет боль. Руки дрожат, и именно это вдруг даёт ему понять, что с ним происходит. — Чёрт… — шепчет он, чувствуя, как рыдание подступает к горлу. Ему казалось, он уже давно перерос это состояние. Он знает: лучше двигаться, что-то делать, не позволять панике захватить его полностью. Но сейчас он не может заставить себя даже пошевелиться. Чан прижимает ладони к глазам, и первая слеза скатывается по запястью. Руки трясутся, упираясь в лоб. Кем он вообще себя возомнил, влезая в чужие отношения? Он может всё разрушить. Он тихо плачет, изо всех сил пытаясь отогнать мысли, но они кажутся слишком логичными, чтобы их игнорировать. Он умеет справляться с тревогой, с навязчивыми мыслями, с привычкой накручивать себя. У него давно не было панических атак. Но сейчас это не кажется чем-то иррациональным. Когда он приехал сюда, их отношения казались прочными, нерушимыми — а теперь, спустя всего несколько дней, в них будто появились трещины. И, Боже, как же он хочет быть с ними. Но ещё больше он хочет, чтобы они были счастливы. Если для этого нужно исчезнуть, выйти из этой истории — значит, он так и сделает. Но… он ведь всего лишь человек. У него осталось всего два дня здесь. И, чёрт возьми, это у него настоящие проблемы — это он влюблён в семерых, которые никогда не смогут ответить ему тем же. Это он вернётся потом в пустую квартиру. Может, стоит позволить себе эти последние сорок восемь часов иллюзии счастья. Может, ему это нужнее. Чан судорожно выдыхает. Как же это эгоистично. Рисковать чужими отношениями ради пары дней хрупкого тепла. Это неправильно. И всё же он не может окончательно отказаться от этой мысли. Стук в дверь заставляет его вздрогнуть. — Эй, Чан? — это Чанбин. В его голосе слышится напряжение, несмотря на попытку говорить легко. Похоже, он всё слышал. — Чёрт, — шепчет Чан, поспешно вытирая лицо. Он уверен, что выглядит ужасно. — Чан? Можно войти? — голос Чанбина становится настойчивее. — Эм… — Чан прочищает горло, потому что голос звучит хрипло. — Эм, нет? — пытается он, скрещивая пальцы. — Ладно, — говорит Чанбин, но в его голосе слышится неуверенность. Половицы тихо скрипят, когда он переминается с ноги на ногу — звук напряжённый, почти ломкий, совсем как состояние самого Чана. — Ты… что происходит? Может, ты… отходишь? — Отхожу? — переспрашивает Чан, на секунду не понимая. А потом до него доходит. — А, ты про… про спад после всего? Нет, нет, это не оно, — уверенно говорит он. Повисает пауза. Чан надеется, что Чанбин поверит ему и уйдёт. И одновременно — что останется. — Ладно… — медленно тянет Чанбин. — Ты уверен? — Угу, — коротко отвечает Чан, слишком напряжённо. Секунда тишины. — Просто… — начинает Чанбин, и Чан мысленно стонет, уткнувшись лбом в ладонь. — Я не хочу говорить за тебя, но я отвечаю за безопасность, и мне кажется, что тебе может быть плохо. — Это не из-за этого, — резко перебивает Чан. — Это… это вообще не связано. — Тогда с чем? — спокойно спрашивает Чанбин. В его голосе нет давления, но Чан всё равно чувствует, как внутри поднимается раздражение. — Ни с чем, — отвечает он, уже громче, чем стоило бы. Чанбин молчит, просто стоит за дверью, и с каждой секундой Чану становится всё хуже. — Да чёрт возьми! — выпаливает он. — Я тебе не бойфренд, почему тебе вообще есть до меня дело?! Тишина падает тяжёлым грузом. Чан морщится от собственных слов. — Чан, — твёрдо говорит Чанбин, — я зайду. — Не— — начинает Чан, но ручка двери уже поворачивается. Чанбин появляется в проёме. Он не заходит сразу, остаётся у порога, смотрит с тревогой. И, несмотря на весь хаос внутри, у Чана предательски сжимается сердце от этой осторожности. — Прости, — говорит Чанбин, и это звучит искренне. — Я не хочу лезть, правда. Просто я волнуюсь… ну, то есть… это важно. Чан молчит, только шмыгает носом. — И… — продолжает Чанбин ровно, — похоже, тебе сейчас очень тяжело. Ты выглядишь так, будто тебе плохо. — Это не так, — упрямо говорит Чан. — Даже если не так, — мягко отвечает Чанбин, — я не хочу, чтобы ты оставался один в таком состоянии. Можно я посижу с тобой? Чан хмурится, ничего не говорит. Голова всё ещё кружится, руки дрожат. Он знает, что должен отказать, держать дистанцию… но слова не приходят. — Можно? — тихо повторяет Чанбин. Чан всхлипывает. — Ладно, — сдаётся он. И вот Чанбин уже рядом, на кровати, дверь за ним закрыта. — Хочешь обняться? — спокойно спрашивает он. Чан очень хочет. Он выдыхает и кивает. Руки Чанбина обнимают его крепко, надёжно. — Прости, — снова говорит он. — Мы не подумали… в смысле, мы не поняли, что тебе может быть недостаточно поддержки. — Хватило, — почти отчаянно отвечает Чан. — Этого было недостаточно, — говорит Чанбин с окончательной мягкой уверенностью. Чан болезненно хочет объяснить, что это не их вина. Но не может найти слов, не вывернув наружу всё своё слабое, жалкое сердце. Поэтому он просто позволяет Чанбину держать себя, чувствуя, как внутри ноет от мысли о той вине, которую он, возможно, на них навешивает. — Ты заслуживаешь лучшего, — тихо добавляет Чанбин. И у Чана будто что-то рвётся внутри. Он не заслуживает лучшего. Он вообще не заслуживает этого. Если бы Чанбин только увидел те тёмные, липкие мысли, что крутятся у него в голове, он бы не захотел даже касаться его. Был бы отвращён, потрясён, разозлён — на то, как Чан эгоистично себя ведёт, на то, что смеет ставить собственное счастье выше их общего благополучия. Из горла Чана вырывается резкий, рваный звук — почти как треск стекла. Чанбин сразу же реагирует: рука скользит по его волосам, мягко успокаивая, и тихий шёпот у уха возвращает Чана в реальность. И тогда прорывается всё. Слёзы текут свободно, без сдерживания. Чан плачет по-настоящему, до конца. Чанбин молчит, только продолжает держать его, иногда подсовывая салфетки или воду. Он плачет до тех пор, пока не остаётся ничего, кроме тихого, выгоревшего эха мыслей, повторяющихся всё слабее и слабее — как старая заезженная пластинка. Постепенно дыхание выравнивается, сердце замедляется, и комната перестаёт кружиться. Но ответа у Чана всё равно нет. Он всё так же застрял между желанием убежать и желанием остаться рядом с этими людьми как можно дольше. — Тебе лучше? — тихо спрашивает Чанбин. — Да, — слабо отвечает Чан. И это правда — тепло чужих рук и тяжесть чужого присутствия на его плече временно зашивают дыру внутри. — Хорошо, — говорит Чанбин, перебирая его волосы. — Не люблю, когда ты так расстраиваешься. Ты же не просто клиент, знаешь? — он мягко улыбается. — Ты наш друг. У Чана внутри всё снова падает, но он глотает это чувство и отвечает улыбкой. — Вы мои друзья тоже, — говорит он. Горечь этого почти физическая. — Ты голоден? — спрашивает Чанбин. — Мы заказываем китайскую еду. Я как раз хотел спросить, что ты хочешь. — А… — выдыхает Чан. Отлично. Он ещё и задерживает их ужин. Чанбин достаёт меню. — Они вам его принесли? — тихо смеётся Чан. — Неа, — пожимает плечами Чанбин. — Мы даже не в зоне доставки, но у нас договор. — Договор? — Чан смеётся сквозь слёзы. — Мы же растущие ребята. Нельзя жить только на готовке Минхо и «Пицце Папе», — усмехается Чанбин. Чан кивает, вспоминая ту ночь с пиццей — будто это было в другой жизни. Он выбирает несколько блюд и возвращает меню. — Уверен? — спрашивает Чанбин у двери. Чан кивает. — Тогда увидимся позже, — говорит он. — Увидимся. Когда шаги Чанбина исчезают на лестнице, Чан хватает подушку, прижимает её к лицу и кричит в неё — глухо, отчаянно, но так, чтобы никто не услышал. /// Чан держится за ужином. Он держится, когда приходит и видит, как все радуются ему. Он держится, когда начинается борьба за место рядом с ним. Он даже держится, когда Феликс настойчиво просит его кормить его с рук — тёплые губы и язык мягко обхватывают пальцы, и тихий довольный звук вырывается у Феликса, когда он берёт кусочек еды. Со временем Чан даже начинает расслабляться — находит в себе силы отодвинуть всё случившееся на второй план, хотя бы на время. Он смеётся, когда Хёнджин заставляет его откусить целую пельмешку с супом; сок брызжет через стол и попадает Чонину в лицо, когда тот кусает слишком резко. Чонин вздрагивает, смеётся, а потом визжит, когда Джисон берёт его лицо в ладони и проводит языком по щеке. — Фу! Отвратительно! — хихикает Чонин, не в силах остановиться. — Не веди себя так, Джисон, — стонет Минхо, но уголок его губ дёргается в улыбке. — Ты же знаешь, что тебе это нравится, — самодовольно говорит Джисон. — Боже, помоги мне… нравится, — вздыхает Минхо, качая головой. И в этот момент Чан снова вспоминает: они любят друг друга. А его — нет. И настроение резко падает, как будто его кто-то выдернул из тёплой воды. Он вздыхает. Кто бы мог подумать, что любовь может так болеть? Чан — точно нет. Он никогда не был по-настоящему влюблён, даже не был толком «заинтересован». Он всегда думал, что это должно быть что-то светлое, лёгкое, как праздник — а не спутанный клубок боли, сомнений и слишком сильных чувств. Чана вырывает из мыслей, когда Феликс слегка толкает его локтем и показывает ему вопросительный взгляд и маленький жест «всё нормально?». Чан кивает: я в порядке. Он выпрямляется, стараясь не тревожить никого. Улыбка Феликса в ответ кажется солнечной. И Чану кажется, что она может его обжечь. Он встряхивается и возвращается к разговору. Они обсуждают день рождения мамы Сынмина. — Я просто не знаю, что ей подарить, — жалуется Чонин, разглядывая еду на палочках. Чан моргает. Честно говоря, он теряется — его мысли слишком далеко. И вдруг он с удивлением осознаёт, что… никогда не задумывался о том, что эти семеро действительно настолько близки с семьями друг друга. — А, Чан, — говорит Сынмин, — ты, наверное, не знал, что они все так близки с моей семьёй. Чан моргает снова. — А… да, — отвечает он, всё ещё растерянный. — У нас, как ты знаешь, не у всех есть родители, — лениво добавляет Минхо. — Так что те, что есть, вынуждены «работать сверхурочно», любя нас всех. Мы хотя бы можем отвечать тем же — подарками, вниманием. В груди у Чана что-то болезненно сжимается. Ему одновременно жаль тех, у кого нет родителей, и тепло от того, с какой лёгкостью Минхо говорит о любви. И ещё — неприятно, остро, завистливо тянет от того, какую семью они сумели создать друг для друга. И где-то глубоко внутри поднимается тихое, горькое чувство злости — на тех, кто когда-то ушёл. Он не знает всех причин, не может судить, но мысль простая и болезненная: если бы у него была такая любовь, он бы держался за неё изо всех сил. — Это… здорово, — говорит Чан, слишком осторожно. — Вы часто с ними видитесь? И сразу же жалеет, что задал этот вопрос. — Да, всё время, — говорит Чанбин. — Родители Сынмина и мои тоже. Минхо только для них готовит куда вкуснее, чем для нас, — добавляет он с лёгкой обидой. — Я же как-то должен завоёвывать их сердца, — отвечает Минхо, а Сынмин смеётся. — Замолчи, — говорит он. — Ты знаешь, что они тебя любят. — Любят, — признаёт Минхо, — но не так сильно, как Чонина. Он складывает руки на груди с нарочитой обидой. — Чонин и я знаем друг друга с детства, — объясняет Сынмин. — Думаю, мои родители любят его даже больше, чем меня. — И правильно делают, — кивает Чонин. — Я — само очарование. Все смеются, кто-то треплет Чонина по волосам, кто-то хлопает по плечу — и тот смущается, несмотря на всю браваду. — Ты и есть, — мягко признаёт Сынмин с глуповато-тёплой улыбкой и целует его в щёку. Чонин тут же тает, прижимаясь к нему. — Вы вместе с подросткового возраста? — спрашивает Чан, цепляясь за тему, которая не так сильно ранит. — Угу, — просто отвечает Сынмин. — Он — лучшее, что со мной случалось. У Чана внутри снова болезненно сжимается. Он уже устал от этого. От того, что любое их слово будто попадает точно в самые уязвимые места. — Так… как всё это…— пришло к этому? — думает Чан, не зная, как это сформулировать. — Как такие хорошие мальчики превратились в гедонистических, жаждущих удовольствий шлюх? — шутит Джисон. — Хороший вопрос. Даже отличный. Я бы хотел обвинить Минхо… — И я бы с удовольствием взял на себя эту заслугу, — вмешивается Минхо, его рука находит затылок Джисона и злобно сжимает его, — но я не могу. Когда я встретил Йенни, он уже был маленькой шлюшкой, — дразнит он, бросая на Чонина мрачно-одобрительный взгляд. Слава богу, думает Чан, благодарный за смену тона. Он предпочтет их игривый флирт всем тонкостям их идеальной, но несовершенной жизни. — Значит, вы всегда были полиаморны? — с любопытством спрашивает Чан, разглядывая двух возлюбленных детства. — Ну что ж, — одновременно говорят Сынмин и Чонин, затем переглядываются и смеются. — Это была не столько полиамория, — говорит Сынмин, — сколько открытые отношения. В то время мы были убеждены, что нам никогда не понадобится никто другой — в романтическом плане. — Но я прирожденная шлюха, — иронично замечает Чонин, вызывая смешок у Чана. — Я хотел всего того же, чего хочу сейчас: бондажа, доминирования… — И я не очень-то был готов к этому вызову, — перебивает Сынмин. — Если можешь поверить, — говорит Чонин, ухмыляясь. Чан едва ли может. Он не может представить Сынмина, который не был бы уверенным в себе, самодостаточным Доминантом. — Поэтому я ходил по клубам и все такое, чтобы получить то, что мне было нужно. — И меня это устраивало, — честно говорит Сынмин, — потому что я знал, что его сердце принадлежит мне. — Они обмениваются нежными взглядами, и сердце Чана снова замирает. — Дело в том, что наш Сынмин — полный неудачник и зануда, — говорит Чонин, мудро кивая. Остальные тоже кивают. Чан недоверчиво смеется. — Как так? — спрашивает он. — Я изучал это, — говорит Сынмин. — Секс. Я читал книги. — И поэтому ты так хорош в этом? — недоверчиво спрашивает Чан. — Спасибо, — усмехается Сынмин, и Чан краснеет. — Но нет. Я был ужасен. — Это было ужасно, — говорит Чонин. — Я никогда в жизни так сильно не кринжевал, и с тех пор тоже. Но он продолжал пытаться. — Он смотрит на Сынмина, его проницательные глаза смягчаются нежностью. — Да, — говорит Сынмин, делая паузу для пущего эффекта. — И я продолжал быть ужасным. Все смеются. — Тогда когда ты стал так хорош? — не задумываясь спрашивает Чан. — Спасибо, — снова говорит Сынмин, поглаживая Чана по руке, чем вызывает у всех смех. Чан снова краснеет. — Всё встало на свои места в один прекрасный день. Я учился и учился, пытаясь быть хорошим для Йенни… — А он был просто… как по учебнику, — говорит Чонин, — «такой деревянный. Поэтому я сказал ему, что ничего не получится — в сексуальном плане, но, очевидно, мы родственные души, и… — Я разозлился, — говорит Сынмин, осмеливаясь выглядеть раскаявшимся, даже несмотря на то, что Чонин безумно улыбается рядом с ним. — Я вышел из себя, сказал ему, что… что я сказал, дорогой? — Ты собирался заставить меня полюбить это, — произносит Чонин со счастливым вздохом. — Это был самый горячий момент в моей жизни. — Уверен, что всё было не так уж и хорошо, — пожимает плечами Сынмин. — Я всё ещё понятия не имел, что делаю… — Но это было так естественно, — вставляет Чонин, его глаза сияют. — Так реально, так первобытно… — В общем, — перебивает его Сынмин с нежной улыбкой, — я всё ещё был в полном беспорядке, поэтому сказал Чонину, что ему следует продолжать ходить в клуб хотя бы какое-то время, пока мы всё уладим… — И именно там я встретил Минхо, — заканчивает Чонин. То, как они вместе рассказывают эту историю, заканчивая мысли друг друга, заставляет что-то внутри Чана таять, как масло. — Потом всё пошло к черту, ​​— говорит Сынмин с ухмылкой. — Оу? — удивленно спрашивает Чан. Он думал, что с этого момента всё пошло довольно гладко. Ему не терпится узнать, чем всё закончилось. — Если ты не против, я спрошу… — Я влюбился в Минхо, — говорит Чонин, пожимая плечами. — И я никогда с ним не встречался, — добавляет Сынмин. — Верно, — говорит Чан. — Я понимаю, почему это может быть тяжело. — Тяжело? — смеется Сынмин. — Это один из способов выразить это. — Нам повезло, что у нас уже были, так сказать, открытые отношения, — легкомысленно говорит Чонин, — иначе мы бы, наверное, расстались. Чан наблюдает за различными реакциями на это замечание. Сынмин, как и Чонин, похоже, совершенно равнодушен, и Минхо ведет себя примерно так же. Джисон выглядит более или менее равнодушным — хотя, возможно, это просто маска, — в то время как улыбка Чанбина слегка исчезает, а Феликс и Хёнджин заметно морщатся. Чан не знает, что чувствовать. Часть его содрогается при мысли о расставании Сынмина и Чонина — Бог знает, поликула была бы неполной без них, и, судя по всему, ее могло и вовсе не существовать. Зная, как много они значат друг для друга, как важны они в жизни друг друга, Чан понимает, почему некоторые участники отреагировали так бурно. Другая его часть, более тёмная, завистливая, была совершенно равнодушна. Да и почему? Расставание ничего бы для него не изменило — у него всё равно не было бы шансов ни с одним из них. На самом деле, этот злобный голосок в голове Чана подсказывал, что если бы они расстались, Чану вообще не пришлось бы с ними встречаться. Он бы не влюбился в них и не стал бы пытаться готовиться к разбитому сердцу. — В общем, — говорит Сынмин, беря Хёнджина за руку, — у нас была ужасная ссора… — И отличный секс, — похотливо добавляет Чонин. — И я в итоге пошёл с Чонином в клуб, чтобы встретиться с Минхо. Мы вместе ходили туда, и, прежде чем я успел что-либо понять, — говорит он, притворно раздражённо, — я тоже влюбился в этого ублюдка! — Он пытается казаться веселым, но его улыбка слишком уж нежная, чтобы убедительно сыграть эту роль. Краем глаза Чан замечает такую ​​же ухмылку Минхо — самодовольную, но в то же время мучительно влюблённую. — Значит, всё получилось? — спрашивает Чан, подняв брови. — Подожди! — восклицает Чонин. — Просто подожди. Это ещё не всё. — Он буквально дрожит от желания рассказать эту историю. — После всего этого… — Он делает драматическую паузу, балансируя на грани между милым и безумным. — Минхо не ответил нам взаимностью! — У Чана от удивления отвисла челюсть. Чонин улыбается слишком широко, в восторге от неожиданного поворота сюжета. — И нам тоже, — вставляет Феликс. — Откуда ты знаешь? — спрашивает Хёнджин. — Это было примерно за два с половиной года до того, как ты с ним познакомился! — Я просто знаю, — говорит Феликс, презрительно морщась. — Ну, он их не любил, — говорит Хёнджин Чану, — поэтому им пришлось… — Подожди, — перебивает Чан. — Минхо, — говорит он, поворачиваясь к мужчине. — Они тебе нравились? — Наступает пауза, и Чан замирает, ожидая ответа Минхо. — Черт его знает, — говорит он с ухмылкой. — Всё, что я знал, это то, что они уже были друг у друга. Меня воспитывали в моногамии — эта чушь долгое время меня подводила. — И это правда, — говорит Джисон, поднимая руку в жесте «согласен». — То же самое, — добавляет Чанбин. — Так что даже если бы мне и нравился кто-то из них — подчёркиваю, если бы, — настаивает Минхо, обвиняюще указывая пальцем на Феликса, — я бы, чёрт возьми, всё равно этого не хотел. Чан не уверен, просто ли это его мечты, но в тот момент он действительно отождествляет себя с Минхо. Ну, с тем Минхо из прошлого. Судя по всему, у Минхо был тот же кризис, что и сейчас — они уже вместе; как они вообще могли хотеть меня? Он старается не разжечь в себе пламя надежды, но Чан чувствует себя так, словно он сделан из тонкой бумаги, а они бросают спички. — Расскажи ему, как вы сошлись, — взволнованно говорит Джисон, и любопытство Чана, против его воли, пробуждается. — Ну, — говорит Минхо, — как ты можешь себе представить, я их ужасно боялся. Но я не мог удержаться от того, чтобы видеться с ними — каждый раз, когда они звонили, я был там. Это было действительно жалко. — Думаю, это мило, — вздыхает Феликс. — Только потому, что то же самое произошло между тобой и Хёнджином, — говорит Джисон. — Это было совсем не так! — возмущенно восклицает Феликс. — Мы с Хёнджином… — Ты прав, — смеется Джисон. — Вы с Хёнджином были гораздо жалче. — Эй! — надувает губы Хёнджин. — Он прав, детка, — говорит Чанбин, обнимая Хёнджина за плечи. Хёнджин фыркает, но пропускает это мимо ушей. Чан снова и снова говорил, что не хочет слишком вмешиваться, но, черт возьми, он давно переступил эту черту. Он решил, что должен услышать всю эту историю до конца, прежде чем уйти. — В любом случае, — говорит Минхо, — ты никогда не догадаешься, какой грандиозный романтический жест они совершили, чтобы завоевать мое сердце. — О боже, — говорит Сынмин, закрывая лицо руками. Кончики его ушей ярко-красные. — Я думаю, это мило, — искренне говорит Чанбин, кладя руку на плечо Сынмина, и остальные кивают в знак согласия. Сынмин лишь хмыкает. — Что? — смеется Чан. — Они написали тебе любовное стихотворение или что-то в этом роде? — Нет, — серьезно говорит Чонин. — Хуже. Намного, намного хуже. — Ты был не так уж далек от истины, Чан, — задумчиво замечает Минхо, постукивая пальцем по губе. — О, ради бога, — стонет Сынмин, поднимая голову, чтобы Чан мог увидеть его розовые щеки. — Просто скажи ему. Покончи уже с этим. Он отводит взгляд, пряча лицо от ищущего взгляда Чана, и Чонин делает то же самое. — Хорошо, — говорит Минхо, глубоко вздыхая. — Они написали мне песню. — Его заячьи зубы сверкают, когда он улыбается, и сердце Чана ужасно сжимается в груди. — Кажется, ты мне нравишься, — поет Хёнджин, прежде чем Чонин шлепает его по руке, показывая универсальный жест «заткнись, или я тебя убью». — Это… так… — запинается Чан, — Это так мило. — Боже, нет, — говорит Чонин. — Это было ужасно. — Но это сработало, не так ли? — замечает Феликс. — Полагаю, так и есть, — признаёт Чонин, глядя на Минхо с такой мягкой, почти болезненной нежностью, что Чану кажется — его будто разорвали надвое, прямо через грудь. Ему конец. /// Поздно ночью Чан остаётся один в комнате, лениво ковыряясь в телефоне. Он бездумно листает соцсети, пока стук в дверь не выдёргивает его из полудрёмы. — Привет, — говорит Чан, прочищая горло. — Привет, Чан, — отвечает Сынмин, мягко улыбаясь, заглядывая в комнату. — Можно войти? — Конечно, — тихо говорит Чан, стараясь не поддаться умилению от его растрёпанных волос и одинаковой пижамы. Сынмин заходит и закрывает дверь за собой, держа в руках что-то знакомое. — Это…? — Ага! — Сынмин широко улыбается. — Время анкетирования, детка! Чан невольно смеётся. — Думаю, у тебя память о сегодняшнем дне лучше, чем у меня, — говорит он. — Я тогда был… не совсем в себе. Он неловко усмехается. — Я вообще-то хотел спросить про твоё время с Хёнджином, — говорит Сынмин. И Чан чувствует, как на долю секунды напрягается всем телом — прежде чем вспоминает, что Хёнджина здесь нет, и не нужно ничего “сверять”. Он даёт общий, аккуратный пересказ, обходя острые моменты и тщательно выбирая слова. Скрещивает пальцы под одеялом. К счастью, Сынмин не давит, и они спокойно проходят вопросы один за другим. Под конец Чан зевает, прикрывая рот ладонью. — Прости, — бормочет он, вытирая слезящиеся глаза. — Нет, это я виноват, — искренне говорит Сынмин. — Не хотел тебя утомить. — Нет, нет, — сонно отмахивается Чан. — Мне нравятся твои анкеты… я… люблю… — он осекается и тут же морщится от собственной оговорки. — В смысле, мне они нравятся, — быстро исправляется он. Слишком быстро. Сынмин смотрит на него чуть иначе. Чан мысленно ругает себя. Они заканчивают анкету, умываются и готовятся ко сну, но в воздухе остаётся что-то плотное, недосказанное. Сынмин задумчив, и Чану кажется, что он слишком много себе надумал — что Сынмин уже что-то понял. Но, несмотря на это, он засыпает спокойно — в тёплых объятиях Сынмина. /// Когда Чан просыпается на следующее утро, Сынмин наблюдает за ним. Он приподнялся на локте и смотрит на Чана сверху вниз. Чан смотрит на него сонным взглядом, не совсем проснувшись и не до конца понимая, что происходит. — Мин? — бормочет он, голос дрожит от сна. — Я хочу тебя, — говорит Сынмин, и внезапно Чан просыпается. — Д-да? — выдыхает он, глаза широко раскрыты от шока. — Да, — говорит Сынмин. — Можно я тебя возьму? — Его взгляд темнеет, в нём проступает жадное, присваивающее желание. О, черт. Чан снова и снова говорил себе, что отступит, но… Боже. Он всего лишь мужчина. Он кивает. — Отлично, — легкомысленно говорит Сынмин. — Как? — Как…? — повторяет Чан, смущенный. — Как я могу тебя взять? — уточняет Сынмин. — Можно я тебя поцелую? Потрогаю? Растяну пальцами? Займусь с тобой сексом? — Чан застыл в ошеломленном молчании, его разум переполнялся всевозможными вариантами, которые перечислял Сынмин. Сынмин снова смотрит вниз, чтобы встретиться взглядом с Чаном, его взгляд направлен прямо в глаза. — Можно я тебя возьму? — Возьми меня, — шепчет Чан. — Можно? — повторяет Сынмин. У Чана нет ни единого шанса сказать «нет». — Д-да, — говорит он. — Да? — бормочет Сынмин. — Я могу получить твое тело? — Он проводит пальцем по руке Чана, от этого ощущения его пробирает дрожь. Член Чана дергается, быстро наливаясь. — Да, — выдыхает Чан, теперь уже тише. — А разум? — спрашивает Сынмин, приподнимая бровь. Это задевает слишком близко, почти болезненно, и Чан напрягается. Конечно, если бы Сынмин говорил всерьёз, Чан отдал бы ему всё — тело, разум, душу. Он бы отдал ему себя целиком. Но Сынмин ведь не это имеет в виду, не по-настоящему, и это болезненно отзывается внутри. И всё же, как бы ни грыз его этот намёк, Чан не может сейчас сказать «нет». Это выдало бы его с головой. — Да, — говорит он, стиснув зубы, как только слова слетают с его губ. — Как мило, — легкомысленно говорит Сынмин, словно Чан только что не пообещал отдать всё своё существо. Чан тяжело вздыхает, сжимая челюсти. Он только что проснулся, всё ещё находится в этом сверхчувствительном состоянии на грани сна, и что-то в поведении Сынмина раздражает его. Как будто тот издевается над ним, насмехается над его чувствами. В венах Чана разливается тёмное, жгучее ощущение, какой-то боевой инстинкт заставляет его хотеть схватить, разорвать и рвать. — Но разве ты не хочешь меня? — внезапно спрашивает Сынмин. Его взгляд пристально и пристально разглядывает тело Чана, едва прикрытое тонкой простынёй. В голове Чана что-то замирает. — Я… что? — спрашивает он. — Разве ты не хочешь владеть мной? — спрашивает Сынмин, и это бьет Чана прямо в живот. — Что? — — бормочет Чан, но мысли его уже ускользают куда-то в сторону, перебирая навязчивые образы обладания, власти и присвоения. — Разве ты не хочешь, чтобы я был твоим? — спрашивает Сынмин, на его губах играет легкая улыбка. Чан действительно хочет, чтобы Сынмин был его — конечно, хочет. И он хочет погрузиться в эту фантазию, но невозможность этого гложет его. Сынмин никогда — никогда — не будет по-настоящему его. И Сынмин прекрасно это понимает, судя по всему. Эта ухмылка, которую он почти демонстрирует, заставляет кожу Чана покалывать. Кто такой Сынмин, чтобы манить его этой мечтой, чтобы потом отнять ее, как только их время вместе закончится? — Ты не можешь быть моим, — резко говорит Чан. Сынмин бросает на него взгляд, который тот не может расшифровать, но который растекается по его коже, словно мед. — Я мог бы, — Сынмин пожимает плечами. — Если бы ты достаточно постарался. Чан приходит в ярость. — Что это значит? — резко спрашивает он, поднимаясь, пока не оказывается в полусидячем положении, инстинкт подсказывает ему занять более выгодную позицию. — Что ты имеешь в виду? — спокойно спрашивает Сынмин. Слишком спокойно. — Ты меня не хочешь? — Он наклоняет голову набок, длинная линия его шеи заставляет челюсть Чана сжаться. — Нет… — говорит Чан, но это ложь, и они оба это знают. Сынмин бросает на него взгляд, приподняв одну бровь. Это бесит. — Ну да, — говорит Чан, — но… — Тогда возьми меня, — говорит Сынмин, все еще лежа совершенно неподвижно и спокойно. Это прямое приглашение, и это именно то, что нужно Чану, чтобы подтолкнуть его к действию. — Хорошо, — — цедит он сквозь зубы и резко подаётся вперёд, нависая над Сынмином, опираясь на предплечья, чтобы сократить между ними расстояние. Затем он колеблется. — Можно я… Сынмин хватает Чана за затылок и притягивает их друг к другу в страстном поцелуе. Их рты скользят друг по другу, влажные и горячие, зубы впиваются в губы, и Чан тихо стонет. — Вот так, — тихо говорит Сынмин, отстраняясь, чтобы посмотреть на Чана, и почему ему кажется, что он всё ещё контролирует ситуацию? Чан ощетинивается, прижимаясь к нему, чтобы снова сомкнуть их губы, их зубы неловко соприкасаются. Язык Чана прижимается к губам Сынмина, проникая внутрь и жадно облизывая заднюю часть его зубов. Затем Сынмин стонет, и это похоже на победу. Чан прижимает бедро к бедру Сынмина, безжалостно втирая себя в его член, отчаянно пытаясь вызвать у него хоть какую-то реакцию, вывести его из себя. Сынмин тихонько мурлычет, приподнимая бедра навстречу. Это неправильно, — думает Чан. — Он должен просто откинуться назад и принимать то, что я ему даю. Руки Чана находят бедра Сынмина, прижимая их к кровати, кончики пальцев впиваются так сильно, что оставляют синяки, и он кусает Сынмина за губы. — Ого, полегче, тигр, — усмехается Сынмин, и тьма внутри Чана жестоко сжимается, когда он прижимает бедро к Сынмину. — Не смей меня поучать, — говорит он, слова звучат низко в его груди. В этот миг что-то меняется — словно сам воздух между ними сдвигается и становится плотнее. Член Чана пульсирует. — Что это было? — Сынмин холодно говорит, беря голову Чана в свои руки, отталкивая его, даже когда тот пытается подойти ближе, чтобы целовать, лизать, кусать и брать. — Что ты мне сказал? — Я сказал, — отвечает Чан, в его голосе явно слышится вызов, — не смей. Поучать меня. Черт возьми. На секунду в комнате воцаряется тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Чана. — Я думал мне послышалось, — говорит Сынмин низким голосом. Он задумчиво бормочет, не отрывая глаз от лица Чана. — Я думаю, — говорит он, медленно подбирая слова, — что кого-то нужно поставить на место. — Что? — смеётся Чан. — Меня нужно поставить на место? Думаю, ты всё неправильно понял. — Он продолжает смеяться, звуки его веселья постепенно затихают, пока Сынмин просто смотрит. — Что? — спрашивает Чан. — Ты ничего не скажешь? Проходит пауза. — Не думаю, что мне стоит, — говорит Сынмин. — Ложись на спину. — Его голос спокоен, собран и источает авторитет. Что-то внутри Чана сжимается. — Ха, — слабо говорит Чан. — Ты не можешь мне указывать… — Я сказал, — рычит Сынмин, его большой палец скользит по шее Чана, надавливая на яремную вену, — ложись, блядь, на спину. Он толкает, и Чан ложится. Он не хотел этого, но Сынмин застает его врасплох, выбивая его из колеи, пока тот не оказывается на спине, их положения меняются местами. — Что за хрень? — выплевывает Чан. Он все еще возбужден, и Сынмин не помогает, извиваясь сверху на Чане и соблазнительно перекатывая их тазы. — Вот, — самодовольно говорит Сынмин, сжимая бицепсы Чана и прижимая его к матрасу. — Разве так не лучше? — Чан собирается пожаловаться, но тут Сынмин особенно сильно прижимается к нему, и протесты затихают на языке Чана, сменяясь тихим стоном. — Так я и думал, — говорит Сынмин. Затем он снова целует Чана, и это заметно другое ощущение. На этот раз Сынмин неумолим, язык и зубы борются, чтобы удержать Чана. Чан стонет, а затем отталкивает Сынмина от себя. — Не пойми меня неправильно… — начинает Чан, готовый наброситься на Сынмина, но его тут же перебивают. — Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул или нет? — мрачно спрашивает Сынмин, и мозг Чана отключается. Дело в том, что ему нужно спорить. Это должен быть какой-то первобытный инстинкт, который вцепился в него когтями. Чану нужно контролировать ситуацию, нужно победить в этой борьбе, нужно утвердить своё превосходство над Сынмином. Но в то же время… Чан хочет, чтобы его трахнули. Он хочет, чтобы Сынмин был сверху, рядом, внутри него. В его голове сталкиваются противоречивые импульсы, но сразу становится ясно, какой из них победит. — Ну? — нетерпеливо спрашивает Сынмин. — Ты хочешь спорить или хочешь трахаться? Чан кусает внутреннюю сторону щеки. — Черт, — шепчет он, закрыв глаза, потому что смотреть на Сынмина сейчас было бы слишком. — Я хочу… я хочу трахаться. — Тогда будь хорошим мальчиком и перестань сопротивляться, — говорит Сынмин, не совсем любезно. — Ты позволишь мне снять с тебя штаны? Чан вздыхает и кивает, и вскоре он оказывается совершенно голым, его пижамные штаны отброшены куда-то в сторону и забыты. Прежде чем он успевает что-либо понять, Сынмин уже прижимает свои смазанные пальцы к его входу. Чан шипит от их холодной влажности, извиваясь. — Эй, эй, — упрекает Сынмин, словно Чан испуганное животное. — Успокойся. Не сопротивляйся мне. — Чан краснеет, фантазия о том, как его удерживают и заставляют подчиниться — быть добычей Сынмина — захватывает его. — Всё. Без предупреждения палец Сынмина скользит внутрь Чана, и тот вскрикивает от неожиданности. Это не больно, но это шок. — Черт, — выплюнул Чан, раздражение вернулось. — Небольшое предупреждение имело бы место… — Ты выдержишь, — сказал Сынмин, его темные глаза следили за лицом Чана, когда тот хмурился и извивался. — Я знаю, что ты выдержишь. — Его палец с невероятной точностью нащупал простату Чана, и Чан ахнул, его член дернулся о живот. — Видишь? Видишь, как это хорошо, когда ты позволяешь мне тебя трахать? Чан ничего не сказал, слишком отвлеченный удовольствием, чтобы придумать подходящий саркастический ответ. Умелые пальцы Сынмина двигались внутри него, создавая устойчивую, нарастающую волну удовольствия. Через несколько минут второй палец Сынмина снова вошел, без предупреждения. — Черт, — выдохнул Чан, шокированный, но не обиженный, как в прошлый раз. Он хотел пожаловаться, но Сынмин трахал его как надо, знал, как играть на его теле, как на инструменте. Чан тихонько стонет, выгибая спину, пока Сынмин крепко поглаживает его простату. — Шшш, — успокаивает Сынмин, свободной рукой касаясь основания шеи Чана, ключиц, едва заметно намекая на удушающий захват. Член Чана вздрагивает, капелька предсеменной жидкости стекает по стволу, и он теряет равновесие под Сынмином. — Вот так, — нежно шепчет Сынмин, — впусти меня. Третий палец едва заставляет Чана вздрогнуть, скользя внутрь как раз в тот момент, когда он начинает этого желать, смягчая жгучее отчаяние внутри него. Вскоре — и довольно неловко — Чан начинает хотеть большего, начинает желать члена Сынмина внутри себя, их тела движутся вместе, инстинктивно и прекрасно. — Нгх, — стонет Чан, дергаясь и ерзая под руками Сынмина. — Я хочу тебя, — говорит он, — хочу, чтобы ты меня трахнул. — Красивые слова, — недоуменно замечает Сынмин, — но есть кое-что, что я хочу услышать, прежде чем дам тебе то, что тебе нужно. Что-то ещё, что он хочет услышать? Чан смотрит на него смущённо и нетерпеливо. Он хочет, чтобы Сынмин уже трахнул его, хочет, чтобы Сынмин владел им… О. Чан сглатывает. — Я твой, — шепчет он, краснея от смущения. Сынмин одобрительно мурлычет. — Скажи это ещё раз, — говорит Сынмин, с садистским удовольствием перебирая пальцами внутри Чана. — Я твой, — говорит Чан, нащупывая плечи Сынмина, впиваясь ногтями в отчаянии. Он смотрит вниз, и Сынмин вытаскивает свой стоячий член из пижамных штанов. У Чана слюна наворачивается во рту. — Громче, — приказывает Сынмин. — Громче. Все должны знать, кому ты принадлежишь. — Я твой, — стонет Чан, когда Сынмин вытаскивает пальцы и прижимает головку своего члена ко входу Чана. — Я твой, я твой, — бормочет он, безуспешно пытаясь заставить Сынмина войти, взять его, уже заявить на него свои права. — Я твой, — громко стонет он, обезумев от желания, — Я принадлежу тебе! Сынмин резко входит в него, и Чан стонет, пальцы перебирают простыни, а ноги раздвигаются, чтобы впустить Сынмина, дать ему полный доступ. — Верно, — хрипит Сынмин, начиная медленно — слишком медленно — трахать Чана. — Ты мой, не так ли? — бормочет он. — Да, — говорит Чан, его пятки обхватывают заднюю часть бедер Сынмина, подталкивая его двигаться быстрее, сильнее. — Я твой, Сынмин, я… ах! — Сынмин даёт ему то, чего он хочет, трахая его всё сильнее и быстрее с каждой секундой, пока не начинает яростно долбить Чана в задницу. Чан чувствует, что сходит с ума от этого. Он не может сдержать стоны, всхлипывания и крики, которые смешиваются с гортанными стонами и рычанием Сынмина. По чистому инстинкту Чан проводит руками по спине Сынмина, а затем поднимает их вверх. Под его топом пальцы касаются голой кожи. Сынмин меняет угол, попадая прямо в простату Чана, и Чан стонет, ногти впиваются так сильно, что рвут кожу. — Черт, — рычит Сынмин, его рука ползет вверх, пока почти — почти — не обхватывает шею Чана. Именно там, где он хочет. Одна рука Чана находит руку Сынмина, пытаясь переместить ее, обхватить его горло, но тут Сынмин рычит, вырываясь из слабой хватки и хватая Чана за запястье. Он прижимает его к кровати, трахая Чана сильнее и одновременно ругая его. — Веди себя хорошо, — рычит Сынмин, и Чан ничего не может сделать, кроме как кивнуть, запрокидывая голову назад, пока его трахают почти до смерти. — А-а, я близок, — стонет Чан, чувство нарастает внутри него, как приливная волна, огромная и неудержимая. — Кому ты принадлежишь? — спрашивает Сынмин, крепко сжимая запястье Чана. — Кому ты принадлежишь? — Тебе, — выдыхает Чан, кончая без прикосновений, изливая между ними обжигающее наслаждение. Без какой-либо стимуляции члена, ощущение становится глубже, грубее, поднимаясь из самых глубин его души. — Черт, — шепчет он, — черт, я твой, я… Сынмин не останавливается, не дает Чану ни минуты, чтобы прийти в себя, просто продолжает брать и брать, трахая Чана до гиперчувствительности, а затем и до абсурда. Внутри Чана происходит взрыв наслаждения и боли, достаточно горячий, чтобы обжечь, и достаточно сладкий, чтобы он никогда не хотел, чтобы это заканчивалось. — Мой. — Глаза Чана начинают наливаться слезами, как только Сынмин это говорит. — Я так хорошо тебя наполню, и ты позволишь мне. — Теперь он тяжело дышит, пот выступает на его волосах, когда он входит в Чана. — Мгм, — Чан рассеянно кивает. — Потому что я твой. — Ты мой, — шепчет Сынмин, его темп замедляется. — Ты мой, ты… Он погружается в Чана, стонет, изливаясь глубоко внутри него. Всё тело Чана пульсирует от удовольствия, экстаз настолько силён, что это почти как второй оргазм. Он чувствует каждое движение Сынмина, когда тот подёргивается, переживая остаточные толчки оргазма, и Чан знает, что Сынмин чувствует, как тот сжимается вокруг него, судорожно сокращаясь от чрезмерной стимуляции. Вскоре Сынмин вынимает свой член — после нескольких последних, ленивых толчков, от которых у Чана сжимаются пальцы ног, — и прижимает Чана к себе, нежно целуя его шею, обнимая его. Как раз когда Чан думает, что всё кончено, пальцы Сынмина снова находят его анус, собирая вытекающую сперму и заталкивая её обратно. — Ч-чёрт возьми, — стонет Чан, впиваясь пальцами в простыни. — Чёрт, Сынмин, ты сумасшедший, — бормочет он. — Хочешь, чтобы я остановился? — спрашивает Сынмин с улыбкой. — Нет, — стонет Чан, качая головой, и Сынмин усмехается. Когда Чан окончательно вымотался, Сынмин осторожно переворачивает его на спину, опираясь на локоть, чтобы смотреть на Чана сверху вниз, словно в зеркальном отражении того момента, когда Чан впервые проснулся этим утром. — Ты такой идеальный… — шепчет Сынмин, убирая влажные от пота волосы с лица Чана. — Я бы хотел… оставить тебя нам навсегда. Чан замирает. Оставить тебя навсегда. Он бы списал это на оговорку, на безумие момента — если бы не то, как Сынмин внезапно обрывает себя, резко втягивая воздух. Чан поднимает на него взгляд, сердце застревает где-то в горле, и видит — глаза Сынмина распахнуты. — Ты… правда? — тихо спрашивает Чан. — Я… я не это имел в виду, — торопливо говорит Сынмин, и у Чана внутри всё проваливается. Он даже морщится, будто сам это чувствует. — То есть… не то чтобы я не имел в виду… чёрт. Господи. Чан молчит. — Знаешь… — он пытается, осторожно, почти неслышно. — Всё нормально, если ты… правда хочешь меня оставить. И это — ошибка. — Боже, — Сынмин проводит рукой по лицу и резко поднимается. — П-подожди, ты куда? — Чан тоже садится, морщась. — Мне кажется, нам сейчас не стоит быть вместе, — говорит Сынмин, уже у двери. — Я… пришлю кого-нибудь для ухода… после всего. Но мне нужно выйти. И он уходит. Дверь закрывается. Тишина. Чан сидит неподвижно ещё несколько секунд. А потом из него вдруг вырывается нервный, неверящий смех. Он смеётся, прижимая подушку к груди, будто она может удержать его на месте. Чёрт возьми, думает он, задыхаясь от смеха и чего-то ещё, слишком тёплого и опасного. Кажется… я ему нравлюсь.