Haebang

Чан сидит у себя в комнате, захлёбываясь сразу сотней чувств. Ему больно — конечно, больно, потому что Сынмину больно, потому что тот ушёл, не сказав ни слова. И в то же время… он счастлив. До безумия, до головокружения счастлив — потому что впервые появляется ощущение, что, возможно, у него есть шанс. Пусть это всего лишь шанс. Даже если Сынмину действительно нравится Чан, это ничего не гарантирует в отношении остальных… но сердцу Чана плевать на логику. Сейчас оно занято только одним — бьется так сильно, будто пытается вырваться из грудной клетки. Чан вздыхает. Слишком много всего переплелось в этой ситуации — странного, непредсказуемого, запутанного. И всякий раз, когда он пытается всерьёз осмыслить, что вообще происходит с его жизнью, его невольно пробирает смешок. В детстве у него была вполне чёткая картина первой любви. Он думал, что встретит хорошую девушку — может, в университете, может, на работе — они будут встречаться, а потом всё как-то само собой приведёт к спокойной, устойчивой жизни вместе. Вместо этого он влюбился сразу в семерых мужчин, которые уже состоят в отношениях, на каком-то странном ретрите. Такое и нарочно не придумаешь. Стук в дверь выдёргивает Чана из раздумий — он поднимает взгляд, когда с той стороны раздаётся голос. — Привет, Чан? — это Хёнджин. Слава богу, это Хёнджин. — Заходи, — говорит Чан, уже собираясь подняться с кровати, но тут же снова садится: было бы странно, если бы Хёнджин вошёл и застал его просто стоящим посреди комнаты. Ручка поворачивается, дверь открывается, и он появляется на пороге с маленькой корзинкой всяких вещей. — Доставка послеухода! — шутит Хёнджин, но улыбка у него не до конца достигает глаз. — С Сынмином всё в порядке? — выпаливает Чан, не в силах и не желая обходить тему стороной. — Он… — Хёнджин запинается, пальцы сильнее сжимаются на корзинке, затем он ставит её на кровать и закрывает за собой дверь, садясь рядом с Чаном, но на заметном расстоянии. — Что произошло? — осторожно спрашивает он. — Он выглядел… не знаю, выбитым из колеи? Я никогда его таким не видел. Чан морщится. — Я… эм… — он пытается подобрать слова, не понимая, как уместить всю эту ситуацию, весь этот хаос, в несколько фраз. — Помнишь, когда мы были у тебя в комнате? Ты и я? — Хёнджин неуверенно кивает. — Это было что-то вроде этого? — уточняет он так, будто уже сам знает ответ. — Что-то вроде, — подтверждает Чан. Хёнджин вздыхает, опуская взгляд на ковёр и качая головой. — Давай сначала займёмся твоим послеуходом, ладно? — говорит он. Это не отказ обсуждать — Чан даже благодарен ему за то, что он мягко ставит паузу, пока всё не стало слишком тяжело. — Ага, — легко соглашается Чан. И Хёнджин улыбается ему — одной из тех красивых, сияющих улыбок, от которых у Чана внутри будто надувается горячий воздушный шар. Почти до боли. Почти. — Смотри, — оживлённо говорит Хёнджин. — Я принёс закуски! О, Пеперо, — добавляет он, заглядывая в пакет. — Тебе обычные или хрустящие? — Хм, хрустящие, — отвечает Чан. В этот раз выбор даётся ему куда легче, чем в те моменты, когда он раньше погружался в сабспейс — возможно, дело в том подъёме, который оставили слова Сынмина, подхватывая Чана даже сейчас, когда он постепенно приходит в себя. «Я бы хотел, чтобы мы могли оставить тебя с нами навсегда». Эти слова осели в его сердце, как луковицы тюльпанов — зарылись в тёмную землю, чтобы однажды прорасти яркими цветами у него в груди. — Скажи «а-а», — шутливо командует Хёнджин. Чан поднимает взгляд и видит, что тот уже распаковал пачку Pepero и протягивает ему одну шоколадную палочку. Чан закатывает глаза, но послушно открывает рот, позволяя себя угостить. Тёмный, насыщенный вкус шоколада вспыхивает на языке, когда он перекусывает печенье, а следом приходит лёгкая горчинка ореховой крошки. — Мм, — нарочито протягивает Чан. — На вкус как ночной поход в круглосуточный магазин. Хёнджин тихо хихикает — этот звук лёгкий, как солнечный луч, проливается в сердце Чана, и его маленький цветник вспыхивает ещё ярче. Когда Чан тянется за следующим кусочком, Хёнджин отдёргивает руку, цокая языком. — Оставь и мне, — говорит он с наигранным недовольством, а затем театрально втягивает палочку в рот, глядя на Чана снизу вверх, и прикусывает её с тихим стоном. — Извращенец, — смеётся Чан, но взгляд его всё равно цепляется за то место, где печенье исчезает между мягкими губами Хёнджина, и он не отводит глаз, пока оно полностью не пропадает. — Тебе нравится, — говорит Хёнджин, закручивая прядь волос, и Чан кивает. — Нравится, — признаёт он. Хёнджин мягко улыбается и отворачивается. Чан на секунду задумывается, не мерещится ли ему, что сквозь идеально нанесённый макияж на щеках проступает лёгкий румянец. Они замолкают — тихо, спокойно — и спустя мгновение оба одновременно тянутся к пачке Пеперо. Рука Чана мягко ложится поверх длинных, тонких пальцев Хёнджина. — Ой! — выдыхает Хёнджин. Они замирают на секунду — и тут же оба срываются в смех. — Нам что, по четырнадцать? — задыхается Чан, и Хёнджин громко смеётся в ответ. — Эй, — говорит он, легко толкая Чана в руку, чтобы привлечь внимание. — Эй, эй, ты— Хёнджин обрывает себя на полуслове, снова заливаясь этим своим красивым, звенящим смехом, и Чан невольно замирает, просто наслаждаясь тем, как тот светится от счастья. — Хочешь сыграть в Пеперо? Он говорит это в шутку, но у Чана широко раскрываются глаза, а улыбка Хёнджина приобретает чуть лукавый, почти хищный оттенок. — О, хочешь? — тянет он, ухмыляясь и наклоняясь ближе. — Думаешь, сможешь меня победить? Чан тихо смеётся. Это кажется ему почти забавной аллегорией того, что на самом деле происходит между ним и Хёнджином — да и между ним и всеми остальными. Как будто двое якобы просто друзей грызут одну палочку с разных концов, а Чан на самом деле хочет давить и давить своими чувствами, проверяя, не треснет ли всё в какой-то момент. — Идёт, — говорит он с вызовом. — Готовься проиграть, — отвечает Хёнджин. Он достаёт новую палочку Пеперо, зажимает её кончиками пальцев, словно это настоящее оружие, и с показным жестом подносит к губам, удерживая её зубами. Чан хрустит костяшками пальцев, потом шеей, и Хёнджин смеётся прямо с палочкой во рту, едва не роняя её. Они оба пытаются сохранять серьёзность, будто и правда не собираются отступать первыми, но это бесполезно — любая мелкая мимика тут же срывает их в смех. Чан наклоняется, чтобы перехватить палочку, но в последний момент Хёнджин резко отдёргивается, и Чан кусает воздух. Они оба смеются, горячее дыхание сталкивается между ними, щекоча кожу. Когда Чану наконец удаётся захватить палочку губами, они одновременно расплываются в улыбках. — Ты первый, — бормочет Хёнджин сквозь печенье. Чан ничего не отвечает — просто косит глаза, и Хёнджин фыркает, снова заливаясь смехом. Палочка ломается пополам, Хёнджин хохочет, а Чан смотрит на обломок в своей руке с притворным ужасом. — Нет! — драматично стонет он, но уже на середине слова срывается в смех. — Ладно, — задыхаясь, говорит Хёнджин, — ладно, теперь серьёзно — давай серьёзно, хорошо? Чан хихикает, пока Хёнджин берёт новую палочку и снова зажимает её между зубами. Он ухмыляется Чану, и палочка чуть дрожит между ними — и это выглядит настолько нелепо мило, что Чан вдруг затихает. — Давай, — поддразнивает Хёнджин. И Чан подаётся вперёд. Он захватывает палочку губами и сразу откусывает большой кусок, хрустя печеньем, пока лицо Хёнджина приближается — настолько близко, что Чан мог бы пересчитать его ресницы, будь у него время. Может быть, однажды ему повезёт. Хёнджин делает следующий укус, уверенно сокращая расстояние, и игриво двигает бровями, заставляя Чана тихо фыркнуть. А потом вдруг рука Хёнджина ложится на обнажённое плечо Чана — тёплая, там, где плечо переходит в шею. И это уже совсем не смешно. Их взгляды встречаются, и дыхание Чана сбивается. Хёнджин приподнимает бровь, бросая ему вызов, и Чан тяжело сглатывает. На таком расстоянии он чувствует его аромат — сладость жжёного маршмеллоу, смешанную с шоколадом во рту. Руки Чана ложатся на плечи Хёнджина, словно в поиске опоры, и он осторожно откусывает кусочек, почти не сокращая расстояние между ними. — Моя очередь, — бормочет Хёнджин сквозь палочку, не давая Чану толком подготовиться, прежде чем снова подаётся ближе — так близко, что их носы почти соприкасаются. Он слегка наклоняет голову в сторону, и теперь они уже слишком близко, чтобы смотреть друг другу в глаза, но дыхание Хёнджина касается губ Чана — и этого достаточно, чтобы внутри всё потянулось за большим, пока шоколад тает на языке. Неделю назад — да что там, даже вчера — Чан ни за что не решился бы попытаться выиграть. Это было бы слишком — выставить напоказ свои чувства, свои желания. Но сейчас, зная, что всё это не только в его голове, он делает шаг вперёд, не раздумывая. Он приоткрывает губы и прижимается к губам Хёнджина, одной рукой обхватывая его затылок. Тот тихо ахает от неожиданности, но почти сразу расслабляется, отвечая на поцелуй. Их губы двигаются жадно, и Чан чувствует, как язык Хёнджина играет с палочкой, деля с ним растаявший шоколад. Какое-то время они остаются так — касаясь, пробуя, ощущая друг друга, — но вскоре, слишком рано, если спросить Чана, Хёнджин отстраняется, унося с собой уже голую палочку. Он зажимает её между зубами, покачивает языком, заставляя Чана рассмеяться, и доедает. — Я выиграл, — объявляет он. — Что? — Чан захлёбывается возмущением, широко раскрывая глаза. — Нет, не выиграл! Я сделал последний ход, и вообще — ты первый отстранился! — Ну да, — пожимает плечом Хёнджин, — зато я съел последний кусок. Значит, победа моя. — Это не по правилам, — возмущённо говорит Чан. — Я выиграл. Честно и справедливо. Пока Хёнджин пытается спорить в ответ, Чана посещает мысль. Обычно он бы, возможно, не решился её озвучить, но смелость всё ещё держит его, и стоит ему взглянуть на возмущённо-прекрасное лицо Хёнджина, как слова сами срываются с губ. — Хочешь, скажу, как я понял, что выиграл? — перебивает он его на полуслове. — Я выиграл… потому что поцеловал тебя. Хёнджин на мгновение замирает, глаза становятся огромными. — Ты такой милый, — тихо выдыхает он спустя секунду, чуть качая головой, будто сам не верит. — Ты такой… такой милый. Ты нас всех, знаешь, конкретно выбил из колеи. — Он едва заметно улыбается, а Чан теряется, вся его прежняя уверенность исчезает без следа. — Я… правда? — выдавливает он. — Ага, — кивает Хёнджин. — Боже, как хорошо, что у нас по одному клиенту за раз, а то нас бы уже точно обвинили в фаворитизме. — Чан заливается румянцем. — Ты нам всю профессиональную этику угробишь, — поддразнивает он. — Я не хотел, — пытается оправдаться Чан, но выходит это куда серьёзнее, чем он рассчитывал. — Да не переживай, — с усмешкой отмахивается Хёнджин. — Это не то чтобы проблема. Просто… обычно мы куда более профессиональны. — О, — сердце Чана расцветает, как сад, от одного намёка на то, что он — исключение, а не правило. — Эм… — он запинается, ощущая неприятное покалывание где-то на краю сознания. Нужно спросить, пока Хёнджин снова его не отвлёк — чёртов искуситель. — Без давления, — добавляет Чан, — но ты собираешься поговорить с остальными о… о том, что было раньше? Проходит секунда. — Нет, — просто отвечает Хёнджин, пожимая плечами. Чан опешивает. — Почему? — спрашивает он потрясённо. — Я не думаю, что это нужно обсуждать, — говорит Хёнджин так, будто это совершенно нормально. Чан хмурится. — А я думаю, нужно, — резко отвечает он, а потом спохватывается. — Прости. Хёнджин молчит. Чан судорожно ищет другой подход. — Я… то есть, я могу помочь, если хочешь? — предлагает он, и ему кажется, что глаза Хёнджина на мгновение расширяются, прежде чем тот отворачивается. — Или… хотя бы могу быть рядом, — добавляет Чан, теребя пальцы на коленях. Хёнджин сидит молча целую минуту, почти не двигаясь, только челюсть напряжённо подрагивает. Отлично, думает Чан, испортил всё настроение. Но от своих слов он не отказывается — он всегда верил в важность разговоров. — Чан, я… — начинает Хёнджин, заметно колеблясь. Он вздыхает. — То, что ты видел… и то, что Чонин услышал, не значит, что что-то должно измениться. Я счастлив со своими парнями. Это просто… одна из таких вещей. Живот Чана будто разрывает изнутри, боль разливается по телу, как кислота. Кажется, будто в комнате темнеет, хотя сейчас утро. Секунды тянутся, Хёнджин сидит рядом — тихий, отстранённый — а пальцы Чана сжимаются в простынях так сильно, что белеют костяшки. — Как ты можешь так говорить? — тихо спрашивает Чан. Хёнджин резко поворачивает голову. — В смысле? — его голос становится ровным, настороженным. — Ты не можешь… у тебя ведь есть… — Чан замолкает, глубоко вдыхая. Лучше бы промолчать, правда лучше, но он не может остановиться. — У тебя есть всё, — говорит он медленно. — Что? — вырывается у Хёнджина, почти со смехом. — Что? У меня? Отличная шутка, Чан— — Не обесценивай то, что я говорю, — ровно перебивает его Чан. Хёнджин замирает, глаза расширяются. — У тебя есть всё, о чём я когда-либо мечтал. Шесть потрясающих людей — и даже больше, — добавляет он, вспоминая разговор о семьях. — У тебя здесь целая семья. Они поддерживают тебя, уважают тебя… и, Господи, они пытаются любить тебя. Чан качает головой. — У тебя есть всё это… и ты не готов пережить небольшой дискомфорт, чтобы это сохранить? Слова повисают в воздухе, как дым после фейерверка. Жёстко — да. Но он говорит искренне. — Чан… — голос Хёнджина звучит выше, уязвимее. Чан старается держаться, даже когда голос дрожит. Хёнджин всхлипывает — и Чан сразу сдувается. — Прости, я не хотел— — Ты не понимаешь, что мы говорим об одном и том же? — голос Хёнджина становится ломким. — Всё, что ты сказал… да, это у меня есть. Но это и то, что я могу потерять. Чан молчит, чувствуя, как внутри что-то трескается. — Разве ты не видишь? — Хёнджин смотрит на него огромными, влажными глазами. — Это две стороны одной медали. Если у тебя что-то есть — ты можешь это потерять. Чан проводит рукой по лицу. — Чёрт… Хёнджин, тебе нужно поговорить с ними, — говорит он твёрдо, беря его за руку. Та остаётся безвольно лежать в его ладони. — Ты не должен чувствовать, что можешь их потерять из-за такой мелочи. И… я уверен, они не хотят, чтобы ты так себя чувствовал. Хёнджин судорожно вдыхает. — Но это не мелочь, — тихо говорит он, и в глазах снова собираются слёзы. Даже сейчас он до боли красив — красив во всём, слишком, чтобы так страдать. Чан инстинктивно притягивает его к себе, крепко обнимая. — Мелочь, Джинни… Хёнджин всхлипывает от прозвища. — Это правда мелочь. Их любовь к тебе — — Это не мелочь! — срывается Хёнджин, уже плача. Чан гладит его по волосам, тихо успокаивая. — Я им вру. Я вру им каждый день. И если ты сейчас скажешь, что их любовь больше этого — лучше не говори ничего, потому что вся моя личность — это ложь! Голос ломается, слёзы пропитывают плечо Чана. Он даёт ему поплакать, ничего не навязывая — только тихие, успокаивающие слова, покачивая его из стороны в сторону и перебирая пальцами мягкие пряди волос. Слёзы не исчезают сразу, но постепенно стихают. — Твоя личность — настоящая, — наконец тихо говорит Чан, мягко унимая Хёнджина, когда тот хочет возразить. — Правда. Я её видел. И она прекрасна. И они тоже это видели. — Они… — начинает Хёнджин, но Чан даже не даёт этой мысли оформиться. — Видели, — настаивает он, тяжело вздыхая. — Ты же сам говорил… говорил, что не был собой во время… ну, во время секса, да? — Хёнджин молчит. — Ты ведь это имел в виду? — Да, — тихо отвечает Хёнджин, и ещё одна слеза срывается, скользя по руке Чана, щекоча неприятно. — И чего ты боишься? Что они уйдут, когда узнают, что это больше не то, чего ты хочешь? — Угу, — всхлипывает Хёнджин. — Хёнджин, — мягко говорит Чан, осторожно приподнимая его за подбородок, чтобы тот посмотрел на него. Вид у него жалкий: глаза покраснели, тушь растеклась тёмными дорожками. — Ты — это не только секс. Они не за это тебя любят. Они любят тебя — тебя самого. Ты понимаешь? Хёнджин фыркает. — Но это часть отношений, — упрямо возражает он. — И немаленькая. Ты сам видел, чем мы занимаемся. — Он неопределённо машет рукой, и по щеке снова катится слеза. Чан стирает её большим пальцем, и Хёнджин всхлипывает ещё сильнее. — А ты сам любишь их только за секс? — спокойно спрашивает Чан. — Нет! — почти в ужасе отвечает Хёнджин. — Конечно, нет. — Тогда почему ты думаешь, что они любят тебя только за это?.. — Чан, ты не понимаешь, — срывается Хёнджин, качая головой. — Со мной всё по-другому. Секс — это… это всё, на что я гожусь. — У Чана внутри всё рушится, будто сердце разбивается на тысячи осколков. Он уже открывает рот, чтобы возразить, но Хёнджин перебивает его. — Ну или… — тихо добавляет он, — это то, что у меня получается лучше всего. Поэтому мы и познакомились. Поэтому они меня и оставили рядом. Я не могу теперь измениться. Чан смотрит на него — красивого, сломленного человека, сидящего на его кровати, — и у него самого щиплет глаза. Он с усилием сдерживает слёзы: сейчас важно не это, сейчас важно помочь. — Хёнджин… — голос предательски дрожит. — Пожалуйста. Поговори с ними об этом. — Нет, — шепчет тот. — Я… я не могу. — Ладно, — нехотя соглашается Чан. — Хорошо. Он понимает: Хёнджин действительно не готов. И в этот момент Чан решает для себя, что найдёт способ всё исправить. Нужно лишь доказать Хёнджину, что его любят — за него самого. И это ведь правда. Пока он осторожно переводит разговор на что-то более лёгкое, в голове у него уже начинает выстраиваться план. /// К тому моменту, как Минхо заглядывает в дверь, чтобы позвать их на обед, Хёнджин заметно оживает. Они раскидали содержимое корзинки для послеухода по всей кровати Чана: Хёнджин тянется за салфетками для снятия макияжа, а Чан вскрывает ещё одну упаковку снеков и с любопытством перебирает незнакомые баночки с кремами. Чан идёт ва-банк — от глупых шуток и пародий до целого спектакля с оставшимися Пеперо — лишь бы снова рассмешить Хёнджина. И вскоре тот уже в гораздо лучшем настроении, хохочет без остановки. Хёнджин убегает к себе в комнату подправить макияж, пообещав спуститься через пять минут, а Чан идёт вслед за Минхо вниз, к остальным. Как и всегда, стол, который накрыл Минхо, выглядит впечатляюще: стеклянные миски выстроены рядами, каждая наполнена яркой, аппетитной смесью ингредиентов. — Фу, салат? — ноет Чонин, с подозрением разглядывая одну из мисок. — Тихо ты, — одёргивает его Минхо. — Я хочу, чтобы мои мальчики были здоровыми. К тому же, с этой стороны стола ни в одном блюде нет бобов, — поясняет он, и Чонин облегчённо выдыхает, — а ещё я сделал тот с тунцом, который ты любишь. — О, вкуснятина, — тут же оживляется Чонин, и всё недовольство как рукой снимает, стоит ему заметить нужную миску. В ней — яркое сочетание ингредиентов: особенно выделяются толстые куски обжаренного тунца, с румяной корочкой по краям и нежной, почти сырой серединой. К рыбе добавлены красная капуста, руккола, авокадо, черри, варёные яйца и сливочная заправка. У Чана от одного вида текут слюнки. — Хёнджин сказал, что будет через минуту, — объявляет Минхо, когда все рассаживаются, — так что можете начинать— И в тот же миг за столом вспыхивает хаос: все бросаются делить самые лакомые кусочки. — Ты же не любишь яйца! — почти кричит Сынмин, пытаясь перекричать остальных. Одной рукой он держится за ложку, другой — за миску с запечённым нутом, томатами, красным луком и кейлом, сверху украшенную половинками мягко сваренных яиц. К несчастью для него, за ту же ложку вцепился Джисон — и они застыли в немом противостоянии. — Люблю я яйца! — возмущается Джисон. — Кто вообще не любит яйца? Все любят яйца. — Я люблю больше, — канючит Сынмин, как ребёнок. — Отпусти уже! Тем временем Чанбин и Феликс спорят из-за миски с рисом и зёрнами, сверху — блестящая глазированная говядина, брокколи, морковь, ленточки огурца и идеально поджаренное яйцо, украшенное кимчи, зелёным луком и кунжутом. До Чана доносится соблазнительный аромат чеснока, имбиря и цитрусов. — Бро, — говорит Чанбин, занеся бутылку с чили-маслом над миской, — клянусь, если ты не отпустишь, я сделаю это настолько острым— — Нет! — стонет Феликс. — Я даже не всё возьму, я просто хочу разломать желток! — Не верю, — рычит Чанбин. — Ты заберёшь тот кусок мяса. Ты знаешь какой. Я вижу, как ты на него смотришь. Такой сочный— — Ребята, — вмешивается Минхо, — ведите себя прилично. И не забывайте, что у нас гость. — Он многозначительно кивает в сторону Чана. В ту же секунду ссоры прекращаются, и пять виноватых лиц оборачиваются к нему. — Вот, Чан, — вдруг говорит Джисон, протягивая ложку — и фактически утягивая за собой Сынмина через весь стол — и выкладывает щедрую порцию салата с нутом на тарелку Чана. Тот опускает взгляд — и на него смотрят два идеально текучих желтка. — О… — неловко начинает Чан. — Да не обязательно— — Чан, держи, — добавляет Чонин, аккуратно набирая с собственной тарелки самые вкусные кусочки тунца, включая огромный ломтик, за который он первым рванулся, как только Минхо разрешил накладывать еду. — Да правда, — пытается возразить Чан, когда Чонин перекладывает салат ему на тарелку, — вы сначала возьмите, что хотите. — Всё в порядке, — говорит Чанбин, опуская бутылку с чили-маслом. — Мы хотим, чтобы тебе досталось самое вкусное… — он бросает взгляд на говядину, — самое вкусное. — Он пожимает плечами, а Феликс тем временем протыкает желток ложкой, с восторгом наблюдая, как он растекается по рису. — Потому что ты нам нравишься, — заканчивает Чанбин, и у Чана внутри всё сжимается, когда Феликс протягивает ему заветный кусочек. — Правда? — вырывается у Чана, и он тут же краснеет. Он не напрашивался на комплименты — просто действительно удивился, насколько легко Чанбин это сказал… хотя, если они хотят сказать ещё что-нибудь приятное, он возражать точно не станет. — Конечно, нравишься! — ярко отвечает Феликс. — Ты замечательный. Такой добрый, такой внимательный— — И такой милый, — добавляет Минхо, наклоняясь ближе и игриво щипая Чана за щёку. Тот заливается краской. — Как нам не быть тобой очарованными? — Минхо возвращается к своему салату, а его слова продолжают отдавать эхом у Чана в голове. Это ведь не может ничего не значить… правда? — Кем это мы очарованы? — в комнату вплывает Хёнджин, как всегда безупречно собранный. — Чаном, конечно, — легко отвечает Чонин, и Чан снова краснеет. Конечно? — А, ну да, — Хёнджин улыбается Чану, усаживаясь на своё место. — Мы и правда. О, салат. Ням. И всё тут же возвращается к еде. Чан сосредотачивается на разговоре и на потрясающе вкусной пище — у него осталось всего полтора дня в ретрите, и он не собирается тратить их, закапываясь в своих мыслях, когда можно просто жить этим моментом. — Чан, — говорит Чанбин, наклоняясь через стол, чтобы выскрести остатки из одной из мисок. — Хочешь после обеда пойти с нами с Джисоном в студию? — Конечно, — легко соглашается Чан. Тут и думать нечего: время, проведённое в студии на днях, было самым весёлым за долгое время — а может, и вообще когда-либо. — Отлично, — улыбается Чанбин. — Закончим тот трек. — Он уже почти готов? — глаза Феликса загораются. — Можно будет послушать, когда закончите? — Вы будете первыми, — ухмыляется Джисон. — Ура! — сияет Феликс, и он настолько милый, что Чану кажется — ещё немного, и у него от одного взгляда на него разовьётся кариес. Вскоре они заканчивают обед и начинают расходиться. Джисон извиняется и остаётся убирать и мыть посуду, обещая догнать их в студии. Чан и Чанбин идут туда вдвоём, болтая о всяких мелочах по дороге. Оказавшись внутри, Чанбин садится за компьютер и жестом приглашает Чана занять соседнее кресло. Он запускает программу, открывает проект в Cubase, затем разворачивается к Чану. — Есть пара моментов, о которых я хотел с тобой посоветоваться, — говорит Чанбин, теребя закатанный рукав футболки. — Я работал над продакшеном, но… не знаю, как-то не идёт. — Ну, это ведь не совсем твой обычный стиль, — замечает Чан, вспоминая тяжёлое звучание и мрачные тексты SPEARB. — Нет, — тихо соглашается Чанбин. — Не мой. Как SPEARB, Чанбин писал о вещах, к которым сам Чан никогда бы не осмелился прикоснуться — разбирал самые тёмные стороны себя, несовершенную красоту собственной души. Его тексты заставляли Чана думать — по-настоящему думать. Иногда — плакать, лежа на кровати, захлёбываясь рыданиями, потому что совершенно незнакомый человек вдруг оголял его страхи, даже не зная о его существовании. Это было невероятно. И пугающе. И завораживающе. — Мне нравится твой обычный стиль, — вдруг выпаливает Чан, чувствуя, как у него горят уши. Он хотел сказать что-то более весомое, но выходит как-то слабо и плоско. Он чувствует себя глупым фанатом, обычным человеком, который никогда не сможет постичь глубину творческого гения Чанбина. — То есть… — торопливо добавляет он, не давая Чанбину ответить, — дело не только в этом… То, что ты пишешь — это… это меняет жизнь. — Спасибо, — Чанбин выглядит удивлённым. — Мне правда приятно знать, что моя музыка для тебя что-то значит. Очень приятно. — Да, — Чан продолжает, почти тараторя, отчаянно желая, чтобы Чанбин понял: его музыка — это не просто «хорошо», это нечто большее. — Твой Cypher… он — ну, я правда это имею в виду, — Чан качает головой. Нужно просто сказать как есть. — Благодаря ему я решился начать писать свою музыку. — О… — тихо произносит Чанбин, не сводя с него взгляда. — Да, — Чан опускает глаза, наблюдая, как пальцы теребят кольца на другой руке. — Вот… это всё, что я хотел сказать. Прости. — Не—, — резко обрывает его Чанбин, и когда Чан поднимает взгляд, в его глазах пылает огонь. — Не извиняйся. Это… это, пожалуй, самое важное, что кто-либо говорил о моей музыке. — Он сглатывает, явно тронутый. Кажется, ещё чуть-чуть — и он расплачется. И почему-то Чану тоже хочется. — Это правда, — тихо говорит Чан, пожимая плечами. Больше ему и добавить нечего — всё остальное только ослабило бы сказанное. — Боже, — Чанбин качает головой, рассматривая его сияющим взглядом. — Я этого не заслуживаю. Ты такой— — Заслуживаешь, — перебивает Чан. — Я про это. Правда заслуживаешь. — Чанбин молчит, и пауза тянется, их взгляды сцепляются, а Чан пытается вложить в свой весь тот восторг и признательность, что испытывает. И вдруг до него доходит, что Чанбин хотел сказать. — Подожди… я какой? — Прекрасный, — без запинки отвечает Чанбин. Чан тут же краснеет и отводит взгляд. — Ты правда прекрасный, — мягко повторяет он. — Спасибо, — едва слышно отвечает Чан. В тишине студии, с её звукоизоляцией, это почти оглушает. Слова застревают — и одновременно срываются слишком легко, будто пытаясь заполнить пустоту. — Ты мне тоже очень нравишься, — почти шёпотом добавляет Чан. Дверь открывается — и возвращается Джисон. — Хей, ребят! — бодро бросает он, и Чан вздрагивает. Чанбин — тоже. — Ого… — Джисон даже делает шаг назад к двери. — Я что, помешал? — Нет, — говорит Чан одновременно с тем, как Чанбин отвечает «да». Сердце Чана спотыкается. Значит, Чанбин тоже почувствовал этот момент? А Чан-то думал, что это лишь его фантазии… — В смысле… — Чанбин тут же идёт на попятную. — Это может подождать. Чан мысленно себя корит. — Ты уверен? — настороженно спрашивает Джисон. — Да, — коротко отвечает Чанбин, и на этом всё. — Так вы с Чаном дописали его куплет в прошлый раз? — Точно — да, — Джисон начинает рыться в блокноте, который они использовали на прошлой сессии. — Где-то здесь… — Не спеши, — улыбается Чанбин, наблюдая, как Джисон листает страницы, полные идей. Чан искренне поражён их продуктивности: блокноты за блокнотами, исписанные до последней страницы. У него самого обычно одна идея — и он держится за неё до конца. Возможно, ему есть чему у них поучиться. — Нашёл! — восклицает Джисон, размахивая раскрытым блокнотом. Он вглядывается в текст, щурится — и вдруг смеётся. — Блин, я и забыл, какие мы смешные, — говорит он, и Чанбин приподнимает бровь. — Да? — улыбается он. — Ну тогда я с нетерпением жду. Чан, пойдёшь в будку? — Конечно, — пожимает плечами Чан. Он думал, что будет нервничать — читать рэп и петь перед артистами, которых так сильно уважает… да и вообще перед кем угодно. Но, видимо, не судьба. Наверное, трудно смущаться перед человеком, когда между вами уже не осталось никаких границ. Чан берёт блокнот и заходит в будку, надевает тяжёлые наушники и подстраивает микрофон под свой рост. — Привет, Чан, — голос Чанбина звучит прямо у него в ухе, и он вздрагивает от неожиданности. Чанбин смеётся — звонко и обаятельно. — Прости, — добавляет он без капли раскаяния, — сначала это всегда немного странно. Скажи что-нибудь? Чан непонимающе смотрит на него через стекло. — Чтобы проверить, слышу ли я тебя, — поясняет Чанбин, и Чан кивает. — Проверка, проверка, раз, два, три, — произносит он. — Слышно? — Отлично слышно. Так, ты услышишь четыре такта с конца припева. Подойдёт? — Да, — отвечает Чан, и через мгновение Чанбин включает трек. Чан с трудом сдерживает смех, читая куплет, наблюдая, как за стеклом Чанбин и Джисон буквально заходятся от хохота. Когда он доходит до строчки «Let me take you to a restaurant», Чанбин сгибается пополам, смеясь так, что у него, кажется, выступают слёзы. Это зрелище — настоящее удовольствие. — Невероятно, — выдыхает Джисон, бурно аплодируя, как только Чан заканчивает, в то время как Чанбин всё ещё задыхается от смеха на «Iron man in the streets, but I’m better than Tony». — Я знаю, что мы писали это вместе, но я даже не представлял, что ты так это подашь. Ты гений. — Боже, — сквозь смех выговаривает Чанбин, пока Чан ещё краснеет от комплимента. — Это было нечто. Мне безумно нравится. Скажи, что мы ещё поработаем вместе после этого. У Чана внутри что-то приятно переворачивается. — Я… надеюсь, — говорит он, не в силах стереть улыбку. — Я тоже, — улыбается Джисон через стекло. — Хочешь ещё пару дублей? — спрашивает Чанбин, и Чан кивает. Они быстро входят в ритм: правят, обсуждают, пробуют снова и снова, записывая куплет Чана, пока не получают всё, что нужно. — Знаешь, некоторые из этих неиспользованных идей тебе бы отлично подошли, Чан, — рассеянно говорит Джисон, листая блокнот в поисках пустой страницы. К счастью, он сосредоточен на этом и не замечает, как Чан краснеет от намёка на возможное продолжение их сотрудничества. — Ага! — восклицает он. — Припев. Поехали! И они принимаются за припев, в то время как Чанбин, надев наушники, внимательно слушает и аккуратно собирает идеальные кусочки вокала. Они пишут припев удивительно быстро. Чан и Джисон придумывают простую мелодию — половину которой тут же отбрасывают в пользу нарочито интимного шёпота прямо в микрофон. Когда Чанбин заканчивает запись, он присоединяется к ним, и втроём они работают так слаженно, будто мысли сами складываются в строки. — Подожди, — смеётся Чан, — то есть наш текст — это «вау, она горячая, вау, она горячая»? — он нарочито монотонно читает слова, вызывая новый взрыв смеха. — Мы, честно говоря, превзошли сами себя, — говорит Чанбин. — Поэзия. Шекспир нервно курит в сторонке, — добавляет Джисон. — Ну что, мне снова в будку? — шутит Чан, но всё равно поднимается. То, что они написали, объективно ужасно — и при этом идеально вписывается в концепт. Они по очереди записывают припев. Адлибы Чанбина доводят Чана до слёз от смеха, а едва он успевает успокоиться, как текст Джисона для второй половины снова выбивает его из колеи. Когда Джисон выходит из будки, раздаётся стук в дверь. Все оборачиваются, и в проёме появляется Феликс — его яркая улыбка заставляет сердце Чана трепетать. — Привет, ребята, — говорит он, оживлённо помахав маленькой ладонью. — Я хотел зайти, когда вы закончите, но… не удержался. Можно с вами немного посидеть? — Конечно, — отвечает Чанбин. — Осталось записать только мой куплет — и всё. — О, класс, — радуется Феликс. — Обожаю твои партии. — Тогда тебе это не понравится, — весело заявляет Чанбин и, проходя мимо, похлопывает озадаченного Феликса по спине, направляясь в будку. — Что? Почему это мне не понравится? — наивно спрашивает Феликс. — Ох, солнышко… — говорит Джисон. — Я даже не знаю, с чего начать объяснять то, что ты сейчас услышишь. — Он откатывает своё кресло к пульту, небрежно отодвигая в сторону пустое кресло Чанбина. Феликс ловит его, когда оно катится по комнате, и садится, чтобы наблюдать. Чан ещё не слышал куплет Чанбина, поэтому ловит себя на том, что затаивает дыхание, ожидая начала. Пока Джисон щёлкает мышкой, настраивая запись, Чан понимает, что ему так же интересно увидеть реакцию Феликса, как и услышать сам куплет. Он никогда раньше не наблюдал, как кто-то в реальном времени реагирует на его музыку. Когда начинает играть бэк-трек, Феликс склоняет голову в недоумении, но при этом улыбается и кивает в такт. Чан почти смеётся уже тогда — просто от мысли о том, что сейчас услышит Феликс. В тот момент, когда Чанбин начинает рэпить: «С ухмылкой я внезапно вхожу», Феликс взрывается неожиданным смехом — от абсурдной строки и нарочито театральной манеры Чанбина. Дальше Чан, Джисон и Феликс окончательно превращаются в хаотичное месиво, сгибаясь пополам в своих креслах. «Ты можешь сегодня быть Фионой, а я буду Шреком» — на этом моменте всех троих так пробивает на смех, что Феликс почти вываливается из кресла, но в последний момент удерживается и вместо этого сползает ниже, начиная дёргаться в танце под бит. Чанбин из-за этого смеётся, сбивается с ритма, и Джисон останавливает запись. — Ребята, — говорит Феликс, задыхаясь от смеха, и Чан постепенно перестаёт смеяться, чувствуя лёгкое волнение за его реакцию. — Это шедевр, — объявляет он, и Чан улыбается. — Я не могу дождаться, чтобы услышать всё целиком. — Рад, что тебе нравится, — легко говорит Джисон. — Ну, точнее, рад, что ты вообще это понял. — Если честно, — говорит Феликс, — если бы я вас не знал, я бы, наверное, подумал, что вы это всерьёз. — Он смотрит на Чанбина. — Наверное. — Переводит взгляд на Джисона. — Может быть. Все смеются, а затем возвращаются к записи. Пока Чанбин читает рэп, а Джисон следит за процессом, Чан и Феликс обмениваются нелепыми танцевальными движениями, пока Чанбин не начинает смеяться прямо посреди строки и не ноет, чтобы они перестали его отвлекать. После этого они просто сидят и наблюдают, переглядываясь с усмешками, короткими улыбками и тихими комментариями. Вот так, когда он не в роли автора или продюсера, не выискивает, что можно улучшить в куплете, Чан видит Чанбина совершенно в другом свете. Почти так же, как он видел SPEARB до того, как узнал его настоящую личность, если подумать. И это немного нелепо — чувствовать такое из-за настолько абсурдного материала, с которым работает Чанбин, — но Чан не может не смотреть на него заворожённо, почти с сияющими глазами. Он выглядит потрясающе. Как недосягаемая звезда, человек, который рождён стоять на сцене перед Чаном, а не находиться с ним в одной комнате. Как настоящая знаменитость. Они заканчивают запись ещё несколькими нелепыми ад-либами, от которых Чан и Феликс буквально задыхаются от смеха, и Чанбин выходит из кабины. Феликс тут же вскакивает со стула, когда тот подходит, и устраивается на краю стола. Чан берёт на себя продакшн, поскольку он обычно чуть ближе к коммерческому звучанию, к которому они стремятся, и выкладывается по максимуму, чтобы впечатлить Чанбина и Джисона. Ему кажется, что это работает. Они возятся с треком ещё около получаса, прежде чем Чан решает, что он готов, и сохраняет файл в последний раз, снимая наушники. Чанбин и Джисон, похоже, хотят продолжать продюсирование, но Чан упирается, настаивая, что простота — лучше всего. — Мы же не хотим, чтобы это было слишком хорошо, правда? — с улыбкой говорит Чан. — Наверное, нет, — отвечает Чанбин. — Нужно оставить немного кринжа, — соглашается Джисон, пожимая плечами. — Значит, я уже могу это услышать? — спрашивает Феликс, улыбаясь, как Чеширский кот. — Ага, — говорит Чан, не давая остальным шанса уговорить его на ещё пару правок. — Без лишних церемоний, — добавляет он своим лучшим голосом ведущего, — мировая премьера SPEARB, J.ONE и CB97 — “WOW”! Он нажимает «play» и откидывается в кресле. Наблюдать за тем, как Феликс слушает их песню, — чистое волшебство. Его реакции огромные, живые, а радость почти осязаема — как солнечный свет на коже Чана. То, как он смеётся — обнажая идеально ровные зубы, с глазами, превращающимися в узкие счастливые дуги, — заставляет Чана глупо улыбаться, так, что он не смог бы стереть эту улыбку даже если бы захотел. Чан не знал, что один человек может излучать столько радости. — Вы потрясающие, — говорит Феликс, когда трек затихает. — Вы все просто невероятные. Я не понимаю, как вы вообще можете вот так просто это делать. — Ох, спасибо, солнышко, — мурлычет Джисон. — С таким вдохновением, как ты, мы можем всё. — Ой, прекрати, — Феликс игриво машет рукой. — Я ваша сексуальная нуна? На этом Джисон замолкает, и Чану кажется, что он замечает лёгкий румянец на его круглых щеках. Чан едва сдерживает смех. Этот парень… — Но правда, это очень хорошо, — настаивает Феликс. — Спасибо, дорогой, — тихо говорит Чанбин. — Всегда пожалуйста, любовь моя, — отвечает Феликс. — Эм… можно я кое-что спрошу? — внезапно говорит Чан. — Конечно, — легко отвечает Феликс, и все поворачиваются к нему, ожидая. — Вы же начали встречаться с Феликсом недавно, верно? — Ну, мы вместе где-то полтора года, — говорит Чанбин, находя рукой ладонь Феликса, — но он у нас самый новый, да. — Феликс широко улыбается, и Чан понимает почему. Он бы сам так же сиял, если бы Чанбин назвал его «наш». — Понятно, — говорит Чан. — А как вы вообще познакомились? — Хёнджин, — одновременно отвечают Джисон и Феликс с мягкими, расплывшимися улыбками. Вдруг Чану приходит идея. Но прежде чем он успевает за неё зацепиться и выжать из их энтузиазма всё про Хёнджина, Джисон уже кричит «джинкс», а Феликс стонет. Однако он послушно замолкает, пока Джисон подшучивает над ним, и Чан чувствует, как у него теплеет на сердце от их детской возни. Эта их юношеская лёгкость — то, что Чан в них обожает. Она заразительна, делает его самого легче, свободнее, честнее, мягче. Давно он не позволял себе просто играть и дурачиться, но эти ребята вытаскивают из него лучшее. И это прекрасно. Чан использует момент, пока они препираются, чтобы ткнуть в телефон и обдумать свою только что появившуюся идею. Феликс довольно быстро «снимает джинкс», соглашаясь испечь Джисону брауни в качестве наказания, и разговор возвращается в русло. — В общем, — говорит Феликс, — я был коллегой Хёнджина, когда он начал встречаться с ребятами. — Коллегой? — выпаливает Чан. Хёнджин работал в порноиндустрии, да? — А, ты уже знаешь про его старую работу? — спокойно уточняет Чанбин. Чан кивает. — Ну, тогда проще объяснить, — улыбается Феликс. — Мы часто снимались вместе. А потом Хёнджин получил маленький контракт с Минхо, — он крутит пальцем в воздухе, обводя весь ретрит, — и “ушёл на пенсию”. — Только вот, — перебивает Джисон, глаза у него блестят, — не совсем. — Оу? — Чан наклоняет голову. Кажется, он смутно помнит, как вчера кто-то что-то такое упоминал, когда говорили про Сынмина и Чонина. — Я попросил его снова со мной сняться, — продолжает Феликс, уже с улыбкой до ушей. — Просто чтобы проверить, правда ли это всё… и он согласился. — И тогда он уже был под контрактом с Минхо, так что вообще-то ему нельзя было брать другие заказы, — вставляет Джисон, сияя не хуже Феликса. — И Минхо не жадный, так что ему деньги не нужны были. Так почему, как ты думаешь, он согласился? — А-а, — Чан складывает пазл. — Он просто хотел увидеть Феликса. — Просто хотел увидеть Феликса! — радостно выкрикивает Джисон. — И знаешь что? — Что? — повторяет Чан. — Феликс тоже ни с кем другим не снимался! — Джисон буквально светится от счастья, влюблённый в любовь своих парней. И у Чана что-то щёлкает в понимании их динамики. Дело не в том, что он не знал про полиаморию — и точно не в том, что ему это не интересно — просто он никогда не думал, что кто-то может так радоваться любви, которая не принадлежит ему. Но теперь это кажется логичным. Они просто любят любовь. Как он и Сана, которые почти каждую неделю сворачиваются на её диване и смотрят ромкомы. Не из ревности, не из боли, а из чистой радости наблюдать любовь. И Чан действительно любит любовь — даже если она не его. Именно поэтому ему нужно привести свой план в действие. — А что в нём такого было? — вдруг спрашивает Чан, вертя телефон в руках. — Если не против, что я спрашиваю. — Просто в нём есть что-то особенное, — легко отвечает Феликс. — Я работал со многими парнями, с огромными звёздами индустрии, но никто не цеплял меня так, как Хёнджин. С первой встречи я буквально… завис от него. От его личности. От того, как он светится. — Понятно, — Чан старается не выдать, насколько он воодушевлён. — А Чанбин и Джисон… что вы подумали, когда встретили его? — Мы? — переспрашивает Джисон, и Чан кивает. — Наверное, это была любовь с первого взгляда, — улыбается он. — Хотя скорее любовь с первого слова. Хёнджин красивый — ну, ты и сам видел, объяснять не надо — но его мозг… вот что делает его невероятным. — Абсолютно, — соглашается Чанбин, и Чан едва не вибрирует от восторга. — Он гений. Правда. То, как он мыслит, как видит мир — это вдохновение. Я мог бы слушать его бесконечно. А его искусство… — Его искусство, — перебивает Феликс, уже мечтательно улыбаясь. — Я только подумал, что сильнее хотеть его невозможно, как выяснилось, что он ещё и художник. — Он буквально тает на глазах. — Чёрт, он… он просто… нам так повезло с ним. — Вам повезло, — говорит Чан, полностью захваченный их восхищением. Они сидят там, все четверо с одинаково глупыми улыбками, когда в дверь стучат и пузырь момента лопается. — Где мои миньоны? — Минхо заглядывает в комнату с насмешливой ухмылкой. — Извините, что прерываю, но мне нужно забрать Чанбина и Джисона. Ужин нужно начинать. — О, без проблем, — говорит Чан. — Нужна помощь? — Минхо отмахивается. — Нет-нет, — говорит он. — Твои красивые руки пачкать не будем. У меня уже есть вся помощь здесь. — Джисон улыбается, а Чанбин мягко поднимается с места. — Ладно, мы пошли, — говорит Минхо, уводя их в коридор. Дверь закрывается, и Чан с Феликсом остаются вдвоём в студии. Чан хватает телефон, проверяет запись — и да, всё получилось. Есть голосовое, всего несколько минут, но этого должно хватить. Он незаметно подносит телефон к уху, боковым зрением следя за Феликсом, который занят своим телефоном. — Его мозг делает его невероятным, — слышится голос Джисона, слегка приглушённый. Чан улыбается. План работает. Он не дурак — это не «волшебное решение» всех проблем Хёнджина. Но если он сможет показать, что его действительно любят и уважают… возможно, это даст ему смелость говорить о своих страхах. Осталось только задать ещё пару наводящих вопросов… — Тебе они нравятся, да? — вдруг говорит Феликс по-английски. У Чана холодеет кровь. Он смотрит на Феликса, ошарашенный. — Что? — удаётся выдавить. — У тебя к ним чувства, — спокойно говорит Феликс. Этого не может быть. — К-к кому? — шепчет Чан. — Ко всем, — пожимает плечом Феликс. — И ко мне, наверное. — Он улыбается, сверкая белыми зубами, и у Чана пропускает удар сердце. — Я… я… — он заикается. Как он понял? — Я вижу, — говорит Феликс так, будто спорить бесполезно. Чан замолкает, краснея до кончиков ушей. Если у него и был шанс это скрыть — он только что его потерял. — Эй, не переживай, — мягко говорит Феликс. — Это не проблема. Такое случается. С лучшими из нас, — шутит он, показывая на себя большими пальцами, и Чан выдавливает слабую улыбку. — Я не хочу, чтобы ты подумал, будто я лезу в ваши отношения… — начинает Чан. — Нет-нет, — быстро перебивает Феликс. — Мы не воспринимаем это как угрозу. Это… ну, часть ситуации. — Понятно, — Чан немного расслабляется, понимая, что может списать это на безобидную влюблённость, а не на нечто куда более опасное. — Я не виню тебя, — добавляет Феликс. — Они горячие. Когда я их впервые увидел, я подумал, что умер и попал в рай, — мечтательно говорит он. — Ха, — Чан не понимает, что хуже — согласиться, не согласиться или промолчать. — И что ты теперь будешь делать? — спрашивает Феликс. — Что? — Чан моргает. — В смысле — что делать? — Ну да, — просто отвечает Феликс. — Ты собираешься собрать всех и пригласить нас на свидание? — Так можно? — выпаливает Чан. — А почему нет? — пожимает плечами Феликс. Для него всё звучит так просто. Для Чана же — как попытка пересечь Бермудский треугольник на надувной лодке. — Так ты сделаешь это? — спрашивает Феликс. — Эм… — Чан сглатывает. — Я… я подумаю. — Хорошо, — говорит Феликс. — Извини, если тебе стало неловко. Просто посчитал, что это надо сказать. Пауза. Чан напряжён, будто оголённый провод. Феликс спокойно сидит, лениво крутит пальцы. — Хочешь поцеловаться? — вдруг спрашивает Феликс. И, несмотря ни на что, Чан не находит в себе сил сказать «нет».