Haebang

Как только Феликс целует его, Чан сразу чувствует: что-то изменилось. Это уже не тот мягкий, податливый Феликс, которого он знал раньше. Теперь он дразнит его, играет с ним — лёгкими касаниями языка, а потом отстраняется, вынуждая Чана тянуться за ним, хотеть ещё. Он становится и грубее — пальцы вплетаются в волосы на затылке Чана, удерживая его на месте, подчиняя своим прихотям. Он захватывает нижнюю губу Чана зубами, слегка тянет — и у Чана перехватывает дыхание. Он беспомощно хватается за плечи Феликса, не пытаясь ни оттолкнуть его, ни притянуть ближе — просто потому, что ему нужно за что-то держаться. Это почти выбивает почву из-под ног — то, насколько Феликс меньше его. Пальцы Чана обхватывают бицепсы Феликса почти полностью, и всё же тот полностью держит его под своим контролем. — Давай, — говорит Феликс тихо, мягко притягивая Чана к себе. — Поднимайся. — Чан подчиняется без лишних слов, оставляя своё кресло и устраиваясь на коленях в кресле Феликса, оседлав его. К счастью, оно удобное, мягкое, пружинистое под коленями — слава богу, студия оснащена нормальными эргономичными стульями. Чан не может отрицать: он уже начинает ощущать последствия… насыщенной недели. Феликс снова притягивает его, захватывая губы в горячем поцелуе, одновременно подталкивая устроиться полностью у него на коленях. Чан инстинктивно двигает бёдрами, ища трения. — Полегче, — говорит Феликс, отстраняясь, чтобы убрать волосы с лица Чана. Их губы размыкаются, и Чан подаётся вперёд, пытаясь снова сократить расстояние. Феликс тихо смеётся. — Ты такой нуждающийся малыш, да? Малыш. Это слово — особенно из уст Феликса — проходит по Чану как электрический разряд, где-то глубоко внутри. Он издаёт тихий звук, наполовину от неожиданности, наполовину от возбуждения, и, видимо, это звучит как подтверждение, потому что Феликс снова смеётся. — Ты со всеми такой? — дразнит он, и Чан попадается, мотая головой. — Нет, — отвечает он почти невинно. — Я раньше даже не особо хотел… этого. — Значит, только с нами? — ухмыляется Феликс. Румянец Чана говорит сам за себя. — Мы тебе правда так сильно нравимся, да? — Чан прикусывает губу, и рука Феликса поднимается к его лицу, обхватывая щёку, большим пальцем мягко освобождая губу из-под зубов. — Не стесняйся, — говорит Феликс, и Чан едва не фыркает. — Как мне не стесняться? — говорит Чан. — А с чего бы тебе стесняться? — легко парирует Феликс. — Это всего лишь я. И мне нравится, что тебе нравимся мы. Сердце Чана гулко бьётся, и на мгновение у него слегка плывёт перед глазами, пока он осмысливает сказанное. Это не признание — даже близко нет, — но всё же что-то. Феликсу нравится, что Чану нравятся они. — Правда? — Чан тянется дальше, жадно ловя это кружащее голову одобрение. — Угу, — кивает Феликс. — Это мило. И это заводит. — Он ухмыляется, проводя большим пальцем по мягким губам Чана. Тот едва что теряет контроль, почти что тянет этот палец в рот — чисто на инстинкте. — Правда? — вместо этого выдыхает он. — О да, — говорит Феликс. — Ты так сильно нас хочешь… готов поспорить, ты бы сделал всё, что мы попросим. — Это отдаётся в Чане болезненно-сладкой волной смущённого желания. Он сам не понимает, хочет ли возразить или поддаться. — Не всё, — выдыхает Чан, пытаясь звучать возмущённо, но выходит скорее жалобно. — Да ну? — тихо смеётся Феликс, проводя пальцем по линии его челюсти. — Посмотрим. — Чан сглатывает — и тихо вскрикивает, когда губы Феликса находят его шею: горячие, влажные, язык и зубы на коже. — Спорю, тебе нравится, как говорит Минхо, да? — вдруг добавляет он. И это правда — Чан невольно издаёт тихий звук, думая об этом, о том, как Минхо разговаривает с ним: снисходительно и одновременно бережно, словно с драгоценным питомцем. Но дело не только в этом. Чану нравится его грязный флирт, да, но не это одно заставляет его хотеть Минхо. А то, как тот заботится о нём — легко, естественно, каждый день. То, как его язык любви — еда, и при этом он всё равно разыгрывает недовольство, будто устал готовить на всех. На самом деле он гораздо мягче, чем кажется. — Наверное, хочешь, чтобы он тебя трахнул, — говорит Феликс, и Чан снова возвращается в реальность, полностью сосредоточенный на нём — на его лице, на его теле, на его руках на своей талии, пока тот целует его шею. — Так сильно. Он бы сказал тебе встать на колени и просить — и ты бы сделал это. — Чан стонет от этой мысли, почти ощущая твёрдый пол под коленями, пока умоляет о внимании Минхо. — Правда ведь, Чан? Феликс жёстко втягивает кожу прямо под ухом Чана — там, где она особенно чувствительная, — и горячее пульсирующее биение крови под кожей кружит Чану голову, заставляя его тело отзываться. Он тихо ноет, сжимая пальцами плечи Феликса. — А Чанбин? — протягивает Феликс, отстраняясь. — Я видел, как ты на него смотрел в студии. Что произошло между вами? Думаешь, он какой-то бог? — Что-то вроде этого, думает Чан, чувствуя, как внутри всё скручивается при мысли о прекрасном, невероятном Чанбине. И дело не только в его творчестве — его притягивает всё: от игривых, почти детских шуток до тихой, но уверенной силы, с которой он защищает тех, кого любит. — Это ведь так? — продолжает Феликс, его руки скользят вниз по телу Чана, по бёдрам. — Хочешь встать перед ним на колени и поклоняться, правда, Чанни? Чан не может ничего ответить — потому что это чистая правда. Тело Чанбина кажется нереальным: широкие плечи, узкая талия, сильные бёдра, бицепсы, в которые Чану хочется буквально впиться зубами. Его руки находят плечи Феликса, чувствуя, как его гибкое тело движется, пока тот прикусывает ключицу Чана. — Чёрт, — срывается с губ Чана, когда зубы Феликса вонзаются чуть сильнее, прямо в кость, и на секунду всё смешивается — ему почти кажется, что это Чанбин разбирает его на части. — Вот так, — говорит Феликс с оттенком веселья в голосе. — Думай о моих парнях. Представляй, как они целуют тебя, трогают, прижимают и трахают. Ты ведь этого хочешь, да? — Его пальцы вдавливаются в изгибы у основания бёдер Чана — мучительно близко к тому месту, где ему больше всего нужно прикосновение. — Угу, — бессвязно стонет Чан, подаваясь бёдрами навстречу его рукам, когда язык Феликса скользит под ворот его футболки. — Я… я хочу, правда… Прикоснись ко мне, п-пожалуйста. — Сначала снимем это, — шепчет Феликс, тянув за край его футболки. Чан резко кивает, позволяя стянуть её через голову. Затем Феликс мягко подталкивает его подняться на колени, чтобы стянуть штаны и бельё достаточно низко. Чан резко втягивает воздух, ожидая, но Феликс лишь возвращается к поцелуям его груди. Чан стонет, когда язык Феликса касается его соска — тепло, влажно, щекочуще — на мгновение заставляя забыть обо всём остальном. Лёгкий укус — и его глаза закатываются от резкого всплеска ощущений. — Тебе ведь нравится и наш Хёнджин, да, Чан? — бормочет Феликс, уткнувшись ему в грудь. — Наш замечательный, гениальный художник. Наш местный бог секса, — он тихо смеётся и переключается на другой сосок, его пальцы скользят по груди Чана. — Да, — выдыхает Чан, — он… он идеальный. — Хёнджин действительно идеален — снаружи и внутри. Такой мягкий, тонкий, словно лепестки цветка. Чану хочется спрятать его, уберечь от всего жестокого мира. И в то же время, парадоксально, Хёнджин силён. Смелый, уверенный, с невероятной внутренней мощью. И уж точно он имеет власть над Чаном. — Он уже наряжал тебя, — задумчиво говорит Феликс, проводя руками по его бокам, заставляя его дрожать и вновь переживать это воспоминание. — Это было горячо. Ты позволил ему сделать из тебя игрушку для нас. Интересно, что ещё ты бы ему позволил. Мысль об этом отзывается в Чане, и он тихо стонет. — Пожалуйста, — тщетно просит Чан, ёрзая у Феликса на коленях. — Чего ты хочешь? — спрашивает Феликс с лёгкой жесткостью. Его ногти впиваются в бёдра Чана, и тот тихо скулит, заливаясь румянцем. — Я хочу… кончить, — бормочет он, всё ещё смущаясь просить об этом, несмотря ни на что. — Ещё бы, — тихо говорит Феликс, наклоняя голову Чана и захватывая его губы в горячем, жадном поцелуе. Его язык безжалостно проникает в рот Чана, скользя внутри, и Чан обвивает руками его шею, полностью теряясь в ощущениях. — Ну, — вдруг отстраняется Феликс, оставляя его задыхаться. — У тебя есть две руки. Что тебя останавливает? — Он приподнимает бровь, и Чан моргает, потом жалобно стонет. — Но… я… — тихо, почти стеснительно говорит он. — Я хочу, чтобы ты ко мне прикоснулся. — Феликс криво усмехается. — Зачем? — спрашивает он. — Я думал, тебе просто нужно разрядиться. Разве этого мало? — Этого… — Чан зажмуривается, вздрагивая от сладкого унижения, когда губы Феликса снова находят его челюсть. — Я хочу, чтобы это сделал ты… — Почему? — настаивает Феликс, слегка прикусывая кожу, и Чан сбито втягивает воздух. — Потому что… — шепчет он, — потому что ты мне нравишься. — Нравлюсь, да? — почти неслышно отвечает Феликс. — Видишь, не так уж сложно было. — Ещё как сложно, — жалобно тянет Чан, и Феликс смеётся. — Но ты справился, — говорит он, проводя рукой по его волосам. — И мне это очень понравилось. — Он целует Чана в висок, и тот буквально тает, снова тянется к его губам. Этот поцелуй мягче — сначала. Теплее, искреннее… пока снова не превращается в жадный. Оба уже слишком заведены, слишком нетерпеливы, и Чан снова впивается в рот Феликса, проводя языком по острым краям его зубов. Феликс низко стонет, сжимая его бёдра так, что, кажется, останутся следы. — Теперь ты меня потрогаешь? — выдыхает Чан прямо в его губы. — Пожалуйста? Феликс ничего не говорит — только резко сплёвывает в ладонь, и это грязное движение заставляет Чана слегка потерять ориентацию. Затем он обхватывает его, крепко, настойчиво, и Чан сразу издаёт тихий, нуждающийся звук, когда Феликс начинает двигать рукой. — Тебе хорошо? — шепчет Феликс, и его губы снова на шее Чана, и тот уже не может ответить словами. Вместо этого он стонет, зарываясь пальцами в волосы на затылке Феликса. Тот тихо смеётся ему в кожу, и вместе с этим смехом в Чане одновременно вспыхивают волна возбуждения и острое, щемящее смущение. Дело не в том, что Феликс говорит что-то по-настоящему жестокое или унизительное — не так, как это делают Минхо и Сынмин, — но по мере того как Чан всё сильнее заводится, теряет контроль в своей отчаянности, Феликс, кажется, всё больше и больше забавляется. Он смеётся над Чаном тихими, прерывистыми смешками, будто не может их сдержать — и разве это не делает всё ещё более смущающим? — Ты напоминаешь мне Джисона, знаешь, — вдруг говорит Феликс, и Чан издаёт вопросительный звук между всхлипами. — Потому что ты такой хороший, — объясняет Феликс, и Чан старается не расплыться от этого. — Ты просто принимаешь всё, что мы тебе даём, и тебе это нравится, даже когда мы ведём себя с тобой жёстко. Есть и это — то, как сегодня Феликс говорит о Чане. Он не врёт, даже не приукрашивает особо, но подбирает слова так, чтобы Чан чувствовал себя маленьким, нуждающимся… и принадлежащим им. Чану это нравится. — Он ведь чудесный, правда, наш Джисон? — мурлычет Феликс, проворачивая ладонь. — Такой милый и такой сексуальный. Всегда готов на всё. Только вот в этом и дело, — задумчиво продолжает он, оставляя влажные поцелуи на шее Чана между словами, — хотя он кажется покорным, он всегда добивается своего. — Мм? — отзывается Чан, слушая лишь наполовину, пока Феликс продолжает свои движения, а другой рукой слегка тянет его за волосы, запрокидывая голову, открывая шею. — Он хитрый, — улыбается Феликс, глядя на него снизу вверх, — манипулятор. Готов поспорить, он уже обвёл тебя вокруг пальца — в смысле, ты ведь уже один раз нарушил правила Минхо из-за него. — Чан жалобно стонет, подаваясь вперёд, вспоминая тот день в студии. Джисон тогда был таким нетерпеливым, таким жадным до прикосновений, до вкуса, таким оглушающе горячим, когда забрался к нему на колени, двигаясь так, будто ему это было необходимо. Возможно, Феликс прав — Чан бы, наверное, согласился на всё, что бы Джисон ни попросил. Но дело не только в этом. Чан любил Джисона не только за это — далеко не только. Кажется, он начал тянуться к нему ещё до знакомства, ещё когда впервые услышал его музыку. — Интересно, позволил бы ты ему доминировать над собой? — задумчиво говорит Феликс. — Хотя, ему, наверное, понадобилась бы помощь Минхо… Образ вспыхивает в голове Чана резко и ярко — он сам внизу, подчинённый даже тому, кто обычно подчиняется — и в этот момент Феликс делает движение, от которого всё внутри сжимается в тугой узел. Это одновременно унизительно и опьяняюще, и напряжение в Чане доходит до предела. — Чёрт, я… я сейчас…кончу — срывается у него тихо. — Нет, не сейчас, — небрежно говорит Феликс, но его рука не останавливается, и Чан жалобно стонет от растерянности. — Разве ты не хочешь кончить на моём члене…? — Он отпускает его, тихо хихикая, когда Чан вздрагивает и издаёт сорванный, ошеломлённый звук. Его голова падает вперёд, и он видит себя — напряжённого, покрасневшего, почти потемневшего от возбуждения. — Чёрт… — стонет Чан, пытаясь собрать расплывающиеся мысли. — Ну? — лениво продолжает Феликс, проводя рукой по его спине. — Хочешь, чтобы я тебя взял? Чан снова стонет, зажмуриваясь от накатывающей волны ощущений. — Да, — кивает он. Феликс смотрит на него. — Прямо здесь? — с наигранным удивлением спрашивает он, будто это была не его идея. У Чана уже нет сил спорить. — Пожалуйста, — шепчет он, и Феликс тихо смеётся у его шеи. — Ладно, — усмехается он. — Вставай тогда. Я не Чанбин — на руках носить не буду. — Чан поднимается на дрожащих ногах, стягивая с себя одежду. — Какой нетерпеливый, — дразнит Феликс, и Чан бросает на него мрачный взгляд, на что тот только смеётся. Феликс подходит к столу, открывает ящик и достаёт бутылочку со смазкой. — У вас это в каждой комнате? — спрашивает Чан, всё ещё пытаясь отдышаться. — О, нет, — отвечает Феликс, глядя на бутылку, а потом улыбается. — Почти везде. Пока Чан ещё смеётся, Феликс неожиданно толкает его вперёд. Тот спотыкается, хватаясь за спинку кресла. — Эй! — возмущённо оборачивается он. — Это ещё зачем? Феликс пожимает плечами. — Ты милый, когда злишься, — легко говорит он и, наклонившись, щиплет Чана за щёку. Тот понимает, что уже проиграл, и со вздохом устраивается в кресле. — Смотри-ка, — продолжает Феликс, — уже ведёшь себя как хороший мальчик. Чан решает не спорить — иначе только выставит себя ещё более уязвимым. — Я не могу “вести себя”, если ты ничего не делаешь, — бросает он через плечо. — Давай быстрее. Феликс на секунду замирает, но быстро приходит в себя. — Нетерпеливый, — укоряет он, продолжая свои движения. Чан вдруг остро осознаёт, какие у него маленькие руки, и от этой мысли внутри всё сжимается. Он затихает, теряясь в ощущениях. — Готов? — спрашивает Феликс. Чан кивает без колебаний. Феликс кладёт руку ему на поясницу, заставляя прогнуться. Поза неожиданно откровенная — и неожиданно волнующая. Что-то в том, как Феликс буквально придаёт ему нужную форму, заставляет Чана вспыхнуть. Он упирается лбом в спинку кресла, дышит часто и прерывисто. — Пожалуйста… — выдыхает он. Не видеть, что происходит, только усиливает ожидание. — Пожалуйста, просто—ах! Прикосновение застаёт его врасплох. Чан тихо всхлипывает — больше от самого факта, от осознания, чем от ощущения. Но очень скоро ему становится мало. Феликс кладёт вторую руку ниже, когда Чан сам подаётся назад, без слов прося большего. И вдруг — резкое движение, хлопок. — Не двигайся, — жёстко говорит Феликс. — Хорошие мальчики принимают то, что им дают. Хорошие мальчики… У Чана мутнеет перед глазами от этих слов и от резкого ощущения, мысли расплываются. Да. Феликсу нужен «хороший мальчик». И Чан может им быть. Он тихо мычит, замирая, как ему велели, обнимая кресло. — Вот так, — одобряет Феликс. — Я знал, что ты сможешь. У Чана внутри всё сжимается от удовольствия. — Для тебя, — шепчет он, не задумываясь. Феликс на мгновение замирает. — Да? — в его голосе слышится что-то мягче. Чан кивает, крепче сжимая руками спинку кресла. — Как мило, — говорит Феликс. И почти сразу Чан резко втягивает воздух, когда ощущение усиливается, заставляя его снова затаить дыхание. — Чёрт, — тихо скулит Чан, ёрзая, и рука Феликса снова ложится ему на поясницу, удерживая на месте. — Этого ты хотел? — спрашивает Феликс, его движения становятся ровными, настойчивыми. — Этого ждал? — Мм… да, — стонет Чан, прикусывая губу, пока ощущения накатывают волнами, усиливаясь от самого факта, что это Феликс — и от его лёгких, точных прикосновений. Когда он задевает особенно чувствительную точку, Чан жалобно всхлипывает, теряясь между удовольствием и тем странным, тянущим ощущением уязвимости. — Так, на чём мы остановились? — задумчиво произносит Феликс, и Чан оборачивается к нему, слегка растерянный, щекой опираясь на спинку кресла. — А, точно. Сынмин, — говорит он, и только тогда до Чана доходит, что Феликс словно разбирает его по частям, вспоминая каждого из своих парней. И это работает… как же это неловко. — Я слышал, вы с Сынмином хорошо поладили, — дразнит Феликс, не сбавляя ритма. Мысли Чана тянутся медленно, вязко. — Нгх… — выдыхает он, сглатывая. — Он мне нравится… я думаю, он… — тоже, он не договаривает, даже в таком состоянии понимая, что это не его право — озвучивать. — Ты думаешь — что? — мягко, но с нажимом спрашивает Феликс. — Что он горячий? Умный? Добрый? Забавный? — Чан тихо скулит, зажмурившись, кивает. — Да… он… такой. В памяти всплывают обрывки — взгляд Сынмина, внимательный, будто Чан — произведение искусства. Прикосновения. Слова. — Вот именно, — говорит Феликс, и ощущения нарастают, заставляя Чана теряться в них. — А знаешь, кто ещё хорош? — Чан лишь стонет в ответ, не в силах сформулировать что-то осмысленное. — Я, — с усмешкой добавляет Феликс и смеётся. Чан неожиданно тоже тихо смеётся, поворачивая голову, чтобы взглянуть на него. — Да? — выдыхает он, на секунду проясняясь. — Тогда докажи. Улыбка Феликса темнеет. — Дерзкий, — бросает он, и резкое движение возвращает Чана обратно в покорное состояние — мягкое, податливое. Когда прикосновения исчезают, Чан остаётся именно там, где его оставили — в ожидании. Он слышит дыхание Феликса, своё собственное сбитое дыхание, звуки за спиной… и замирает, когда ощущает новое прикосновение. — Пожалуйста… — вырывается у него почти сразу, как только он понимает, что Феликс медлит. Феликс тихо смеётся, проводя рукой по его телу, словно растягивая момент. Чан не выдерживает. — Пожалуйста… я хочу… тебя, — выдыхает он. Это срабатывает. Феликс тихо выругивается, и его руки уверенно направляют Чана, движения становятся медленными, выверенными. Чан беспомощно стонет, каждая секунда кажется слишком яркой, слишком полной ощущений. — Ты хочешь меня, — говорит Феликс — не спрашивает, просто утверждает. — Хочешь нас. — Да, — выдыхает Чан. — Очень… И вдруг Феликс тянет его вверх, заставляя выпрямиться. Чан вздрагивает, цепляясь за кресло, стараясь удержаться, пока новая позиция кружит голову. Теперь Феликс прижимается к нему со спины, его тело плотно к телу Чана, одна рука поднимается выше, другая скользит по нему — и Чан замирает, растворяясь в ощущениях. Черт возьми. Рука Феликса останавливается у основания шеи Чана, маленькие пальчики слегка надавливают по бокам, почти дразняще. Чан стонет. — Тебе это нравится, а? — шепчет Феликс, и теперь он так близко к уху Чана, его голос льется, как мед, так что Чан дрожит. — Я так и думал. Такой покорный… — Его пальцы сдавливают шею еще сильнее, в то время как другая рука особенно жестко стимулирует простату Чана, и тот беспомощно стонет. — Но ты же не всегда такой, правда? — задумчиво спрашивает Феликс. — А? — выдыхает Чан, полностью погруженный в блаженство от потери контроля. — Я видел, как ты доминируешь, — говорит Феликс. — Я знал, что ты особенный с первого дня. А как же Йенни? — он усмехается, со злостью прокручивая сосок Чана. — Я никогда ничего подобного не видел. Ты так легко, так естественно взял нас обоих под свой контроль. Чан тихонько хмыкает от этой мысли. Они оба были прекрасны: Феликс — в своей непринуждённой покорности, и Чонин — в том, как он изо всех сил старался быть тем доминирующим союзником, который был нужен Чану в тот момент. Конечно, это длилось недолго, и Чан гораздо больше предпочитает Чонина, когда тот по-настоящему наслаждается, погружаясь в невесомое блаженство подчинения. Честно говоря, Чан не чувствует, что может приписать себе заслугу своего успеха в роли Доминанта — парни так прекрасно подчинились ему в тот день, вживаясь в свои роли в своей маленькой игривой иерархии, словно они родились для этого. Чан наслаждается ролью Доминанта так же сильно, как и подчинением, но он думает, что пройдет много времени, прежде чем это действительно можно будет считать «чем-то особенным». Но сейчас у Чана просто нет слов, чтобы выразить это, поэтому он просто всхлипывает, позволяя Феликсу трахать его до беспамятства. — Чонинни обычно не доминирует, — непринужденно говорит Феликс, вбиваясь в Чана. — Но ты заставил его указывать мне, что делать, заставил его помыкать мной. — Он бесстыдно, откровенно проводит языком по коже шеи Чана, оставляя засос, который наверняка вскоре превратится в тёмный синяк на нежной коже. — Это было так сексуально. Ты такой… — Феликс слегка запинается, его стон вырывается из него словно неожиданно, и брови Чана поднимаются. — Я такой… что? — спрашивает он, видя трещину в броне Феликса. — Властный, — продолжает Феликс, делая вид, что ни на секунду не потерял самообладание. — Ты такой властный, мне кажется… это дается тебе естественно, — говорит он, голос слегка дрожит. — И тебе это нравится? — Чан подталкивает, липкая медлительность подчинения вытекает из его вен, уступая место чему-то более мощному и опьяняющему. То, как Феликс трахает его, все меньше похоже на контроль и все больше на подчинение. — Тебе нравится, как я могу взять тебя под контроль в мгновение ока? — Ага, — говорит Феликс, и Чан чувствует, как тот кивает ему в затылок. — И мне нравится… нравилось наблюдать, как ты заботишься о Йенни. — Постепенно сопротивление покидает голос Феликса, его низкий хриплый тембр смягчается, становясь более легким, воздушным, менее напористым. — Ты тоже хочешь, чтобы о тебе так заботились? — предлагает Чан, и Феликс надломленно всхлипывает. — Черт, Чан, — хнычет он, почти смеясь. — Я пытаюсь доминировать над тобой. Ты разрушаешь мой фасад. — Чан смеется в ответ. — Как мило, что тебе нужна маска, — легкомысленно говорит он. — Убери её, и кто ты? — Рука Феликса скользит по его шее вниз, к груди, и он, кажется, даже не замечает этого, слишком сосредоточенный на том, чтобы трахнуть Чана как можно лучше. — И кем ты будешь? — спрашивает Чан, просто чтобы посмотреть, что скажет Феликс. — Твоим, — стонет Феликс, и, чёрт возьми, это было совсем не то, чего ожидал Чан. Ему нужно время, чтобы прийти в себя после того, как это его потрясло, и это нелегко, особенно учитывая, как Феликс начал хныкать, словно удовольствие от секса с Чаном переполняет его. — Ты мой, — говорит Чан, поднимая руку сзади и запутываясь в волосах Феликса. — Поэтому ты так стараешься трахнуть меня как следует, не так ли? Ты просто хочешь быть хорошим для меня. — Да, — хнычет Феликс, — я хочу… — Он тяжело сглатывает; его пальцы дрожат, рассыпавшись по груди Чана и не находя себе иного применения, кроме как сжимать их тела так тесно, будто Феликс пытается вдавиться в саму кожу Чана, стать с ним единым целым. — Я хочу доставить тебе удовольствие, — шепчет Феликс, неистово двигаясь в Чане, положив подбородок ему на плечо. — Так приятно, — говорит Чан, рука, которая не в волосах Феликса, находит руку Феликса на его груди, их пальцы переплетаются на сердце Чана. — Ты так хорошо справляешься, дорогой, — задыхаясь, выдыхает он, чувствуя, как внутри него нарастает оргазм, словно приближающаяся волна. Он сильно тянет Феликса за волосы, поворачиваясь, чтобы прошептать комплименты прямо ему на ухо. — Какой ты хороший мальчик для меня, Ликси, ты… — Ох, чёрт, — внезапно стонет Феликс, замирая, напрягаясь, тяжело дыша. Чан едва видит, как Феликс крепко зажмурил глаза, стиснув зубы от отчаяния. — Нн… нет, мх, — стонет он, — чёрт, я… я… — И тут он изливается в Чана, его бёдра подёргиваются в маленьких прерывистых толчках, он почти теряет равновесие. — Тише, вот так, — успокаивает Чан, опираясь рукой на подголовник. — Тебе так понравилось? Так приятно? — Феликс издает дрожащий стон. — Прости, — бормочет он тихим, смущенным голосом. — Почему ты извиняешься? — спрашивает Чан, отпуская волосы Феликса и нежно поглаживая его по щеке. — Потому что я не смог довести тебя до оргазма, — с сожалением говорит Феликс, пытаясь отпустить руку Чана. Чан крепко держит его. — Кто сказал, что ты не можешь довести меня до оргазма сейчас? — говорит он, похотливо покачиваясь на члене Феликса. Феликс тяжело вздыхает, его бедра подергиваются, и Чан ухмыляется про себя. — Ну же, милый, ты все еще можешь меня трахнуть, не так ли? Проходит пауза. — Хм… да, — говорит Феликс так тихо, что это почти шепот. Он медленно вытаскивает член и делает один неуверенный толчок. От этого Феликс шипит сквозь чрезмерное возбуждение — и это зажигает что-то глубоко внутри Чана. — Верно, ты можешь это сделать, — нежно шепчет Чан. — Трахни меня, Ликси, вот так. Феликс сопротивляется, извивается и вздрагивает с каждым толчком, но это нормально, потому что звуки, которые он издает, делают за него всю работу. Он жалобно всхлипывает, издавая крошечные пронзительные стоны каждый раз, когда двигается, и среди этих жалобных звуков звучат его обычные грязные ругательства — только они звучат так отчаянно и жалобно, что это просто мило. — Ты… ммф, ты близок? — спрашивает Феликс, практически умоляет. Его рот прижат к затылку Чана, слова произносятся наполовину в его волосы. Чан чувствует, что у него текут слюни, и это подталкивает его к краю. — Почти, — задыхаясь, говорит Чан, беря свой набухший член в руку и чувствительно шипя. Сильнее, — резко требует он. Быстрее. Ты можешь это сделать. — Пожалуйста, я… ​​я не могу… — Ты можешь. Феликс жалобно скулит, но подчиняется, преодолевая чрезмерное возбуждение и ускоряя движения бедрами, кожа шлепает о кожу в быстром темпе. Его руки скользкие от пота, бесполезно судорожно дергаются, а дыхание горячее, влажное и отчаянное, обволакивающее шею Чана. — Давай, — рычит Чан, быстро и сильно дергая свой член. — Трахни своего хёна, Ликси… ах, вот так, ты справляешся, хороший мальчик, еще немного… еще… — стонет Чан, кончая, но этот звук заглушается рыданиями Феликса, который чрезмерно возбуждается, чтобы доставить удовольствие своему хёну. Он плачет, по-настоящему плачет, слезы текут по коже Чана, и это только делает оргазм слаще. Когда сперма Чана выливается на его кулак, ритм Феликса прерывается, его размягчающийся член выскальзывает из Чана. Он теряет равновесие, удерживаясь на ногах лишь благодаря тому, что обнимает Чана за плечи. В тот момент, когда Чан приходит в себя, всё ещё дрожа от силы оргазма, он садится на стул и сажает Феликса себе на колени. — Хороший мальчик, — хвалит он, поглаживая влажные волосы Феликса чистой рукой. — Спасибо, милый, ты был так хорош для меня. Молодец, дорогой. Он думает, что Феликс уже отключился, дремлет на плече Чана, пока вдруг слабая рука не хватает его за запястье, поднимая покрытую спермой руку, чтобы Феликс мог её облизать. — Ххх... чёрт возьми, — стонет Чан, голова кружится от увиденного. Он почти смеётся, но эротизм берёт верх, и он вместо этого стонет. — Что с тобой, почему ты так любишь слизывать мою сперму с моих рук? — Ммм вкусненько, — рассеянно бормочет Феликс, поглаживая кошачьи лапки, — и у тебя сексуальные руки, — словно это объяснение. Чан смеется, и в глубине души в нем зарождается смешок. — Это ты так говоришь, — дразнит он, поглаживая тыльную сторону крошечных пальчиков Феликса. — Ты не знаешь, есть ли здесь где-нибудь средства для ухода? — неуверенно спрашивает он, — он и не думал, что они хранят что-то подобное в студии, но, с другой стороны, у них есть смазка… — Ммм, — кивает Феликс, всасывая пальцы Чана в рот. — В ящике вон там… — Затем он отвлекается, закрывая глаза, и начинает сосать три пальца Чана, засовывая их так глубоко, что чуть не давится, чувственно облизывая их языком. — Хорошо, — выдыхает Чан, стараясь не позволить Феликсу отвлечь его от дела. — Можешь… можешь вернуть мне мою руку? — Он пытается, осторожно высвободив пальцы. Феликс слегка прикусывает, и в груди Чана нарастает нежность, хотя он и морщится. — Хорошо, — говорит он. Следующая гениальная идея Чана — подвинуть весь стул к нужному ящику, что, как по счастливой случайности, заставляет Феликса разразиться смехом, отпустить руку Чана и уткнуться лицом в изгиб его шеи. — Скрр-скрр, — говорит Феликс, снова заливаясь смехом, и Чан думает, что вот-вот расплачется от того, как сильно он ему нравится. Их послеигровая забота сводится к обмену сладостями и ещё более сладкими поцелуями, а также к, мягко говоря, пугающему количеству тактильной близости и словам, которые ни один из них никогда не признается, что произносил. — Ты такой милый, — хихикает Чан после того, как Феликс нежно прижимается носом к его щеке. — Нет, ты, — говорит Феликс своим глупым детским голоском. — Нет, ты, — отвечает Чан воздушным фальцетом. — Нет, ты… ладно, теперь я сам себя раздражаю. — От этого Чан окончательно теряет самообладание и взрывается совершенно нечеловеческим, почти звериным смехом, который тут же заражает Феликса. — Ты звучишь как гоблин, — заявляет он, пародируя максимально «гоблинский» голос, а потом сам же и фыркает, снова срывая Чана в новый приступ хохота. — А ты говоришь как хрюшка, — говорит он. — Мы идеально подходим друг другу! — Да, — выдыхает Феликс слишком тихо и нежно для здравомыслия Чана. Они замолкают, их лица так близко, что Чан может сосчитать веснушки Феликса. Раз, два, три, четыре… — Твои веснушки такие красивые, — говорит Чан, не в силах сдержать эту мысль. — Спасибо, — говорит Феликс, широко улыбаясь. — Мне они не всегда нравились — на самом деле, я их скрывал, до того, как познакомился с парнями, — так что это для меня очень много значит. — Чан хмурится при мысли о том, что Феликс скрывает какую-либо часть его прекрасного, чудесного тела. — Я так рад, что ты с ними познакомился, — честно говорит он, и это, кажется, сбивает Феликса с толку. Он смотрит на Чана с благоговением. — Вот почему ты мне так нравишься, — говорит он после долгой паузы. Теперь очередь Чана удивляться. — Оу? — спрашивает он. — Да, — говорит Феликс. — Ты радуешься счастью других людей, даже если это тебя не касается. — Чан смотрит на него, не зная, что сказать в ответ на такой щедрый комплимент. — Думаю, да, — решает он, и Феликс улыбается, целуя Чана в нос. /// Ужин в тот вечер проходит спокойно и непринуждённо: все восемь человек тесно рассаживаются вокруг стола, макают роти и только что испечённый чесночный наан в корму, дхансак и сааг панир, и спорят за креветки в бирьяни. Чан получает почти неприличное удовольствие, наблюдая, как Хёнджин пробует виндалу Минхо — у него сразу начинают слезиться глаза от остроты. Остальные тоже смеются, а Хёнджин сердито косится на них, наливая себе ещё стакан ласси. — Ты сказал, что это не так уж остро! — жалуется он, делая большой глоток сладкого, сливочного напитка. — Да не остро! — настаивает Минхо, но в его улыбке проскальзывает такая лукавая нотка, что Чан подозревает: тот прекрасно знал, что делает, когда угощал Хёнджина. — Садист, — поддразнивает Чанбин, легко хлопая Минхо по плечу. — Ещё какой, — парирует Минхо и бьёт его в ответ куда сильнее. Чанбин притворно стонет, и они оба срываются в смех. — Эй, Чан, — улыбается Джисон, — ты любишь острую еду? Увидев взгляд Минхо, Чан почти решает соврать. — Нет, терпеть не могу, — в итоге говорит он и морщится, когда любопытство в глазах Минхо сменяется хитринкой. — Но, Чан, — тянет Минхо, надувая губы, — я ведь готовил это специально для тебя. Не попробуешь? — он подвигает блюдо ближе. Чан сглатывает, мысленно проклиная судьбу за собственную мягкотелость. — Ладно, — вздыхает он. Ему даже кажется, что глаза Минхо слегка расширяются от такой лёгкой уступчивости, а затем на его лице медленно расплывается улыбка, пока он наблюдает, как Чан накладывает себе крошечную порцию виндалу. И ведь его предупреждали. Он уже видел реакцию Хёнджина, да и некоторые из ребят вытирали слёзы и насморк после пары укусов. И всё же вкус застаёт его врасплох. Сначала это невероятно вкусно. Уксус, чеснок и специи взрываются на языке, идеально подчёркивая сочную свинину. Чан задумчиво жуёт, уже формулируя в голове комплимент Минхо… и тут приходит огонь. Резкий, глубокий жар накрывает рот и горло, такой сильный, что кажется, будто он чувствует его даже в зубах. Через пару секунд Чан понимает, что пылает до самых корней волос. Он издаёт сдавленный звук и тут же хватается за стакан ласси. Напиток словно рай — мгновенно смягчает жжение, но стоит проглотить, как огонь возвращается с удвоенной силой. Чан так занят попытками просто пережить это, что едва замечает, как Минхо смеётся над ним, едва чувствует сочувственную руку Хёнджина на своём плече. Он почти не улавливает и дружескую перепалку между Минхо и Чанбином, где тот настаивает, что Минхо пора бы умерить свой повседневный садизм. К тому моменту, как Чан приходит в себя настолько, чтобы хоть что-то сказать, разговор уже ушёл дальше, оставляя его в покое — зализывать раны. — Давай, — слышит он голос Сынмина, когда тот замечает, как Хёнджин тоскливо смотрит на последний наан. — Если хочешь — возьми. — Не хочу быть жадным, — тихо отвечает Хёнджин. Сынмин обнимает его за плечи, притягивая к себе. — Ты не жадный, — просто говорит он. — Если хочешь — ешь. — Но я в последнее время не тренируюсь… это же вредная еда— — Хёнджин, — строго перебивает Сынмин. — Не существует «вредной» еды. Есть просто еда — она питает тело и разум, — он мягко тыкает Хёнджина в лоб. — И нам не нужно её «зарабатывать». Мы просто слушаем своё тело и даём ему то, что оно хочет. Хёнджин бурчит что-то невнятное. Сынмин вздыхает, сам берёт наан, отрывает кусочек, макает в соус и подносит к его губам. — Хочешь? — спрашивает он. Хёнджин молчит. Сынмин пожимает плечами и кусает сам. Хёнджин наблюдает, как тот жуёт, и вздыхает. — Ладно. Хочу. Давай. — Вот так, — улыбается Сынмин, перекладывая хлеб на его тарелку. — Спасибо, — добавляет он и чмокает его в щёку. — За что? — хмурится Хёнджин. — За то, что заботишься о теле и разуме, которые я так люблю, — отвечает Сынмин, обнимая его за талию и осыпая поцелуями. Хёнджин смеётся, улыбаясь с полным ртом. Чан невольно улыбается — хорошо, что у Хёнджина есть люди, которые по-настоящему его любят и заботятся о нём, даже если он сам ещё не до конца в это верит. И тут Чан вспоминает: ему ещё нужно записать пару вещей, прежде чем он сможет осуществить свой план. Когда все начинают расходиться, договорившись встретиться через час на киновечер, Чан идёт следом за Сынмином, который разговаривает с Чонином, направляясь к выходу. — Сынмин, — зовёт он. Тот оборачивается. — Чан, привет. Что случилось? — Да ничего… просто подумал, может, потусим вместе. — Тогда я вас оставлю, — осторожно говорит Чонин. — Нет! — выпаливает Чан. — Останься. Я хочу с вами обоими. Он сам морщится от собственной неловкости, но Чонин только пожимает плечами и улыбается. — Мы как раз шли в кабинет. — Кабинет? — Зона без секса, — строго говорит Сынмин. — Никаких шалостей. — Я и не собирался— — Чан запинается, но Сынмин смеётся. — Шучу. Будто я могу остановить этих нимфоманов, — он поддразнивает, щипнув Чана за щёку. Чонин, однако, остаётся серьёзен. — Он шутит, но в кабинете лучше не рисковать, — говорит он. — Мы с Чанбином как-то там дурачились… ничего даже не испортили, но, видимо, нарушили порядок — и потом… — он замолкает. — И что потом? Чонин смотрит трагически, почти комично. — Неделю сидеть не мог… — Хватит сплетничать, идите сюда! — кричит Сынмин. Чонин пискляво вздыхает и спешит за ним. Чан, как всегда, следует тоже. Кабинет оказывается безупречно аккуратным: два больших окна, столы с компьютерами, дорогие кресла… Чан сглатывает, стараясь не думать о том, что он делал в похожем кресле всего пару часов назад. Стены заняты книжными полками, повсюду папки, документы, аккуратные органайзеры. И всё же комната уютная — растения, фотографии, мягкий свет. В углу — уютный уголок для чтения. Чонин сразу забирается в подвесное кресло, покачиваясь. — Садись, — говорит Сынмин. Чан выбирает отдельное кресло. Между ними всё ещё немного неловко. Сынмин уже открывает книгу — тонкий роман с яркой обложкой. — Мы на третьей главе, — извиняется Чонин и начинает пересказывать сюжет. Это должно быть весело. Но это… слишком. Голос Сынмина завораживает, реакции Чонина умиляют, их комментарии живые — и Чан вдруг понимает, что ему отчаянно не хочется, чтобы это заканчивалось. В какой-то момент Чонин встаёт. — Куда ты? — спрашивает Сынмин. — К Чану хочу. Можно? — Конечно. Он забирается к Чану в кресло. — Там больше места, — замечает Сынмин. — Но мне нравится Чан, — просто отвечает Чонин, устраиваясь рядом. — И я буду скучать. Сердце Чана сбивается. — Да, — тихо говорит Сынмин. Когда глава заканчивается, Чонин уже спит, уткнувшись Чану в волосы. — Похоже, на сегодня всё, — улыбается Сынмин. Они замолкают. — Я слышал, что ты говорил за ужином… про Хёнджина, — тихо говорит Чан. Сынмин кивает. — Это очень… мило, как ты о нём заботишься. — Это не мило, — отвечает он. — Это минимум. — В смысле? Сынмин задумывается. — Ну,… они для меня бесценны. Хёнджин — особенно. Он невероятный. Он делает меня счастливым просто тем, что существует. И я никогда не смогу отплатить за это. Чан молча слушает, поражённый. — Поэтому я просто стараюсь дать ему всё — любовь, заботу, уважение… надеюсь, этого достаточно. Тишина. — Мы никуда не уйдём, — вдруг бормочет Чонин, просыпаясь. Они вздрагивают. — Вы думаете, что любите нас больше, чем мы вас, — сонно говорит он. — Но это не так. Нас семеро… значит, мы любим сильнее. Он смотрит на Чана: — Если бы ты встречался с нами… ты бы ушёл? Чан замирает. — Нет, — тихо говорит он. — Конечно, нет. — Хорошо, — кивает Чонин и снова засыпает. — Хорошо, — повторяет Сынмин, возвращаясь к книге. А Чан сидит, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. Хорошо.