Haebang

И вот Чан — с сонным Чонином, устроившимся у него на коленях, и Сынмином напротив, который спокойно читает, — и эти двое, по сути, ловко подвели Чана к признанию, что он хочет быть с ними, а затем тут же повели себя так, словно ничего особенного не произошло. К счастью, у него не так много времени, чтобы окончательно сойти с ума, потому что Сынмин закрывает книгу и поднимается. Чан бросает на него вопросительный взгляд, не решаясь заговорить, чтобы не разбудить Чонина. — Вечер кино, — говорит Сынмин и тут же щёлкает Чонина прямо по центру лба, чтобы разбудить. И это даже к лучшему, потому что Чан уверен: его сердце бы не выдержало, если бы Сынмин наклонился ближе — с мягкими руками и мягким голосом, — уговаривая Чонина проснуться. — Ай! — восклицает Чонин, мгновенно переходя в боевой режим. — Во-первых, пошёл ты. Во-вторых… кто из вас это сделал? Он щурится на Чана, словно прикидывает, под каким углом тому пришлось бы вывернуть руку, чтобы нанести такой щелчок. — Чан, только попробуй сказать, что это был ты. Если это ты, то ты потерял все свои шансы со м— — Это был я, — ровно говорит Сынмин. Чонин смотрит на него, потом на Чана, снова на Сынмина — и тут же сникает. — Хён, — тянет он жалобно, обмякая у Чана на коленях. — Это было жестоко. Почему ты не можешь будить меня нормально? — Ага, конечно, — фыркает Сынмин. — Чтобы ты тут же размяк, начал строить щенячьи глазки и умолять меня нагнуть тебя через стол и— Чан издаёт сдавленный звук, и Сынмин замолкает. Он бросает на них долгий взгляд, его глаза скользят по свернувшемуся телу Чонина. — Полагаю, ты бы умолял Чана, да? — говорит он, и у Чана словно отключается мозг. — Мм, — тянет Чонин, уже забыв о своём возмущении. — Думаю, да, — бормочет он, его рука медленно, почти лениво, скользит вниз по груди Чана. Чан сглатывает. — Не увлекайтесь, — говорит Сынмин, закатывая глаза. — Давайте, вечер кино, шевелитесь. Чан всё ещё не до конца доверяет устойчивости своих ног, но это не проблема, потому что Чонин ещё крепче упирается пятками и обвивает руками его шею, отказываясь двигаться, пока Сынмин буквально не отдирает его от его коленей. — Давай, мешок ты, — говорит Сынмин с тёплым раздражением, хватая Чонина за талию и подтягивая вверх. К счастью, в этот момент Чонин отпускает Чана, позволяя тому подняться самому. Чан идёт следом за ним — за Чонином, которого неохотно ведут за руку, пока он всю дорогу до гостиной ворчит и жалуется. Они заходят прямо в разгар спора о том, какой фильм смотреть. — Это классика! — кричит Хёнджин, размахивая коробкой от DVD в воздухе. — У меня тоже классика! — орёт в ответ Джисон, размахивая своим вариантом. Из-за расстояния и приглушённого света Чан не может толком разглядеть, что это за фильмы. — Ничего подобного! — возмущённо говорит Хёнджин. — Ещё как! Это культовая классика— — Это не считается! — перебивает Хёнджин. — Это просто значит, что кучка полных странных типов вроде тебя на этом помешана! Джисон ахает. — Минхо, Джинни назвал меня странным, — жалобно тянет он. — Ты и есть странный, милый, — отвечает Минхо, даже не отрываясь от телефона. — Смотрите, — говорит Чанбин, — Чан здесь. Может, спросим у н— — Чан! — в унисон кричат Хёнджин и Джисон. — Что лучше, — начинает Джисон, — «Мадагаскар 2: Побег в Африку»— — Или «Барби: Принцесса и нищенка»? — заканчивает Хёнджин. Чан молча моргает, глядя на них. — Эм, — осторожно говорит он, — я, вообще-то, ни один из них не смотрел…? У обоих отвисают челюсти. — Ну, значит, очевидно, мы смотрим оба, — говорит Джисон. — Ага, — легко соглашается Хёнджин. — И нам нужно сначала посмотреть первый «Мадагаскар», чтобы подготовиться к «Побегу в Африку», — добавляет он так, будто это само собой разумеется, и Джисон кивает, отправляясь искать нужный диск. — Что ж, это один из способов уладить спор, — замечает Сынмин, устраиваясь на большом диване. И вот так они оказываются за просмотром четырёх с половиной часов детских фильмов подряд. Чан смотрел «Мадагаскар», но не в последние годы, и его искренне поражает, насколько он хорошо сделан — для семейного кино. Он ловит себя на том, что смеётся над почти неприличными шутками, о существовании которых даже не подозревал, но также смеётся и над глупыми, наивными — просто поддаваясь детскому восторгу остальных. Как ни странно, вопреки ожиданиям Чана, продолжение оказывается ещё лучше — с более проработанными персонажами, более чёткой анимацией и более ровным юмором, как и обещало описание на Rotten Tomatoes, которое зачитывал Сынмин. Чан вынужден признать, что его тронула история, и тема найденной семьи особенно сильно отозвалась в нём — учитывая обстановку, в которой он сейчас находится. Несмотря на то, что Хёнджин настаивает, что фильм про Барби лучше, в конце «Мадагаскара 2: Побег в Африку» он проливает несколько слёз, поспешно вытирая их, прежде чем вскочить, чтобы поставить свой диск. — Приготовьтесь, — объявляет он, — к самому невероятному, захватывающему, трансцендентному кинематографическому опыту в вашей жизни! В целом, фильм действительно хороший — с крепким сюжетом (основанным на романе Марка Твена XIX века, как сообщает Сынмин) и обаятельными персонажами… Однако как только начинается просмотр, Чан обнаруживает, что не может оторвать взгляд не от экрана, а от остальных — они куда больше его развлекают. Каждая песня превращается в полноценное выступление: Хёнджин с энтузиазмом исполняет сразу несколько ролей, если не может найти желающего партнёра по сцене. И чаще всего, несмотря на его уверения, что «Мадагаскар» — лучшая франшиза, именно Джисон выходит вперёд в роли Эрики для Аннелиз Хёнджина. — Ведь ты как я, — поёт он, выкладываясь по полной, в то время как Чонин подпевает с дивана. — А я как ты, — подхватывает Хёнджин, сияя от восторга. Оказывается, у них даже есть хореография. — Мы как две капельки воды, — поёт Джисон, кружась к Хёнджину. — Совсем как ты, — отвечает тот. — Это ведь видно каждому! — они идеально берут гармонию, и зрители взрываются восторженными аплодисментами; Чан хлопает так сильно, что у него потом болят руки ещё две сцены подряд. К концу фильма голос Хёнджина становится хриплым — от того, что он прокричал все песни, и ещё от слёз. — Они теперь счастливы, Джинни, — мягко говорит Чанбин, покачивая рыдающего с икотой Хёнджина. Он обнял его ещё во время фильма и так и не смог остановить его слёзы ни при каких условиях. После слов Чанбина Хёнджин снова разражается плачем. — Да, — всхлипывает он, — они теперь счастливы, но… но она… она была бедной, и она… и она хотела стать певицей! — он воет, беря салфетку, которую протягивает ему Чанбин, и громко сморкается. Чан наблюдает за этим с лёгкой улыбкой, глубоко тронутый тем, насколько Хёнджин эмпатичен — даже по отношению к вымышленным куклам. Минхо подтягивает Джисона к себе и что-то шепчет ему на ухо, и лицо Джисона тут же озаряется пониманием. Чан с любопытством наблюдает, как тот встаёт и переходит к диванчику, где сидят Чанбин и Хёнджин, устраиваясь рядом и прижимаясь ближе, чтобы стереть слезу с щеки Хёнджина. — Привет, малыш, — говорит он, и Хёнджин издаёт тихий звук в ответ, но ничего не говорит. — Нет причин грустить, — продолжает Джисон, прижимая палец к его губам, когда тот собирается возразить. — Подумай сам. Если бы Эрика не родилась бедной, она бы никогда не встретила Аннелиз — свою лучшую подругу — и не познакомилась бы с королём Домиником. В любом случае, сейчас она счастлива — они все счастливы, здоровы и вместе. Хёнджин замолкает, всхлипывая, обдумывая его слова. — Ох, — тихо говорит он спустя мгновение, голос всё ещё дрожит. — Ты прав. Но мне всё равно хотелось бы, чтобы ей — ей не пришлось проходить через всё это, чтобы найти их. И вот тогда до Чана доходит. Хенджин расстроен вовсе не из-за Эрики — он расстроен из-за Джисона. Чан снова теряет дар речи, поражённый безграничной любовью Хёнджина к своим парням, даже когда он сам не до конца верит, что они отвечают ему тем же. Это горько-сладкое чувство лишь укрепляет в Чане решимость доказать ему их любовь. — Я знаю, — мягко говорит Джисон, — знаю. Это уже в прошлом. Боже, ты слишком добрый для собственного блага, ты в курсе? — Он улыбается Хёнджину, а тот только шмыгает носом, качая головой. — Так и есть, — настаивает Джисон, — и я люблю тебя так сильно, что даже словами не могу это выразить. От этих слов Хёнджин снова разражается слезами, утыкаясь лицом в волосы Джисона, и Чан хмурится, не понимая, слёзы ли это от радости или от боли. Вскоре Чана втягивают в очередной разговор — он болтает то с Минхо и Чонином, то с Феликсом и Сынмином. Он лишь смутно отмечает момент, когда Хёнджин с Джисоном уходят спать, а затем Чонин начинает зевать, и Сынмин уводит его наверх, вскоре за ними следует и Феликс, оставляя Чана наедине с Минхо и Чанбином. Это шанс. Чану осталось записать всего два сообщения для Хёнджина — от Минхо и от Чонина — и один из них прямо здесь. Но прежде чем Чан успевает придумать повод увести Минхо в сторону, Чанбин ловит его взгляд. — Эй, Чан, — говорит он, — можно я одолжу тебя на эту ночь? Чёрт. Проблема в том, что Чану нравится проводить время с Чанбином. Ему очень нравится проводить с ним время… и это вовсе не секрет ни для Чанбина, ни для Минхо, ни для остальных. Совершенно очевидно, что Чан никак не может отказать, не выглядя при этом ужасно странно. И, если честно, он и не хочет отказывать. Поэтому он пожимает плечами и соглашается, мысленно отмечая, что завтра нужно как-нибудь перехватить Минхо. — Конечно, — говорит он. Чанбин кивает, а Минхо извиняется и исчезает наверху. — Думаю, нам тоже пора, — говорит Чанбин, зевая и потягиваясь так, что его мышцы проступают под тонкой тканью футболки. Ммм… — Чан? — говорит он спустя долгую паузу, в течение которой Чан совершенно бессовестно на него пялится. — Да, — выдавливает Чан. — Да, нам стоит это сделать. То есть… это. Нам нужно идти наверх. Он вздыхает, закрывая лицо руками, и Чанбин тихо смеётся, но не поддевает его. — Ладно, — говорит он. — Ко мне? Или ты предпочитаешь к себе? — К тебе, — легко отвечает Чан. — Отлично, — говорит Чанбин, и Чану кажется, что он сдерживает улыбку. Они болтают по мелочам, поднимаясь наверх, ненадолго расходясь, чтобы Чан мог подготовиться ко сну у себя в комнате. Когда он возвращается — с телефоном и стаканом воды в руках — Чанбин уже в клетчатых пижамных штанах и свободной футболке. Жаль, конечно, что все его великолепные мышцы не на виду, думает Чан, но в то же время в нём сейчас столько «бойфренд-энергии», что, возможно, это даже лучше. Когда он замечает Чана, Чанбин отрывается от телефона — и… ох. Он в очках. И откидывает одеяло. И похлопывает по свободному месту, приглашая Чана лечь рядом. И улыбается. Чан чуть не проливает воду на ковёр. Кому вообще нужен накачанный полуголый Чанбин? Такой — домашний, уютный — он куда более притягательный. Чан спотыкаясь подходит к кровати, совершенно потерянный, ставит вещи на тумбочку и садится, забираясь под одеяло. Потом вдруг паникует и снова берёт стакан в руки — просто чтобы за что-то держаться. Он чувствует себя смущённым, в животе порхают бабочки, он остро ощущает присутствие Чанбина рядом, при этом упорно избегая на него смотреть. — Итак, — говорит Чанбин, кладя телефон на тумбочку и поворачиваясь к Чану. По крайней мере, Чан предполагает, что он повернулся — сам он продолжает смотреть в стакан с водой, сжатый в руках. Он неопределённо мычит и делает глоток, чтобы выиграть время. — Ты испытываешь ко мне романтические чувства? Чан захлёбывается водой. Он закашливается, резко, до боли в лёгких, но эта боль ничто по сравнению с внутренней паникой — попыткой придумать, как вообще ответить на этот вопрос. Потому что… что, чёрт возьми? Чан почти жалеет, что не вдохнул больше воды — хотя бы было время подумать. — Эм, — всё, что он может сказать, когда приходит в себя. — Прости, — говорит Чанбин с неловкой улыбкой, почесав затылок. — Я просто спрашиваю, потому что у нас в студии на днях… был момент, — добавляет он. — Ну, по крайней мере, мне так показалось. Его уши розовеют; Чан рад, что не он один чувствует себя неловко. — Понятно, — говорит Чан. Он всё ещё не знает, что ответить на изначальный вопрос. Чанбин выжидающе смотрит на него. — Есть… правильный ответ? — почти отчаянно спрашивает он. — Хороший вопрос, — говорит Чанбин… и замолкает. Чан уставляется на него. — Ч-что это должно значить? — спрашивает он, понимая, что краснеет, но не в силах это остановить. — Я имею в виду… — начинает Чанбин, и теперь он тоже краснеет. — Очевидно, нет никакого «правильного» ответа. Ты имеешь право не испытывать ко мне ничего — то есть… извини, это прозвучало странно. Я хотел сказать, что любые твои чувства для меня нормальны. Всё нормально. Но, если честно, есть ответ, который мне бы хотелось услышать… знаешь что? Забудь, что я вообще спросил. Он выпаливает это так быстро, что у Чана на мгновение кружится голова. К тому времени, как Чан успевает всё это осмыслить, Чанбин уже выключает лампу и ложится, натягивая одеяло до плеч — и становится слишком поздно что-либо говорить. Чан вздыхает и тоже ложится, укрываясь, жалея, что не может быть чуть смелее — достаточно смелым, чтобы сказать хоть что-то. Они лежат в темноте, и напряжение между ними почти осязаемо. Проходит несколько минут, прежде чем Чанбин тихо вздыхает. — Прости, — говорит он негромко. — За что ты извиняешься? Не надо, — говорит Чан, выдыхая воздух, который, как оказалось, он всё это время задерживал. — За то, что… ну, веду себя странно. За то, что неправильно всё понял, — говорит Чанбин, и в его голосе слышится подавленность. — Ты не вёл себя странно, — отвечает Чан; слова даются ему гораздо легче, чем ещё пять минут назад. В этой почти-приватной темноте его чувства выходят на поверхность проще. — И ты ничего не неправильно понял, — добавляет он мягко. Проходит мгновение в тишине, и Чан почти готов взять слова назад. Но затем— — Правда? — тихо спрашивает Чанбин. Чан переворачивается на бок, лицом к нему в темноте, и по звуку понимает, что Чанбин делает то же самое. — Правда, — честно говорит Чан, качая головой, хотя этого и не видно. — Ты всё понял правильно. Чанбин молчит, и Чан уже начинает паниковать, но вдруг — рука тычет ему в грудь. — Ай, — возмущённо говорит Чан, и Чанбин начинает смеяться. — Прости, — сквозь смех говорит он и снова тычет — теперь в плечо. — Темно же. Где твои руки? Я целился… хотел взять тебя за руку. Чан уже тоже смеётся, переполненный нежностью. — Вот — перестань на меня нападать! — хихикает он, поднимая руки перед собой в защитном жесте. Руки Чанбина находят его плечи, скользят вниз по рукам, и их пальцы переплетаются, пока смех постепенно стихает. — Вот, — говорит Чанбин. — Я хотел именно этого. Чан улыбается в темноте и сжимает его руки. Чанбин сжимает в ответ. — Это нормально? — спрашивает он тихо. Чан кивает — и тут же вспоминает, что его не видно. — Ой, — выпаливает он, — да, нормально. Всё нормально. Очень даже нормально. Даже… очень хорошо. Я всё время забываю, что ты меня не видишь, поэтому просто… кивнул. И ещё я сейчас очень сильно улыбаюсь. Он тараторит — и сам это понимает, но остановиться не может. — Я болтаю, — говорит он. — Пожалуйста, скажи что-нибудь. Останови меня, я сейчас опозорюс— Чанбин прерывает его поцелуем. Их губы встречаются — мягко, осторожно, кожа касается кожи, медленно, бережно. В темноте это ощущается в сто раз интимнее — будто у них нет ни тел, ни лиц, только две души, которые знакомятся друг с другом. Это самый нежный поцелуй в жизни Чана. Осознание того, что Чанбин его… любит— — Подожди, — вдруг говорит Чан, отстраняясь. — Ты… ты меня любишь? В смысле, романтически? Ты ведь так и не сказал— — Да, — отвечает Чанбин. — Конечно. Я думал, это и так понятно. — Ну, то есть… понятно, — говорит Чан, — но, знаешь, подразумевать — это не совсем— Чанбин снова затыкает его поцелуем, и на этот раз Чан полностью в нём растворяется: пальцы медленно поднимаются к шее Чанбина, а вторая рука остаётся крепко переплетённой с его. Они целуются так, как Чан никогда раньше не целовался — медленно, неторопливо, с горячим дыханием и мягкими губами. И хотя за последнюю неделю у него было немало поцелуев, этот ощущается совсем иначе — каждое ощущение становится слаще от мысли, что Чанбин действительно его любит. Чан понимает, в чём разница: у этого поцелуя есть смысл. Он не просто приятный — в нём передаются их чувства, в каждом прикосновении, каждом движении, каждом звуке. Это не значит, что остальные поцелуи были пустыми — они тоже были прекрасны — но этот особенный. Поцелуй остаётся нежным, почти невинным — никто из них не пытается разжечь другого. И всё же Чан чувствует, как его захватывает. Что поделать — искренняя близость для него сильнее всего. Он проводит языком по мягкой нижней губе Чанбина, желая углубить поцелуй, но в этот момент Чанбин отстраняется. — Подожди, — говорит он. — Если подумать, ты ведь так и не сказал, нравлюсь ли я теб— — Да! — почти выкрикивает Чан. — Да, ради всего святого, Чанбин, конечно ты мне нравишься — как ты вообще мог подумать иначе? А теперь дай мне уже тебя поцеловать. Когда их губы снова встречаются, оба смеются. На этот раз Чанбин позволяет зайти чуть дальше — их языки лениво переплетаются. И с этого момента всё быстро накаляется: дыхание сбивается, руки начинают блуждать. Даже не особо задумываясь, Чан скользит рукой с шеи Чанбина вниз, к груди, проводя по ткани футболки, словно запоминая очертания его мышц. В ответ свободная рука Чанбина находит челюсть Чана, мягко направляя его в поцелуе, пока тот исследует его тело. Чан полностью увлечён, касаясь всего, до чего может дотянуться — груди, рук, талии, той лёгкой мягкости поверх каменно твёрдого пресса, которая кажется ему невероятно притягательной, настолько, что он тихо стонет прямо в поцелуй. — Ты такой красивый… — бормочет он у губ Чанбина. — Твоё тело… твой разум… я хочу тебя обожествлять. Дай мне сделать тебе приятно. Наступает пауза — настолько напряжённая, что Чан невольно отстраняется, пытаясь разглядеть его в темноте. — Я… я не могу так, — вдруг говорит Чанбин. У Чана падает сердце. — Что?.. — его руки резко отдёргиваются, будто Чанбин — раскалённый металл. Но Чанбин ловит его за запястья, возвращая обратно. — Я имею в виду… — уточняет он, — я не могу идти дальше прямо сейчас. Чан окончательно теряется от этих противоречивых сигналов. — А?.. — только и может выдавить он, замерев. — Не потому, что я не хочу, — добавляет Чанбин, и это сбивает Чана ещё больше. Он глубоко вздыхает и медленно выдыхает. — Просто если мы сейчас переспим… — он говорит тише, пальцами выводя узоры на тыльной стороне ладоней Чана, — там уже будут чувства. Сердце Чана переворачивается. — А… — тихо говорит он, и в темноте на его губах появляется едва заметная улыбка. — Я не хочу заходить в такое, не поговорив сначала с ребятами, — продолжает Чанбин. — Прости. Это, пожалуй, самый приятный отказ, который Чан когда-либо получал. — Нет, нет, не извиняйся, — быстро говорит он, стараясь не звучать слишком воодушевлённым тем, что их остановили. — Всё нормально. Правда нормально. Мы… можем вернуться к этому после того, как всё обсудим. — Значит, мы обсудим? — с надеждой спрашивает Чанбин, снова беря его за руки. — Завтра? И именно в этот момент Чан осознаёт: завтра — его последний день. Его последний шанс. — Да, — говорит он уверенно. — Обсудим. /// Когда Чан просыпается на следующее утро, на одно блаженное мгновение он полностью забывает, что произошло прошлой ночью. Он лежит, тёплый, укутанный и уютный в своём маленьком гнезде из одеял, с пустой головой, просто наслаждаясь возможностью поваляться без всякой работы впереди. А потом Чанбин шевелится позади него — и всё обрушивается разом. Настоящие американские горки — слишком резкий эмоциональный контраст для воскресного утра. С одной стороны, осознание того, что Чанбин его любит, по-настоящему любит, разливается по Чану, как солнечное тепло по коже. С другой — мысль о том, что он пообещал поговорить с ребятами о своих чувствах, словно ведро ледяной воды на голову, и тревожная дрожь накрывает его ещё до того, как он окончательно проснулся. Чанбин уже не спит — в очках, с помятым от сна лицом и растрёпанными волосами, выглядящий как ожившая мечта. Похоже, он замечает нервозность Чана в тот же момент, когда понимает, что тот проснулся. — Что случилось? — спрашивает он вместо «доброе утро». Чан тихо фыркает. — Я нервничаю, — признаётся он, садясь и протирая глаза ото сна. Это приятно — теперь, когда Чанбин знает о его чувствах, Чану не нужно фильтровать каждое слово из страха себя выдать. — Ну да, логично, — говорит Чанбин, совершенно не помогая. Чан смотрит на него с плоским выражением лица. — Что? — смеётся Чанбин. — Что я должен был сделать? Соврать? Было бы странно, если бы ты был абсолютно спокоен. Я вот точно не был. — Правда? — говорит Чан. — Ты тоже со всеми это обсуждал вот так? — Ну да. Хотя не совсем так, — отвечает Чанбин с неловкой улыбкой. — Их тогда было всего четверо, во-первых, и это вообще было впервые, как я встречал кого-то из них, кроме Джисона. — Что?! — Чан аж захлёбывается словами. — Ты хочешь сказать… когда предлагал им встречаться? — Ага, — усмехается Чанбин. — Это был полный бардак. Сначала они мне прямо в лицо рассмеялись. — Подожди, подожди, — Чан щурится. — Когда это было? Я пытаюсь выстроить в голове хронологию. — Хронологию, — с тёплой усмешкой повторяет Чанбин. — Ну, и что у тебя уже есть? — Сынмин и Чонин были вместе ещё с детства, — начинает Чан, — потом Чонин встретил Минхо в клубе, привёл с собой Сынмина, и они начали встречаться втроём. — Он замолкает, не зная, что дальше. — Дальше ты? Или… подожди, Джисон, да? — Хороший вопрос, — загадочно отвечает Чанбин. — Господи, только не это снова, — смеётся Чан, вспоминая вчерашнюю путаницу. — Слишком уж расплывчато. Всё, фраза «хороший вопрос» под запретом. Давай ещё раз. Чанбин фыркает от смеха, но подчиняется. — Ну, всё сложно! — ворчит он с добродушной интонацией. — Технически, следующим начал встречаться с ними Джисон, но у нас с ним уже было… кое-что до этого. — «Кое-что»? — Чан хихикает, изображая кавычки в воздухе. — Что, прогуливали пары, чтобы целоваться за трибунами? Чанбин толкает его в плечо. — Эй, мы не дети, — говорит он, закатывая глаза и скрещивая руки. — Мы снимали студии, чтобы там целоваться. Чан смеётся. — Серьёзно? — удивлённо спрашивает он. — Целые студии? В Сеуле? Зачем? Дешевле было бы просто снять номер в отеле. — Вот именно, — смеётся Чанбин. — Просто мы тогда оба были из серии «no homo». Каждый думал, что другой — натурал. Сам понимаешь, какая атмосфера в индустрии. Чан понимает. Несмотря на то, что в интернете он полностью анонимен, ему так и не хватило смелости открыто заявить о себе — он знает, насколько табуирована тема квирности в андеграундной рэп-сцене. — И как вы в итоге сошлись? — спрашивает Чан. — Это хороший во— — начинает Чанбин и тут же обрывает себя под убийственным взглядом Чана. — В общем… мы не сошлись, — говорит он. — Не сошлись? — повторяет Чан, наклоняя голову. — Ага, — кивает Чанбин. — Мы просто… дурачились, делали вид, что не влюблены, а потом Джисон встретил Минхо — и на этом всё закончилось. Ну, сам понимаешь: Сони влюбился в него по уши, и… — он пожимает плечами. — В следующий момент я уже наблюдаю, как парень, в которого я был влюблён и считал натуралом, обзавёлся не одним, а тремя парнями. Это одновременно и смешно, и грустно. — Ох, — тихо говорит Чан, чувствуя, как у него щемит внутри. — Тебе, наверное, было очень больно. — Больно? — переспрашивает Чанбин. — Меня это сломало. Мы остались друзьями — ну, с его точки зрения, почему бы и нет? — так что мне приходилось слушать, какой он счастливый, и делать вид, что я тоже рад, хотя на самом деле каждую секунду жалел, что так и не сказал ему ничего настоящего. Отличный источник вдохновения для музыки, — шутит он, и Чан невольно фыркает от неожиданности, — но да, время было не из лучших. — Могу представить, — качает головой Чан. — И что потом? Как ты… — он неопределённо машет рукой, — оказался вот здесь? — Ну, — говорит Чанбин, — сразу скажу: я этим не горжусь. Как я уже говорил, мне пришлось принять, что у Сони три парня, а значит — как-то уложить в голове саму идею полиамории. Я справился… но лишь до той степени, что понял: он способен любить больше одного человека. — А-а, — протягивает Чан, начиная догадываться, к чему это. — Так что я попросил познакомить меня с ними всеми, — продолжает Чанбин, уже морщась от неловкости, — признался Джисону, что влюблён в него, и… эм… спросил у Минхо, Сынмина и Чонина разрешения встречаться с ним. — Ого, — только и говорит Чан. — Вот именно, «ого», — соглашается Чанбин, на мгновение развеселившись. — Они все на меня накинулись за то, что я повёл себя так, будто они — хранители Сони. И, ну, да, логично. Можешь представить, как это было страшно, — он смеётся. — Честно, можно подумать, что самыми пугающими будут Минхо и Сынмин, но Чонин… — он качает головой с тёплой усмешкой. — Думаю, он бы меня убил, если бы Джисон не встал на мою сторону. — Джисон тебя поддержал? — перебивает Чан. — Любовь — мощная штука, — широко улыбается Чанбин. — Он их уговорил, слава богу, — он даже перекрещивается, и Чан смеётся, — а потом объяснил мне, что их отношения работают не так, и если я хочу встречаться с ним, мне придётся встречаться и с ними тоже. А потом остальные сказали, что ни за что в жизни не стали бы со мной встречаться. Чан невольно морщится. — Двойное «ого», — говорит он. — Бесконечное «ого», — серьёзно кивает Чанбин. — И как же тебе удалось их расположить к себе? — с искренним интересом спрашивает Чан. — Может, я чему-нибудь научусь. — Он наполовину шутит. — Обычным способом, — пожимает плечами Чанбин. — Пара букетов, несколько писем, флешмоб, спас жизнь коту Минхо, нашёл брата Джисона. Ничего особенного. Чан на мгновение теряет дар речи — рот открывается и закрывается, пока он пытается понять, на чём сосредоточиться. — Ты устроил флешмоб?! — в итоге спрашивает он. — Ага, им не понравилось, — невозмутимо отвечает Чанбин, — но, думаю, в глубине души им было приятно. Ты не хочешь спросить про брата Джисона? Или хотя бы про кота Минхо? — Брат Джисона — это личное дело Джисона, — отвечает Чан, и Чанбин смотрит на него с уважением. — Но ладно, спрошу. Что там с котом? — Маленький Дори застрял на дереве, — говорит Чанбин, уже расправляя плечи от гордости, — и я залез и спас его. — И это покорило их сердца? — улыбается Чан, умиляясь воображаемой картине, как Чанбин карабкается на дерево ради котёнка. — Ещё как, — самодовольно отвечает Чанбин. — Знаешь, откуда я знаю? Потому что они все пришли ко мне в больницу после того, как я свалился и сломал ногу, когда спускался. И принесли цветы. Чан расхохатывается, и вскоре Чанбин присоединяется к нему — они оба смеются, не в силах остановиться из-за всей абсурдности ситуации. И именно в этот момент в дверь стучат, а затем кто-то заглядывает внутрь. — Доброе утро! — весело говорит Чонин, улыбаясь своей такой очаровательной улыбкой, что от неё почти больно. Чан и Чанбин поднимают на него взгляд, всё ещё переводя дыхание. — Я пришёл забрать Чанни-хёна! — Формальности, — замечает Чанбин. Улыбка Чонина не исчезает, но становится чуть хитрее. — Скоро это уже не будет иметь значения, — загадочно говорит он. — В общем, идём! — он манит Чана к себе, и тот встаёт, ещё даже не успев осознать, что не знает, куда они идут. — Эм, — говорит он, переходя через комнату, — не то чтобы я не рад, но… что мы будем делать? — Я тебя одену! — радостно заявляет Чонин. — Я уже подобрал для тебя образ — он идеально подойдёт для сегодняшнего дня. Что сегодня за день? — хочет спросить Чан, но боится услышать ответ. — Круто, — говорит он вместо ответа, улыбаясь, и улыбка Чонина становится ещё шире в ответ. — Увидимся за завтраком, — говорит Чанбин с каким-то загадочным выражением лица, которое Чан зеркалит. — Увидимся, — отвечает он и затем идёт следом за Чонином по коридору. Когда они приходят в его комнату, Чонин уже разложил одежду на кровати — как ребёнок перед первым днём в школе. Это до невозможности мило. — Ну? — спрашивает он с ожиданием, его беспокойные руки выдают, насколько ему важно одобрение. Если честно, Чан не до конца понимает, что именно он видит. На кровати лежат брюки и пиджак, но рядом с ними — худи, плюс приличная куча украшений и аксессуаров. Что это вообще? Деловой кэжуал? — Выглядит отлично, — всё равно говорит Чан, потому что он доверяет Чонину. В ответ он получает сияющую, солнечную улыбку, а затем Чонин вкладывает первые вещи ему в руки, велев надеть. Несмотря на странное сочетание, одежда оказывается удивительно удобной: брюки свободные, не стесняют движений, худи внутри отделано мягким, успокаивающим флисом. Чан машинально утыкается в капюшон, а потом замечает, что Чонин смотрит на него с нежностью. Они улыбаются друг другу — без стеснения. — Милый, — замечает Чонин. — Как и ты, — внезапно говорит Чан. И тут же Чонин вспыхивает и опускает взгляд. От этого он становится только ещё более очаровательным. — Я тебе сейчас волосы сделаю, — бормочет он, упорно избегая взгляда Чана, пока распределяет средство по его волосам, подчёркивая свободные кудри. Это очень интимно — Чонин стоит так близко, что Чан почти чувствует его тепло, его пальцы мягко касаются кожи головы. Пока Чонин начинает добавлять аксессуары, Чан ловит себя на фантазии: как было бы, если бы Чонин каждый день вот так его собирал, улыбался, смеялся и смущался по утрам. Маленький момент близости каждый день. Прекрасная мысль. — Надеюсь, ты не против, что я тебя вот так одеваю, — вдруг говорит Чонин, когда надевает на него аккуратную серебряную цепочку. — Конечно, не против, — отвечает Чан. — Даже больше чем не против. Мне нравится. — О, я рад, — облегчённо улыбается Чонин. — Иногда я увлекаюсь. Не хочу, чтобы ты думал, будто я воспринимаю тебя как куклу для переодевания. Чан фыркает. — Это, вообще-то, звучит как что-то, что мне бы зашло, — шутит он, вспоминая день, когда Хёнджин его наряжал. — Конечно, — мечтательно смеётся Чонин. — Это было так весело. Мне правда понравилось время, когда мы все вместе были — все восемь. Он улыбается Чану, Чан улыбается в ответ — между ними проходит безмолвное понимание. Пауза. — Погоди, — вдруг говорит Чонин. — А тебе бы больше понравилось, если бы я делал тебя более… женственным? Я могу, если хочешь. — О нет, — машет рукой Чан. — Это мне подходит гораздо больше. Правда. Было весело, но в основном из-за того, как всем остальным это нравилось. И особенно из-за того, как это радовало Хёнджина, — добавляет он, уже думая, не получится ли записать это для его истории, и незаметно берёт телефон. — А, да, — понимающе говорит Чонин. — Наш Хёнджин-щи такой эффект на людей производит. — Да, — смеётся Чан. — Я думал, это только на меня так действует. Он качает головой с нежностью. — Ты ему позволял тебя наряжать? — Конечно, — легко отвечает Чонин. — Чаще для мероприятий, чем для веселья, но я не против и приватных модных показов, — добавляет он с подмигиванием. У Чана краснеют уши. — Ты не сам выбираешь одежду на мероприятия? — удивляется он, жестом указывая на огромный гардероб. — Мне нравятся вещи, да, — пожимает плечами Чонин, — но когда Хёнджин создаёт образ с настоящей идеей… это другое. Его глаза блестят. — Это как… — начинает он, но замолкает. — Я даже не знаю, как объяснить. — Попробуй, — говорит Чан мягко, но настойчиво. — Я хочу понять. Чонин мнётся, но кивает. — Это как будто… у него прикосновение Мидаса. Всё, к чему он прикасается, становится золотом. Или, скорее, искусством. Он… он как будто превращает нашу жизнь в искусство. Он опускает взгляд. — Звучит глупо, забудь. — Нет, — быстро говорит Чан. — Совсем не глупо. Пожалуйста, продолжай. — Ладно, — сдаётся Чонин. — Я думаю… он как будто добавил в нашу жизнь новое измерение света и цвета. У Чана замирает сердце. — Это прекрасно, — тихо говорит он. Чонин пожимает плечами. — Хёнджин прекрасный. — И ты прекрасный, — говорит Чан, не успев подумать. Чонин замирает, широко распахнув глаза, а потом резко закрывает лицо руками, покраснев до кончиков ушей. — Хён, — жалуется он, — ну почему у тебя такой дикий харизма-эффект? Я больше не вывожу, — ноет Чонин, шутливо топнув ногой. — Я весь уже харизматично перегружен. — Что я могу сказать? — смеётся Чан, ловя Чонина в объятия и целуя его в висок. — Я вообще-то довольно харизматичный парень. Чонин смеётся в ответ, а потом буквально задыхается от смеха, не выдерживая их «гениального словотворчества». — Некоторые сказали бы… харизма-тактичный, — выдаёт он сквозь смех. Чан фыркает и наклоняется к нему, смеясь так сильно, что у него уже болит живот. Чонин всё ещё вытирает слёзы смеха, заканчивая последние штрихи образа — добавляет Чану украшения, аккуратно «укладывая» его внешний вид. Его дыхание рядом с лицом Чана почти невыносимо близкое, но Чан сдерживается — хотя очень хочется притянуть его к себе и поцеловать. Всё-таки они уже опаздывают на завтрак. Когда Чан встаёт и смотрит на себя в полный рост в зеркале Чонина, он не может сдержать улыбку. Он выглядит как главный герой дорамы. Как-то так получилось, что худи с пиджаком в нейтральных тонах идеально балансируют между расслабленностью и собранностью — ровно то, что нужно сегодня. Этот образ одновременно говорит: «я спокойный и простой» и «но я серьёзно настроен по отношению к тебе». Он подчёркивает лучшие черты Чана, но не выглядит вызывающе — боже, да он бы и слова не смог сказать, если бы парни начали на него набрасываться вниманием. И, главное, от него прямо веет «парнем, которого можно приводить домой». Чан улыбается Чонину, без слов показывая благодарность. Образ потрясающий — ребята точно будут в восторге. Чану остаётся только надеяться, что он сам достаточно «харизматичен», чтобы завоевать их сердца. /// Чан спускается вниз — и тут же ловит на себе целый шквал восторженных взглядов и свистков. — Вааау! — протягивает Хёнджин, почти одновременно с тем, как Джисон с другого конца стола орёт: «НИЧЕГО СЕБЕ!» и изображает, будто у него сейчас вылезут глаза, как в мультике. Чан хихикает и смущённо теребит одежду. Он знает, что выглядит мило, но к комплиментам всё равно так и не привык — некоторые вещи не меняются. — Доброе утро, — говорит он, неловко махнув рукой. — И какое же оно красивое, — отвечает Минхо, заходя в комнату с кофейником, а за ним Феликс. Он ставит кофе и сразу же подходит к Чану, вторгаясь в его личное пространство так, что Чан тут же краснеет. Минхо медленно осматривает его взглядом. — Очень красивое, — тихо добавляет он, накручивая прядь волос Чана на палец, слегка тянет — и отпускает, позволяя ей упасть обратно. — Да, Чан, — улыбается Феликс, — ты выглядишь потрясающе! Чан моргает, приходя в себя после «минхо-эффекта», и улыбается в ответ. — Это всё благодаря Чонину, — говорит он, беря младшего за руку. — Моему личному стилисту. Он смеётся и мягко тыкается носом в щёку Чонина. Остальные тут же подхватывают идею и начинают осыпать его комплиментами. — Ладно, ребята, — говорит Чонин, явно пытаясь перевести внимание с себя. — Давайте уже есть. Его оставляют в покое — к явному облегчению Чонина, — но Чан всё равно замечает, как он тихо, гордо улыбается про себя. Завтрак начинают с горячих напитков и пан дульсе — корзины с разными видами сладкой выпечки, которую Феликс испёк вчера. Чан выбирает горячий шоколад — с его нервами кофе сейчас точно не вариант. Он берёт сконы и ест медленно, по маленькому кусочку. Конечно, это вкусно: мягкое, воздушное тесто с сладкой ванильно-масляной корочкой, которая крошится под пальцами. После выпечки Минхо подаёт домашние чилакилес — хрустящие жареные чипсы из тортильи, горячие и свежие, с выбранной каждым сальсой. К счастью для Чана, у Минхо есть варианты, и один из них почти не острый. Но даже он приятно согревает, за что Чан благодарен — тепло помогает ему успокоиться и заземляет его нервное состояние. Сверху они добавляют яйца — жареные или скрэмбл — а также курицу и чоризо. И Чан не может не заметить, что к нему сегодня относятся особенно заботливо: Минхо кладёт ему двойные порции всего, к чему он хотя бы слегка проявляет интерес. Похоже, это его способ сказать, что он будет скучать. Завтрак действительно вкусный — «соус для слабаков», как окрестил его Минхо, отлично заходит Чану и Хёнджину, в то время как остальные с восторгом рассуждают о сальсе верде и сальсе роха. — Серьёзно, вы должны попробовать, — говорит Феликс, размахивая вилкой с опасно высокой горкой еды в сторону Чана и Хёнджина. — Это вообще почти не остро! — Я тебе не верю, — отвечает Хёнджин, умудряясь одновременно щуриться и надувать губы. — Ты и в прошлый раз так сказал, а я встретился с Сатаной. — Клянусь, — настаивает Феликс, — это очень вкусно. Есть желающие? Нет? Продано раз, продано два… — и затем он всё-таки съедает это сам, демонстративно стонет от удовольствия, пережёвывая. — Отстань от них, Ликс, они не хотят, — говорит Чанбин, а потом ухмыляется. — Нам больше достанется. Он берёт соусницу и выливает ещё слой зелёной сальсы поверх своих чилакилес. Их буквально заливает, и, судя по всему, именно этого он и добивался. Он с удовольствием зачерпывает размокшие чипсы и отправляет в рот. — Фу, — дразнит Хёнджин, аккуратно ковыряя свою идеально оформленную тарелку. Он каждый кусочек собирает так, чтобы на вилке обязательно были и чипсы, и соус, и все топпинги, а после каждого укуса деликатно вытирает рот. Это до невозможности мило. — Эй, эй, смотрите! — внезапно говорит Джисон с конца стола. Чан даже не сразу понимает, но Джисон всё это время складывал чипсы один на другой — пропитанные соусом тортильи слиплись в почти цельную башню. Возможно, это самая проклятая вещь, которую Чан видел за всю неделю. …А может, и вообще за всю жизнь. — Джисон, — медленно говорит Сынмин, — что это такое? Он тянется вилкой, чтобы ткнуть башню, но Джисон тут же прикрывает её рукой. — Не трогай! — визжит он, злобно сверкая глазами. Потом разворачивается ко всем и медленно улыбается. — Это пенис! — гордо объявляет он. Все одновременно стонут от кринжа. Чан помогает убирать со стола, когда в какой-то момент остаётся только Минхо и Джисон: Джисон усердно моет посуду, а Минхо стоит рядом и делает вид, что вообще-то не помогает. — О, ты ещё здесь, — говорит Минхо, замечая Чана в дверях. Он ставит тарелки, которые «как раз собирался» сложить, и поворачивается к нему полностью, лениво опираясь на край стола. Вся поза — воплощение спокойной небрежности. — Что случилось? — Эм… — Чан только сейчас понимает, что не придумал никакого повода. — Ну… — Ты просто хотел меня увидеть, да? — поддразнивает Минхо, чуть наклонив голову, и Чан не может не покраснеть, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Наверное… — бормочет он, понимая, что на самом деле правда хочет просто побыть рядом. — Милый, — спокойно говорит Минхо. — Не думаешь, что Джисону бы не помешала помощь с посудой? Чан моргает — он явно не ожидал такого поворота. Но вместо того чтобы возмутиться, он почему-то чувствует, что ему действительно хочется помочь. — Да, — говорит он и сразу включается, собирая со стола посуду. Когда он бросает взгляд на Минхо — скорее за одобрением, чем из необходимости, — тот слегка улыбается. И у Чана от этого теплеет внутри. Минхо идёт за ним на кухню, по пути незаметно прихватывая пару кружек. — Смотрите, кто пришёл помогать, — объявляет он. Джисон оборачивается от раковины, где уже по локоть в мыльной воде. — Чани! — радостно восклицает он и, быстро вытерев руки, бросается его обнять. Чан обнимает в ответ так же охотно — и если они задерживаются на пару секунд дольше нормы, никто ничего не говорит. — Что мне делать? — спрашивает Чан. — Я мою, ты вытираешь, — предлагает Джисон. Чан кивает, берёт полотенце и начинает вытирать посуду. Минхо тем временем убирает продукты, оставшиеся на столе. — Ты… помогаешь? — удивляется Чан. Минхо усмехается. — Обычно я заставляю это делать Джисона, — отвечает он. — Но он катастрофа в вопросах еды, да, милый? — Минхо-хён и Сынминни говорят, что я угроза безопасности продуктов, — серьёзно подтверждает Джисон. Чан смеётся: — Ну, тогда логично. Они работают вместе, пока кухня и столовая не становятся идеально чистыми. Минхо неожиданно щедро хвалит их, то и дело касаясь Чана — легко, как будто это что-то само собой разумеющееся. — Отличная работа, — говорит он наконец, хлопая в ладони. — Спасибо, ребята. Его рука снова ложится Чану на плечо — тёплая, уверенная. — Не за что, — отвечает Чан, слегка краснея. Джисон уже тянется к двери. — Можно я в студию? — спрашивает он. — Ты сделал запись в дневник? — строго уточняет Минхо. — Конечно, — возмущается Джисон. — Веди себя хорошо, — предупреждает Минхо. — Прости, хён, — тут же сдаётся Джисон и уходит. — Дневник? — уточняет Чан. — Для тревожности, — спокойно отвечает Минхо. И всё. Чан молчит, но внутри у него всё сжимается от нежности. До этого момента он не задумывался о таких вещах в их отношениях, но сейчас это кажется очевидным: Минхо не просто контролирует — он заботится. И всё же Чан возвращается к своей задаче. — Слушай… — говорит он осторожно. — У тебя только для Джисона есть правила? — В основном да, — пожимает плечами Минхо. — С остальными всё обсуждается по ситуации. — А ты не думал, что правила могли бы помочь и остальным? Ну, как с дневником Джисона? Минхо хмурится. — Я не считаю, что должен указывать им, как жить. И в этих словах Чан явно слышит другое: и ты не должен указывать мне, как заботиться о них. Он вздыхает. — Ты прав, — быстро соглашается он. — Я просто… хотел понять, какие у вас отношения. — В смысле? — уточняет Минхо. — Ну… они у вас разные с каждым, да? — И да, и нет, — отвечает Минхо. — Они все разные люди в моей жизни. Но я люблю их одинаково. Он смотрит прямо на Чана. — Я хотел не совсем это спросить… — Чан запинается. — Скорее про… повседневную жизнь и… интимную сторону. Минхо тихо смеётся. — И что именно ты хочешь понять? — Например, с Хёнджином… — Чан краснеет. — Вот эти сцены… унижение и всё такое. Как это сочетается с тем, что вы… вместе? Минхо смотрит на него спокойно, но уже холоднее. — Я его люблю. Он это знает. Мы все это знаем. Это просто игра. И для этого есть после-уход — чтобы разделять игру и реальность. — Да, конечно, — торопливо кивает Чан. — Просто… любовь же не только про это? — Что ты имеешь в виду? — Минхо прищуривается. — Я… — Чан нервничает. — Я про то, за что ты его любишь. Это связано с сексом или нет? — Странный вопрос, — говорит Минхо уже жёстче. — Я просто пытаюсь понять… — Ты имеешь что-то против него? — голос Минхо становится холоднее. — Считаешь, что мы не должны его любить? Вот теперь Чан понимает, что ситуация уходит из-под контроля. — Нет! — быстро говорит он. — Конечно нет. Хёнджин потрясающий. Я… он мне очень нравится. Повисает пауза. Минхо внимательно смотрит на него — с головы до дрожащих рук. — Ты записываешь меня? — вдруг спрашивает он. Чан замирает. — Эм… — он смотрит на телефон. — Да. — Зачем? — Для Хёнджина. — Для Хёнджина? — Минхо повторяет. — Что именно? — Я… хотел, чтобы вы сказали о нём что-то хорошее. — Зачем? Чан сглатывает. — Чтобы он был счастлив. — Ты считаешь, что он несчастлив? — Нет! — торопливо говорит Чан. — Просто… — Просто что? Он молчит. — Я не могу сказать, — выдыхает Чан. Минхо усмехается, но уже без злости — скорее недоумённо. — Ты не можешь сказать? — Это его дело. Минхо делает шаг ближе. Чан инстинктивно отступает. — Потому что это его дело, — твёрдо говорит Чан. — Я уважаю его больше, чем боюсь тебя. Тишина. И ничего страшного не происходит. Минхо просто смотрит на него — уже без давления. Спокойно. Оценивающе. — Что ты хочешь, чтобы я сказал? — наконец спрашивает он. Чан моргает. — Ты… согласишься? — Не знаю, что происходит, — спокойно отвечает Минхо. — Но ты встал на его защиту. Это мне нравится. Так что скажи, что нужно. Чан всё ещё не верит. — Просто… что ты в нём любишь. Минхо кивает. И начинает говорить.