Haebang

Чан работает быстро, но осторожно, монтируя аудиофайлы, остро ощущая, как поджимает время. Ему хочется, чтобы всё звучало цельно и гармонично, но при этом он боится перестараться с монтажом и исказить смысл сказанного. Это и без того непросто — особенно потому, что каждый раз, когда он слушает записи, у него внутри всё переворачивается так, будто в животе вспыхивает целый калейдоскоп бабочек. Весь день он сам не свой — напряжённый, как натянутая струна. Внутри у него смешиваются тревога и предвкушение, волнение и радость — как краски, которые перемешивают до полной неразличимости. Когда он слушает записи, ему трудно понять, что он чувствует на самом деле. Он невольно представляет, как однажды они будут говорить о нём так же… хотя его будущее с ними всё ещё висит на волоске. Как раз когда он заканчивает монтаж, телефон внезапно звонит — Чан вздрагивает. Он отвечает, одной рукой сжимая телефон, другой прижимая ладонь к груди, словно это может хоть немного успокоить бешено колотящееся сердце. — Алло, — говорит он, голос слегка дрожит. — Что случилось? — это Сана. И, как всегда, она сразу чувствует, что что-то не так, просто по его голосу. — Да ничего, — неловко смеётся Чан. — Я работал, и телефон меня напугал. — Хватит ерунды, — отрезает Сана. — Тебе что, недели хватило, чтобы забыть, что я знаю тебя лучше, чем ты сам? Давай, выкладывай. Чан невольно улыбается — как же он скучал по своей лучшей подруге. Ему почти хочется рассмеяться вслух от того, насколько легко она его раскусила. Но радость тут же омрачается тревожной мыслью — он вспоминает, что она сказала им в прошлый раз, пять долгих дней назад. «Будь осторожен. Я знаю, чем это заканчивается. Не ввязывайся». Дело не только в том, что Чан боится, что с парнями всё может пойти плохо — хотя, конечно, и это тоже есть. Но сильнее его тревожит другое: Сана с самого начала относилась к ним с настороженностью. А ведь она — его лучший друг, самый важный человек в его жизни. Если он собирается с кем-то встречаться, Сане они должны понравиться. — Эм… — Чан запинается, не зная, как уместить всё, что произошло за последние дни, в один разговор. — У меня есть вопрос. Насчёт ребят, которые тут работают… Сана тихо мычит в трубку, давая понять, что слушает. — Правда? — говорит она. — Ну, я не так уж хорошо их знаю, но спрашивай. Может, смогу ответить. — А, нет, — спешит Чан. — Это не такой вопрос. Я… я хотел спросить, что ты о них думаешь. Ну… как о людях. Повисает короткая пауза; на фоне в трубке тихо потрескивает звук какого-то фильма или сериала. — Чан, — вздыхает Сана. И в этот момент Чан понимает: она уже всё поняла. — Ох, Чан… — мягче говорит она. — Бедный мой Чанни. Во что ты опять ввязался? Чан чувствует, как его бросает в жар — смесь неловкости и внутреннего протеста. — Я—они—это не так, — сбивается он. — Я знаю, о чём ты думаешь, но это… — он тяжело вздыхает. Как объяснить, что они действительно (ну, почти наверняка) к нему неравнодушны? Что он не просто клиент, который всё неправильно понял? — Чан, — голос Саны становится жёстче. — Мне неприятно это говорить, но я должна, потому что люблю тебя. Скорее всего, ты больше никогда их не увидишь. Отпусти это… эту фантазию. Чем больше ты будешь верить, что ты им нравишься, тем больнее тебе будет— — Я им нравлюсь! — выпаливает Чан и тут же жалеет о своих словах. Он прекрасно понимает, как это звучит — жалко, наивно, отчаянно. — Не так, как ты думаешь, — твёрдо отвечает Сана. — Не так. — А если… если они сами это сказали? — упрямо возражает Чан, чувствуя себя ребёнком, который пытается выкрутиться. Сана замолкает. — Они сказали? — тихо спрашивает она спустя мгновение. — Ну… — Чан запинается, чувствуя, как его аргументы начинают разваливаться. — Некоторые — да. — А остальные? — не отступает Сана. Справедливо. Чан прикусывает губу, и его накрывает новой волной страха — вдруг остальные действительно его отвергнут. И это именно страх. Настоящий, ледяной. От одной этой мысли у него холодеет внутри. Он уже слишком глубоко в этом всём. Настолько глубоко, что если ничего не получится, кажется, он просто не сможет оправиться. Но именно поэтому он и не может отступить. Потому что если он даже не попробует — он будет жалеть об этом всю жизнь. — Я знаю, — тихо говорит он, собираясь с духом, — знаю, это звучит глупо… наивно… может, даже смешно… но… пожалуйста, просто дай мне попробовать. Я не знаю, чем это закончится, но… если получится — это будет что-то очень хорошее. Сана молчит. Чан нервно проводит рукой по волосам, перекладывает телефон к другому уху. — А если не получится — можешь смеяться надо мной, можешь сказать «я же говорила»… тебе не придётся меня утешать или… — Чан, — перебивает его Сана, и в её голосе звучит почти возмущение. — Конечно, я бы о тебе позаботилась… даже если ты сам вляпаешься, проигнорировав мои советы, глупый ты, глупый мальчик. Она тихо смеётся. — Я всегда буду о тебе заботиться. Я же твоя нуна, разве нет? Это не прямое «одобрение», но для Саны — это максимум, на который можно рассчитывать. — Ага, — выдыхает Чан с облегчением. — Тогда… что ты о них думаешь? Тебе… они нравятся? Сана задумывается. — Ну… — медленно говорит она. — Как я уже сказала, я их плохо знаю. И, честно говоря, вряд ли смогла бы узнать лучше, даже если бы захотела — они довольно закрытые. Иногда резковатые… хотя «резковатые» — это ещё мягко сказано. Они почти легендарны тем, что постоянно ввязываются в ссоры на мероприятиях индустрии. Чан сглатывает. Звучит не очень обнадёживающе. — Но, — тянет Сана, делая паузу… — мне это в них нравится. — Боже, спасибо, — выдыхает Чан, и Сана смеётся в трубку. — Ты правда так переживал? — усмехается она. — Похоже, ты реально в них влюбился. — Да, — тихо признаётся Чан. — Господи, нуна… да. Очень. Но… я переживал не только потому, что они мне нравятся. Я переживал, потому что люблю тебя. Если бы они тебе не понравились — я бы сразу всё прекратил. Ты же это знаешь. Пауза. — Знаю, — тихо отвечает Сана. — И, кстати, я бы сделала для тебя то же самое. Я тебя очень люблю, Чанни. На мгновение повисает неловкая тишина. Они не привыкли так прямо говорить о чувствах, несмотря на то, как важны друг для друга. Чан прочищает горло. — Эм… так тебе они всё-таки нравятся? — спрашивает он, неловко меняя тему. — Нравятся, — подтверждает Сана, и в её голосе слышится лёгкое облегчение. — Они добрые — а это в нашей индустрии много значит. Мне нравится, что они держатся друг за друга, что заботятся друг о друге. Насколько я слышала, если они и ссорятся, то только защищая своих. Они как настоящая маленькая семья… и я бы хотела, чтобы у тебя было что-то такое. — Спасибо, — только и может сказать Чан. Голос у него предательски дрожит. — Всегда пожалуйста, — неожиданно тепло отвечает Сана. — А теперь хватит разводить сопли и иди завоёвывай своих парней, — добавляет она уже с привычной шутливостью. Чан смеётся. — Я постараюсь, — говорит он, а потом делает паузу. — Чёрт, Сана… мне страшно, — признаётся он прямо. — И правильно, — легко отвечает она, и Чан невольно хихикает. — Знаешь, — продолжает Сана, — за все годы, что я тебя знаю, это, пожалуй, самое смелое, что ты когда-либо делал. — О… — тихо говорит Чан. — Наверное, так и есть. Сана задумчиво мычит. — Похоже, эти парни вытаскивают из тебя лучшее, — говорит она. Чан улыбается. — Похоже, да. /// Чан с удивлением ощущает спокойствие, пока идёт по коридору с ноутбуком в руках к комнате Хёнджина. Он замирает у двери, собираясь с духом, прежде чем постучать. — Входи! — легко откликается Хёнджин. Чан на секунду про себя молится и открывает дверь. — Чанни! — радостно восклицает Хёнджин, заметив его, и у Чана на мгновение сбивается сердце. — Хёнджинни, — отвечает он, позволяя улыбке появиться на лице. — У меня для тебя кое-что есть, — добавляет он, быстро, пока не передумал. — Правда? — Хёнджин откладывает книгу и с любопытством смотрит на ноутбук у него под рукой. — Что это? — Сюрприз, — говорит Чан, стараясь звучать уверенно. — О, обожаю сюрпризы, — оживляется Хёнджин. — Показывай, я уже не могу ждать! Чан улыбается, стараясь, чтобы руки не дрожали, ставит ноутбук на стол и открывает его. Он молча жестом подзывает Хёнджина — говорить сейчас слишком рискованно, голос может его выдать. Хёнджин спрыгивает с кровати и почти подпрыгивает к столу, с явным предвкушением глядя на ноутбук. Чан сглатывает и протягивает ему наушники. Хёнджин тихо благодарит и надевает их, садясь. — Садись, — говорит он, указывая на маленький столик рядом. — Только убери… да, вот это. Чан аккуратно берёт книгу и кладёт её на кровать. Это сборник стихов — что-то нежное, романтичное. Обычно он бы подумал, что это идеально подходит Хёнджину, но сейчас ему не до этого — он слишком нервничает. Он осторожно устраивается на краю столика и поднимает взгляд — Хёнджин уже смотрит на него в ожидании. Отступать больше некуда. Чан наклоняется вперёд и нажимает «play». Сразу же Чан жалеет, что дал Хёнджину наушники. Тишина в комнате давит на него, становится почти невыносимой — единственный звук теперь это глухое эхо его собственных мыслей, снова и снова прокручивающих слова, которые он за этот час монтажа почти выучил наизусть. И всё же наушники были необходимы — записи слишком личные, слишком откровенные, и Чан бы просто не смог себе простить, если бы не дал Хёнджину хоть немного уединения. «В нём есть что-то особенное, понимаешь?» — запись начинается с голоса Феликса, ещё из студии. По качеству звука и тому, как Чан тогда наполовину прятал телефон, сразу понятно — это всё сказано искренне, без подготовки. «С самого момента, как я его встретил, — говорил Феликс, — я буквально подсел на него. На его личность. На то, как он светится». Хёнджин всё ещё смотрит на Чана — с тем самым любопытным, вопросительным выражением. — О ком он говорит? — спрашивает он. Но Чан лишь тихо шикает на него и кивает в сторону экрана. «Наверное, это была любовь с первого взгляда», — звучит дальше голос Джисона. Взгляд Чана следует за ползунком воспроизведения, слова звучат у него в голове так же чётко, как и в наушниках Хёнджина. «Хотя, скорее, с первого слова», — продолжает Джисон. Вот оно, думает Чан. «Хёнджин потрясающе красив, но именно его ум делает его по-настоящему невероятным». Как только звучит его имя, Хёнджин замирает — у него буквально отвисает челюсть, глаза расширяются от осознания. — Что это такое? — спрашивает он. Но Чан только качает головой, жестом показывая: слушай дальше. Сердце у него колотится, во рту пересохло, а взгляд судорожно ищет хоть какой-то намёк на реакцию Хёнджина. Пока что его лицо невозможно прочитать. «Он гений, — говорит голос Чанбина. — Правда. То, как он думает, как видит мир — это невероятно вдохновляет. Я мог бы просто сидеть и слушать его бесконечно. А его искусство—» — Его искусство, — перебивает Феликс, и в его голосе слышна улыбка. — Как будто мне и так было мало причин хотеть его ещё сильнее — а потом я узнал, что он художник. Боже, он просто… нам так повезло, что он у нас есть. Чан специально вырезал свой ответ. «Это вам повезло», — сказал он тогда. И это правда. Им повезло. Чан думает, что им невероятно повезло найти друг друга. Он одновременно завидует им — и радуется за них. Хёнджин по-прежнему выглядит ошеломлённым — прежде всего ошеломлённым. И тревога Чана растёт с каждой секундой. Он не знает, что будет делать, если Хёнджин не поймёт, к чему он ведёт. В голове вдруг вспыхивает страшная картина: Хёнджин срывает наушники, бросает их на стол и уходит, даже не обернувшись. Чан сглатывает. «Это как…» — дальше звучит голос Чонина: тихий, неуверенный, чуть запинающийся. «Это будто у него прикосновение Мидаса. Всё, к чему он прикасается, превращается в золото. Хотя… скорее, в искусство. Я думаю…» И в этот момент глаза Хёнджина начинают блестеть — совсем чуть-чуть сильнее обычного, на ресницах собираются слёзы, и у Чана внутри словно что-то развязывается. Он пока не уверен до конца, но Хёнджин не уходит, он чувствует — а это уже не может быть плохим знаком… правда? «Мне кажется, он превратил нашу жизнь в искусство», — продолжает Чонин. «Знаю, звучит глупо, и… конечно, мы были счастливы и раньше, но это как будто… как будто он привнёс в нашу жизнь совершенно новое измерение света и цвета». «Это прекрасно», — тогда сказал Чан. «Хёнджин прекрасен», — просто ответил Чонин. И наконец — наконец — Чан замечает едва уловимую улыбку в уголках губ Хёнджина, как раз в тот момент, когда первая слеза скатывается вниз, оставляя дорожку в его аккуратно нанесённом макияже. Его взгляд по-прежнему прикован к экрану. Взгляд Чана — к нему. «Он невероятный», — говорит Сынмин. «То есть, ты и так это знаешь, но я знаю это уже много лет — и он всё равно каждый день меня поражает». Хёнджин делает резкий, дрожащий вдох, прижимает ладонь ко рту. Он переводит взгляд на Чана — глаза широко раскрыты, влажные — и Чан может только слегка улыбнуться, надеясь изо всех сил, что Хёнджин начинает понимать, как много он значит для них всех. «Он приносит мне столько счастья», — продолжает Сынмин, и в его голосе слышится лёгкий, почти неверящий смешок, будто он сам не может осмыслить масштаб своих чувств. «Просто… безграничную радость. Абсолютное блаженство. Счастье, в существование которого я раньше даже не верил. И он даёт мне это — просто тем, что он есть. И это невозможно вернуть». Тишину разрывает сдавленный всхлип, и Чану приходится изо всех сил сдерживаться, чтобы не вмешаться, дать Хёнджину пространство. На самом деле ему отчаянно хочется подойти и обнять его крепко-крепко, но он знает — сейчас нельзя. Сейчас это не его место. «И всё, что я могу», — говорит Сынмин, — «это пытаться отдавать ему всё — всю свою любовь, всю нежность, всё уважение, всю заботу — и надеяться, что этого хоть как-то достаточно». Чан задерживает дыхание — он знает, что сейчас будет дальше. В почти полной тишине комнаты он будто даже видит момент, когда начинает говорить Минхо: глаза Хёнджина расширяются, он в изумлении переводит взгляд на Чана. «Привет, Хёнджини», — звучит мягкий, чёткий голос Минхо, близко к микрофону. «Я не знаю, что происходит — Чанни мне не сказал — но, похоже, тебе нужно напомнить, какой ты особенный». Эти слова врезались Чану в память с первого раза — и с каждым новым прослушиванием только глубже прожигали её. «Ты знаешь», — продолжает Минхо, — «как сильно я тобой восхищаюсь?» — Чан… — произносит Хёнджин дрожащим голосом, не отрывая взгляда от экрана. Не меня зови, хочется сказать Чану. Его. Слушай его. Услышь, как сильно он тебя любит. Но он молчит, просто наблюдая, как Хёнджин впитывает каждое слово. «Ты создаёшь красоту везде, где бы ни появился», — говорит Минхо. «Безмерную, сияющую красоту — в своём искусстве, в своих словах, в своих поступках. Ты — нечто по-настоящему выдающееся, любовь моя. Я едва могу осознать, сколько труда ты вложил, чтобы стать таким. Я каждый день наблюдаю за тобой, надеясь, что однажды смогу стать хотя бы на долю таким человеком, как ты». Хёнджин всё ещё будто застывает на месте, не отрывая взгляда от экрана — словно там есть на что смотреть, словно Минхо вот-вот выйдет прямо из него. Его дыхание сбивчивое, влажное, неровное — как будто он снова изо всех сил пытается сдержать слёзы. Чан уверен: окажись он на его месте, он бы точно не справился. «Ты знаешь», — продолжал Минхо, — «как сильно ты мне нужен?» Он тогда резко вдохнул, будто сама мысль причиняла ему физическую боль. «Иногда, когда меня нет рядом… или когда нет тебя… я вижу цветы — и вдруг начинаю так отчаянно скучать по тебе, что не знаю, куда себя деть». Хёнджин издаёт сдавленный звук — что-то между кашлем и всхлипом, прижимает ладонь ко рту, глаза снова наполняются слезами. Чан кладёт руку ему на спину, мягко водя кругами по лопатке, наблюдая, как курсор медленно движется по звуковой дорожке. «Даже когда ты рядом», — говорил Минхо тихо, с пугающей искренностью, — «мне кажется, что этого всё равно недостаточно. Я бы встал перед тобой на колени и умолял дать мне ещё, если бы думал, что это хоть как-то утолит мою жажду… и если бы ты уже не отдал мне всё, о чём я только мог мечтать». Чан видит, как эти слова буквально врезаются в Хёнджина — он сжимается, словно от удара в живот. Когда Чан услышал их впервые, даже понимая, что они не для него, у него перехватило дыхание — и он едва не задохнулся от чувств. Он может только представить, насколько сильнее это ощущается для Хёнджина. «Ты знаешь, на что я готов ради тебя?» — продолжал Минхо. «Иногда мне кажется, что нет ничего, на что я бы не пошёл, лишь бы сделать тебя счастливым». Он тогда замолчал на секунду, будто собираясь с силами, чтобы озвучить это вслух. «Клянусь, нет ни одного греха, на который я бы не пошёл ради тебя, Хван Хёнджин. Я бы сгорел заживо — ты это понимаешь?» Эти слова выбили воздух из лёгких Чана тогда — и сейчас делают то же самое с Хёнджином. — Боже… — хрипло выдыхает он, закрывая лицо руками. — Чан, это… — голос срывается, почти переходя в рыдание, и Чан крепче сжимает его плечо в поддержке. Хёнджин смотрит на него — глаза огромные, полные слёз, как будто он не может поверить в услышанное. И сам факт того, что он удивлён, кажется Чану почти несправедливым. «Ты знаешь, как сильно я тебя люблю?» — тихо говорил Минхо, глядя в никуда, обращаясь к телефону Чана. «Я знаю тебя, Хёнджин, вдоль и поперёк — и нет ни одной части тебя, которую я не любил бы до боли. Я люблю тебя… я люблю тебя. Я не могу иначе — я обречён любить тебя до самой смерти». Они оба молчат, не двигаясь: Хёнджин слушает, Чан — вспоминает. «Я люблю каждую твою прекрасную частичку так сильно, что это может меня убить», — продолжал Минхо. «А те части, которые пугают… которые кажутся уродливыми — их я люблю ещё сильнее. Делай со мной что хочешь: преследуй меня, причиняй боль, обманывай, бросай… если бы ты сейчас разбил мне сердце, боюсь, я бы только сильнее тебя полюбил. Нет ничего», — его голос стал ниже, серьёзнее, — «ничего, что могло бы заставить меня перестать тебя любить». Запись заканчивается, и между ними повисает тишина. И вдруг Хёнджин тихо, влажно смеётся — почти неслышный смешок. Чан удивлённо смотрит на него. — Просто… — говорит он, — Минхо сказал: “haunt me, and hurt me, deceive me, desert me”. Он произносит это по-английски, и Чан ещё больше теряется. — Это строчки, — объясняет Хёнджин, — из старой песни, из старого мюзикла. Кажется, я всего один раз упомянул, что люблю её… когда мы только познакомились. — Ох… — выдыхает Чан, и смысл ударяет его прямо в грудь. — Да… — кивает Хёнджин, и слеза скатывается по его улыбающейся щеке. — Значит, он нашёл её… и… запомнил. — Теперь ты видишь? — мягко спрашивает Чан, стирая слезу большим пальцем, хотя за ней тут же появляются новые. — Видишь, как сильно они тебя любят? Хёнджин кивает, не в силах говорить. Чан сияет, убирает волосы с его лица и прижимается губами к его лбу в лёгком, победном поцелуе. И тут Хёнджин наконец срывается — рыдает всерьёз, всхлипывая, пока Чан притягивает его к себе, обнимает и гладит по волосам. — К-когда ты вообще… успел всё это сделать? — спрашивает он сквозь слёзы, шмыгая носом и качая головой, будто не может осознать происходящее. — И… зачем ты это сделал? Потому что я люблю тебя, — думает Чан. — Потому что ты заслуживаешь быть счастливым, — говорит он. По крайней мере, это часть правды. Хёнджин смотрит на Чана, глаза переполнены чувствами. — Я… я и есть, — говорит он, и улыбка возвращается на его лицо. — Я так счастлив. Я так, так— — он всхлипывает, тихо ругаясь, потому что снова начинает плакать. Чан лишь тихо смеётся. — Чан… — Хёнджин качает головой. — Спасибо. Огромное тебе спасибо. Я даже не знаю, как сказать, насколько ты был ко мне добр. — Да это ничего, — отвечает Чан. — Ты просто заслуживаешь этого. — Нет, правда, — настаивает Хёнджин. — Ты, возможно, самый добрый человек, которого я когда-либо знал. — Я… я уверен, что это не так, — бормочет Чан, краснея от такой искренней похвалы. — Да прими ты уже этот чёртов комплимент! — смеётся Хёнджин сквозь слёзы. — Хоть раз, ради меня, можешь отступить в сторону и посмотреть на себя — увидеть, какой ты замечательный? Чан издаёт странный, сдавленный звук. Если есть что-то, в чём он плох, так это в том, чтобы хорошо думать о себе. Но… — Если ради тебя… — он вздыхает. — Я постараюсь. Хёнджин сияет — и вдруг оказывается у него на коленях, ладони упираются Чану в грудь. — Вот и хорошо, — говорит он. — Потому что это правда. Ты замечательный, — он целует Чана в лоб, — красивый, — короткий поцелуй в кончик носа заставляет Чана смущённо хихикнуть, — и идеальный, — заканчивает Хёнджин, накрывая его губы мягким поцелуем. Целоваться с Хёнджином всегда приятно — это всегда красивая игра отдачи и принятия, но сегодня есть кое-что особенное: Чан чувствует, как тот улыбается прямо в поцелуе, как его губы изгибаются. И от этого у Чана внутри всё сжимается от нежности — и от предвкушения будущего. Когда Хёнджин наконец отстраняется, его губы блестят и чуть припухли, дыхание сбито. — И, — мурлычет он, прищурившись с опасным блеском в глазах, — ты ещё и чертовски сексуальный. — Правда? — выдыхает Чан, снова тянется к нему, почти касаясь губ. — Правда, — кивает Хёнджин с лукавой улыбкой, прижимаясь ближе. — Давай пропустим обед… — Подожди, — перебивает Чан, уже на грани стона, — подожди, подожди. — Что? — Хёнджин пытается надуться, но всё ещё слишком улыбается, и выходит скорее смешно. Чан улыбается в ответ. — Я хочу тебя, — говорит он, — очень… но— — Тогда чего ты ждёшь? — перебивает Хёнджин, обвивая руками его шею, улыбаясь так красиво, что Чан едва не сдаётся. — Но, — повторяет Чан, отворачивая голову в последний момент, и губы Хёнджина утыкаются ему в щёку. Тот недовольно бурчит, но, заметив след от блеска для губ, снова начинает смеяться. Чан мягко улыбается. — У меня на сегодня есть планы, — говорит он. — И они не могут подождать. Даже ради тебя. — Он легко тыкает Хёнджина в нос, и тот хмурится. — Планы… на сегодня? — осторожно переспрашивает он, замирая. Потом его глаза расширяются, и он пытается слезть с колен Чана. — Кто… я… прости, я не знал, что ты хочешь увидеть кого-то другого, я могу— — Нет! — быстро перебивает Чан, заметив, как у Хёнджина краснеют уши от неловкости. Он хватает его за руки и тянет обратно к себе. — Нет, совсем не это. Он кусает губу, мягко поглаживая его по спине, не зная, как объяснить, не выдав всё сразу. — Тогда что? — всё ещё настороженно спрашивает Хёнджин. — Эм… — Чан судорожно ищет оправдание. — Разве ты не хочешь сейчас поговорить с ребятами…? Хёнджин закатывает глаза. — Да у меня впереди целая вечность, чтобы с ними поговорить, — пожимает плечами Хёнджин. — А с тобой у меня есть только сегодня, так что давай уже— Он тянется к ремню Чана, и тот невольно реагирует, но всё же удерживается, перехватывая его запястья и мягко отводя руки. — Эм… — напряжённо говорит Чан. — Мне ещё кое-что нужно сделать. — И что именно? — спрашивает Хёнджин, и в его голос снова прокрадывается та самая уязвимость. — Я не могу… — запинается Чан. — То есть, это не то, о чём я могу… — Знаешь, — Хёнджин откидывает чёлку со лба, словно пряча за этим жестом свои чувства, и высвобождает руки, — если ты хочешь увидеться с кем-то другим, можешь просто сказать. Я не обижусь. Он пожимает плечом, изображая полное равнодушие — ни одной трещины в маске. И от этого у Чана сжимается сердце. — Хёнджин… — тихо говорит он и вздыхает. Очень медленно, словно не желая его спугнуть, Чан обнимает его за талию, притягивая к себе, прижимаясь щекой к его груди. Проходит несколько секунд в тишине, но Чан не разжимает объятий — сейчас нельзя отступать, особенно с Хёнджином. — Что? — тихо спрашивает тот. — Что ты… что происходит? — Сегодня мой последний день, — говорит Чан. Хёнджин заметно напрягается. — Я… я знаю, — отвечает он почти несчастным голосом. Чан вздыхает. — Джинни… — он слегка прикусывает губу, сдерживая улыбку, и отстраняется, чтобы посмотреть ему в глаза. — Я собираюсь поговорить со всеми за обедом. Со всеми вместе. — Правда? — бормочет Хёнджин, всё ещё не понимая. — О чём? Чан на секунду замолкает. Потом вздыхает — раз уж всё почти раскрылось, скрывать дальше смысла нет. — О нас, — тихо говорит он, беря Хёнджина за руки. Хёнджин моргает. — О… нас? — О всех нас, — уточняет Чан. — Я подумал, что должен— — О боже! — восклицает Хёнджин, и его лицо мгновенно озаряется яркой, как солнце, улыбкой. — Чан! О боже! Ты правда… то есть ты правда… ты собираешься… тебе мы нравимся? Он берёт лицо Чана в ладони, сияя от радости. — Вообще-то это должен был быть сюрприз, — вздыхает Чан, но в голосе звучит улыбка. — К чёрту сюрпризы, — отвечает Хёнджин, и Чан невольно смеётся, вспоминая, как ещё полчаса назад тот их обожал. — Подожди секунду, — добавляет он и вскакивает, подбегая к зеркалу, чтобы поправить макияж. Чан наблюдает за ним с тёплой нежностью. Когда Хёнджин счастлив, он особенно красив. — Ну чего ты ждёшь? — кричит он, уже распахивая дверь. — Пошли! /// За обедом стол накрыт по всем традициям: перед каждым местом стоят миски с рисом и супом, а в центре — целая жареная рыба, щедро покрытая густым тёмным соусом, от которого сильно тянет соей и кунжутом. Вокруг рыбы теснится с десяток закусок — Чан жадно косится на рулетный омлет и маринованные стебли чеснока, его желудок настойчиво урчит. — Чан! — приветствует Феликс, одаривая его своей ослепительной улыбкой. — Привет всем, — говорит Чан, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Занято, я сижу рядом с Чаном! — заявляет Джисон, выходя из кухни с последней тарелкой закуски. Он ставит её на стол, аккуратно втискивая среди других ярких мисочек, а затем обходит стол и буквально прилипает к Чану, обнимая его за талию. Чан мгновенно заливается румянцем от такого внимания, опускает взгляд и видит лицо Джисона — круглые улыбающиеся щёки, искрящиеся глаза — и краснеет ещё сильнее. — Привет, — тихо говорит Джисон, и это настолько невыносимо мило, что Чан едва не стонет вслух. — Привет, Сони, — отвечает он вместо этого, и Джисон сияет. Он почти силой усаживает Чана на стул, сам устраиваясь рядом. — Я тогда с другой стороны, — говорит Чонин, быстро занимая место раньше всех и тоже сияя Чану. С Джисоном слева и Чонином справа Чан думает, что может умереть от такого напора милоты. Минхо тихо посмеивается, с нежностью наблюдая за ними, склонившись над столом и ловко очищая рыбу от костей, разделывая её на филе, а затем приглашает всех начинать. К радости Чана, это не простой белый рис, а чапгокбап — с цельными зёрнами и бобовыми, от которых он окрашен в красивый лиловый оттенок. И к нему — суп с картофельными клёцками, по поверхности бульона которого плавают маленькие лужицы кунжутного масла. — Боже, как же я скучал по корейской еде, — говорит Хёнджин. — Минхо, я тебя очень люблю, но я уже устал от твоей вычурной международной высокой кухни. — Последнюю фразу он произносит с дурашливым акцентом, из-за чего Минхо смеётся, закатывая глаза и слегка шлёпая его по плечу. — Наглец, — говорит он, но в его голосе столько тепла, что в этом нет ни капли упрёка. Чан тихо ест свой обед, наблюдая, как остальные с аппетитом принимаются за еду. Сынмин ест аккуратно: набирает ложку риса, макает её в суп, а затем дополняет закусками. Чанбин в самом начале трапезы вмешал половину своего риса в суп. Хёнджин пьёт суп маленькими, изящными глотками, чередуя их с просто огромными кусками риса и закусок. Чан безнадёжно зачарован ими всеми и думает, что, пожалуй, мог бы быть счастлив, просто наблюдая, как они вечно занимаются такими вот простыми мелочами. Эта мысль поднимает в нём новую волну тревоги — ведь он собирается попросить у них именно об этом. К облегчению Чана, Чанбин, Хёнджин и Феликс сдерживаются и не комментируют то, что, как они знают, должно случиться сегодня, но все трое буквально вибрируют от возбуждения на протяжении всей трапезы и мучают Чана понимающими улыбками каждый раз, когда их взгляды встречаются. В какой-то момент, когда еды почти не осталось, Чан смотрит налево и замечает, что миски Джисона всё ещё почти полны. Тот вяло тыкает ложкой в рис, уставившись куда-то в пустоту. — Ты в порядке? — мягко спрашивает Чан, выразительно кивая на почти нетронутую еду Джисона. — Угу, — кивает Джисон, всё так же бесцельно глядя вдаль, и это только сильнее тревожит Чана. — Ты уверен? — осторожно допытывается Чан. — Если что-то не так, ты можешь рассказать мне, если хочешь. Джисон поднимает на него взгляд — и выглядит… разбитым. Его брови сходятся в хмурой складке, он быстро моргает несколько раз, а затем проводит рукой по лицу. — Почему ты должен быть таким хорошим? — говорит он дрожащим голосом. Чан теряется. — Я… прости? — пытается он, но, похоже, это совсем не тот ответ. — Господи, — стонет Джисон, уткнувшись лицом в ладони. — Не мог бы ты… не мог бы ты просто быть менее хорошим? — с каждым словом его голос становится громче, и к концу фразы он почти кричит. Все остальные замолкают, с разной степенью недоумения и беспокойства наблюдая за ним. — Прости, — снова шепчет Чан, широко раскрыв глаза, ошарашенный вспышкой Джисона. — Просто перестань, — жалобно тянет Джисон, яростно растирая глаза, и тогда Чан понимает, что он плачет. — Я не… я не понимаю, что… — беспомощно запинается Чан. — Эй, — говорит Минхо, перегибаясь через стол и беря Джисона за руку. Его лоб нахмурен от тревоги. — Эй, что происходит? — он бросает взгляд на Чана, и тот может лишь пожать плечами. Джисон мотает головой, явно пытаясь вырвать руку, но Минхо держит крепко. — Отпусти, — говорит Джисон. — Нет, — отвечает Минхо напряжённо, и Джисон перестаёт сопротивляться, обмякая в стуле. — Отпусти, — снова ноет Джисон, но в его теле уже нет прежней борьбы. — Скажи, что случилось, — возражает Минхо. — Что бы это ни было, мы справимся вместе. — Не справимся! — огрызается Джисон, выдёргивая руку из его хватки, и Минхо хмурится. — Джисон, — строго говорит он, — у тебя есть два варианта. Ты можешь сказать, что тебя беспокоит, здесь, или мы выйдем и ты скажешь мне наедине. Что выберешь? — Я не ребёнок, — шипит Джисон, но его злость обрывается судорожным всхлипом. — Ты не ребёнок, — мягко отвечает Минхо, — но я вижу, как сильно это тебя задевает, так что я не могу просто закрыть на это глаза. Я обещал заботиться о тебе, а ты обещал позволить мне это — разве не так? — Джисон фыркает и кивает. — Просто… — он шумно втягивает носом воздух, и слеза срывается с его ресниц; он грубо стирает её. — Просто тут ничего нельзя сделать. — Ты же знаешь, что это не так, — вмешивается Чанбин, кладя руку ему на плечо. — Может, мы и не сможем решить проблему, но можем быть рядом с тобой, Джисони. Разве тебе не станет от этого легче? Джисон качает головой. — Ну хотя бы расскажи, — мягко просит Чанбин. — Мне станет легче, если я буду знать, что тебя расстраивает. Джисон фыркает. — Это глупо, — говорит он. — Это не глупо, — сразу откликается Хёнджин, и остальные согласно кивают и поддакивают. — Это делает тебя грустным — и этого достаточно. — Это неловко, — бормочет Джисон, снова вытирая глаза. Минхо хмурится. — Неловко? — удивлённо переспрашивает он. — Мы твои парни — мы твоя семья, Джисон, ты обычно не… в смысле, мы не хотим, чтобы ты стеснялся нас. Джисон качает головой, ещё сильнее оседая в кресле. — Это не про вас, — говорит он. Чан вздрагивает, широко раскрывая глаза. — Я… я могу оставить вас на минуту, — говорит он. — П-прости, что вме— — Да чёрт возьми! — перебивает Джисон, почти смеясь от неверия. Глаза Чана расширяются ещё сильнее. — Вот в этом и проблема, Чан! Ты такой добрый, такой внимательный, и просто… просто такой… чёртов сладкий человек всё время, а я… — он захлёбывается всхлипом, глаза снова наполняются слезами. Он шмыгает носом, вытирая лицо рукавом. — А я буду по тебе скучать, — заканчивает он тихо. На мгновение все замолкают. Чан чувствует себя застывшим — неподвижным, бесполезным, как статуя. Он знает, что должен что-то сказать, сказать то самое, но слова застревают в горле, когда его внезапно накрывает реальность происходящего. Он собирается признаться им; всё вот-вот станет куда серьёзнее, чем когда-либо было между ним и ребятами. В любом случае это будет поворотный момент — Чан может получить всё, о чём когда-либо мечтал, разом, или столкнуться с самым болезненным отказом в своей жизни. Почти хуже то, что некоторые из них ему нравятся — вдруг это лишь даёт ему ложную надежду, и остальные четверо всё равно откажут? Если так, Чан не знает, что будет делать — ему останется только уйти, понимая, что он мог иметь нечто прекрасное. — О, — говорит он вместо этого. Джисон поднимает на него взгляд — большие глаза, покрасневшие по краям, блестят от слёз. — Я буду так сильно по тебе скучать, — говорит он дрожащим голосом, и вдруг бросается к Чану, обнимая его так крепко, что почти больно. Он начинает по-настоящему плакать — всхлипы, которые он пытается заглушить, только становятся ещё более сдавленными и болезненными. Чан успокаивающе гладит Джисона по спине, ничего не говоря, намеренно игнорируя взгляды, которыми его прожигают Чанбин и Феликс. Я знаю, — хочется сказать им. Я знаю, что должен что-то сказать, но мне страшно, ладно? — Я не хочу, чтобы ты уходил, — бормочет Джисон, шумно всхлипывая. Чан всё ещё молчит. Краем глаза он замечает, как Чанбин хмурится. По ту сторону стола Минхо вздыхает, поднимается и обходит его, опускаясь на колени рядом с ними. Он берёт лицо Джисона в ладони, вытирая его слёзы. — Я знаю, это тяжело, малыш, — тихо говорит он. — Я знаю. — Почему он должен уезжать? — надломленно шепчет Джисон, и сердце Чана одновременно раздувается и рвётся на части. И тут Хёнджин начинает плакать. Что? — Почему ты плачешь? — спрашивает Чан, его внезапная немота уступает месту удивлению. — Это же Хёнджин, — отмахивается Сынмин, рассеянно протягивая тому салфетку и проводя рукой по его волосам. — Ты же знаешь нашего Хёнджина, он расплачется из-за чего угодно — подожди… — он прищуривается, глядя на Чана, и у того падает сердце. — А почему Хёнджин не должен расстраиваться? — медленно говорит он. Чёрт. — Эм, — Чан оглядывается на остальных, но никто не спешит его спасать. Он тяжело сглатывает, кивает самому себе. Тянуть дальше будет нечестно. Он справится. — Ну, — начинает он, растягивая слова как можно дольше, — потому что он уже знает, что… что я собираюсь… пригласить вас всех… на свидание? Пауза. Для Чана — как вечность. А потом— — Наконец-то, блядь, — вздыхает Феликс. — Слава богу, — ухмыляется Чанбин. — Ура! — всхлипывает Хёнджин, размахивая салфеткой в знак празднования, а потом громко сморкается в неё. — Что? — говорит Джисон, поднимая голову, всё ещё обхватив Чана руками за талию. — Что? — повторяет он, и его глаза загораются, а на лице расплывается улыбка. — Я приглашаю вас на свидание, — говорит Чан уже увереннее. — Всех вас. Это я предлагаю встречаться со мной. — Он неловко улыбается, чувствуя, как уши начинают гореть. — О боже! — восклицает Джисон, улыбаясь сквозь слёзы. — Да! — выпаливает он, затем осекается, краснея. — Ну, в смысле, это «да» лично от меня. — И вдруг отстраняется и шлёпает Чана по руке. — Ай! — вскрикивает Чан. — Это за то, что ты позволил мне так опозориться, рыдая перед всеми, когда мог просто сказать, — шмыгает носом Джисон, но в его голосе столько тепла, что сердце Чана трепещет. — Я нервничал, — бормочет он, и Джисон умилённо тянет: — Но ты справился, — хвалит он, укладывая подбородок Чану на плечо. — О боже, — мечтательно добавляет он, разглядывая его сияющими глазами, — ты правда нас любишь. — Слава богу, — добавляет Чонин, и Чан удивлённо смотрит на него. — Слава богу? — эхом повторяет он. — Ну, было бы очень неловко, если бы я всё это время неправильно считывал сигналы, — пожимает плечами Чонин, широко и красиво улыбаясь. — Всё это время? — тихо спрашивает Чан, но Чонин лишь улыбается ещё шире и ничего не отвечает. — П-подожди, — говорит Сынмин, необычно нерешительный, всё это время молчавший. Чан смотрит на него — его лицо трудно прочитать. — Правда? — тихо и уязвимо спрашивает он, и у Чана сжимается сердце. — Да, правда, — отвечает он. — Вы мне все очень, очень нравитесь. Мне кажется, я никогда никого так не любил, — он неловко смеётся, почесав затылок. — Эм… так что… — он запинается, — просто уточню: вы правда хотите со мной встречаться? — Конечно! — говорит Хёнджин, всё ещё со слезами. — Я тоже, — поднимает руку Чанбин, мягко улыбаясь. — И я! — радостно подхватывает Чонин. — Да, — просто говорит Феликс, и выглядит таким счастливым, что у Чана перехватывает дыхание. Проходит мгновение, и нервозность возвращается. — Я уже сказал «да», — добавляет Джисон, заполняя неловкую паузу. — Эм… Сынмин? — подталкивает он, и все оборачиваются. Сынмин всё ещё выглядит потрясённым, будто не до конца верит в происходящее. — Эм… — он моргает, затем словно выходит из транса. — Да, — выдыхает он, — боже, да, я бы очень хотел. Чан сияет. Тогда все переводят взгляд на Минхо. Повисает напряжённая пауза. Формально между ними нет иерархии, но как самый старший, Минхо всегда остаётся тем, к чьему слову прислушиваются — и теперь его очередь вынести свой вердикт. Чан сглатывает, глядя, как Минхо сидит с привычно невозмутимым выражением лица, отсчитывая секунды до его ответа. И вот— — Конечно, — говорит Минхо, расплываясь в красивой улыбке, и Чан облегчённо выдыхает. Но затем улыбка становится лукавой. — Хён, — добавляет он, и Чан стонет. — Боже мой, — качает он головой. — Я ведь старший. — Да-да, папочка, — подмигивает Феликс с откровенной ухмылкой, и Чан стонет, закрывая лицо рукой. — Оставь его в покое, — добродушно журит Минхо. — Но раз уж зашла речь, думаю, нам стоит поделиться кое-какой важной информацией. Следующие несколько минут получаются крайне странными: Чан наконец узнаёт полные имена и возраст мужчин, с которыми он уже неделю спит и с которыми только что, по сути, начал встречаться. Их динамика вдруг становится куда более реальной — уже не какой-то странной фантазией. — Подождите, — говорит Чан, с отвисшей челюстью. — Сынмин — второй младший? — все смеются. — Биологически — да, — шутит Чанбин. — По духу он старше меня. — И меня, — добавляет Минхо с ухмылкой. — Сынмин-хён чем-то напоминает Эдварда Каллена, — серьёзно кивает Чонин. — Международный возраст: 22. Корейский: 24. Ментальный: 104. Чан звонко смеётся. — Тогда ты Белла Свон? — спрашивает он, и Чонин мгновенно выдает идеальную пародию на Кристен Стюарт с неловким морганием. — Ты запечатлелся на моей дочери?! — выкрикивает он, и все валятся со смеху. Как же приятно просто сидеть вместе и разговаривать без всякой маски, думает Чан. — Чан-хён — это папочка Карлайл, — объявляет Феликс, и Джисон фыркает, что снова вызывает взрыв смеха. — Да прекратите вы с этим «папочкой»! — стонет Чан, закрывая руками пылающие уши. — Ты просто смущаешься, потому что тебе это нравится, — поддразнивает Хёнджин, и Чан опускает голову, весь розовый и безмолвный. — Не дразните его, — добродушно одёргивает Минхо. — И вообще, Чанни-хён скорее Джейкоб. — Это вызывает новый шквал споров: все начинают обсуждать, кем бы они были во вселенной «Сумерек». — Ну очевидно, что Чанбин-хён — Эммет, а я Розали, — важно кивает Хёнджин, — а Чонин вообще-то Элис, а не Белла— — Конечно я Элис! — ликует Чонин, вскидывая кулак. — Никто, кого одеваю я, не выглядит как идиот, — цитирует он с ухмылкой. — Ого, уже цитаты из книги пошли? — впечатлённо говорит Джисон. — Мне надо подтянуться. В любом случае, предлагаю Минхо-хёна на роль Эсме. — Почему? — недоумевает Хёнджин. — Потому что он мамочка на все сто— — Это уже смешно, — смеётся Минхо. — Мы вроде как должны узнавать Чан-хёна, а не обсуждать «Сумерки». — Точно, — усмехается Чан, пользуясь моментом, чтобы сменить тему. — Честно говоря, эта неделя была лучшей в моей жизни, — говорит он искренне. — Мне было так весело, и вы многому меня научили, — добавляет он, краснея. — Я очень рад, что на этом всё не заканчивается. Вы все просто невероятные люди, и я так рад пройти этот путь вместе с вами. — Оу, — тянет Хёнджин, хватая ещё одну салфетку, потому что снова начинает плакать. — У тебя талант заставлять меня рыдать, — шутит он сквозь всхлипы, и Чан тихо смеётся, протягивая руку и переплетая их пальцы на столе. — Если это слёзы счастья, — говорит он, — то надеюсь заставлять тебя плакать ещё очень, очень долго. Они обмениваются тёплым взглядом, и в красивых глазах Хёнджина искрится восторг. — Фу, — тихо говорит Чонин, и когда Чан смотрит на него, его глаза тоже подозрительно блестят. — Я не собираюсь плакать, это отстой, — бормочет он — и тут же начинает плакать. — Ой, малыш, — наполовину поддразнивая, говорит Сынмин, обнимая его, хотя его собственный голос тоже дрожит от эмоций. Он поднимает взгляд на Чана. — Значит, ты остаёшься с нами, да, хён? — спрашивает он, и Чан улыбается, качая головой. — Боже, какие мы все глупые, — смеётся он. — За последние дни у меня было больше недопониманий, чем у главного героя фанфика. Все смеются, наслаждаясь этим тёплым чувством близости. Разговор льётся сам собой, все восемь легко подхватывают друг друга — кажется, они могли бы говорить вечно. Но сегодня у них есть дела получше. — Итак, — внезапно говорит Феликс, решительно хлопнув ладонью по столу. — Предлагаю отвести Чан-хёна наверх и довести его до оргазма. Чан заливается яркой краской, открывая и закрывая рот, не в силах вымолвить ни слова, пока остальные смеются. — Я за, — говорит Джисон. — Ты всегда «за», мелкий гремлин, — поддразнивает Чанбин, — но да, я тоже. — Хватит трепаться, — закатывает глаза Феликс с улыбкой. — Мы и так все хотим довести Чан-хёна до оргазма, не надо устраивать грёбаный референдум. Погнали уже! Он с эффективностью военного командира гонит всю компанию наверх, в центре — раскрасневшийся Чан. Остальные облепляют его, держат за руки, гладят по волосам, и он почти возбуждён ещё до того, как его укладывают на кровать. Феликс проталкивается вперёд, прижимая Чана к матрасу маленькой ладонью в центре груди. Он нависает над ним, опираясь на руки и колени, и у Чана перехватывает дыхание, а возбуждение дёргается под тканью брюк. — Это была моя идея, так что я тут главный, — самодовольно говорит Феликс, но тут же вздрагивает, когда Минхо шлёпает его по заднице. — Ага, конечно, — спокойно отвечает он, и Чан почти видит, как в голове Феликса щёлкает переключатель. — Эй, Чан-хён, — непринуждённо говорит Минхо, — чего ты хочешь, чтобы Ликси сделал? Хочешь, чтобы он тебя поцеловал? Чан смотрит на него, приятно опустошённый, и едва заметно кивает. — Поцелуй его, — приказывает Минхо, и Феликс подчиняется. Он наклоняется, усаживаясь верхом на бёдра Чана, зарываясь пальцами в его волосы. Когда их губы встречаются, поцелуй выходит неукротимым и беспорядочным — во многом потому, что оба не могут перестать улыбаться. Их груди прижимаются друг к другу, спина Феликса красиво выгибается, а в это время Чан чувствует, как по его телу блуждают чужие руки: скользят по рукам, обводят запястья, сжимают бёдра — и он выдыхает приглушённый стон прямо в губы Феликса. — Хён, — говорит Минхо, и одно это обращение — знание, что он для Минхо хён — прошивает Чана вспышкой удовольствия. — Мы можем тебя раздеть? — спрашивает он, и Чан кивает ещё до того, как вопрос полностью прозвучит. — Да, — выдыхает он, отрываясь от поцелуя, — пожалуйста. Спустя несколько мгновений Хёнджин, схватив Феликса за горло, поднимает его и оттаскивает от Чана, обращаясь с ним как с куклой, чтобы Чанбин мог снять с Чана толстовку. Феликс жалобно стонет, и Хёнджин заставляет его замолчать резкой хваткой, впиваясь пальцами в его яремные вены. В то же время Чан чувствует, как пальцы расстегивают пуговицу и молнию его брюк, и когда он смотрит вниз, Сынмин стягивает ткань с его ног. Хёнджин отпускает Феликса, шлепая его по ягодицам, и тот снова падает на Чана, их тела легко соединяются. Они страстно целуются, используя язык, зубы и губы, и внезапно губы появляются и на тазовой кости Чана, прямо над резинкой его трусов. Он стонет, открывая глаза, когда Феликс целует его от челюсти до уха, но все, что он видит, это целующихся над ним Джисона и Минхо. Это зрелище, от которого невозможно отвести взгляд: Минхо — медленный, собранный, сдержанный, тогда как Джисон уже изнывает от желания, отчаянно ерзает у него на коленях, извивается, тянется к нему, цепляясь за него руками. Чан стонет, когда Сынмин сжимает его член сквозь трусы, сдавливая его твердую длину. — Хён хочет, чтобы я поиграл с его членом? — задумчиво спрашивает Сынмин, играя на разнице в возрасте, уже зная, что это верный способ возбудить Чана. Чан всхлипывает, краснея, и как только он выдыхает «да», Сынмин начинает медленно дрочить ему сквозь ткань. В том, что Сынмин оставил на себе трусы, есть что-то невероятно возбуждающее, и Чан не может сдержать стоны и выгибается в его хватке. — Хён, — зовет Минхо, и Чан тихонько хмыкает, снова открывая глаза. — Привет, — нежно говорит Минхо. — У Джисона есть к тебе вопрос. Джисон хнычет, краснея, его большие глаза молча умоляют Минхо. Чан смутно наблюдает за ними, пока Феликс посасывает кожу его шеи. — Ну же, — подталкивает Минхо, — спроси его. — Э-э, — бормочет Джисон, нехарактерно застенчивый. — Я, э-э, хотел узнать, можно ли мне, э-э, — подрочить на твои ноги. Он крепко зажмуривает глаза, покраснев до самой шеи. — Они… они очень сексуальны. Есть что-то в этом опьяняющем коктейле похоти и унижения, который он видит в глазах Джисона, что сводит Чана с ума, заставляет его жаждать удовлетворить это желание. Джисон выглядит таким отчаянным, постоянно поглядывает на ноги Чана в носках, и хотя у Чана самого нет фетиша на ноги, это невероятно его возбуждает. — Да, — задыхаясь, говорит он, — давай, детка. Джисон шепчет «спасибо», пропитанное смущением, а Чан смотрит сквозь прищуренные глаза, как Минхо ведет его к краю кровати, усаживает на колени на матрас и встает позади, наблюдая за всем происходящим. Чонин и Чанбин стоят рядом с Чаном, Чанбин целует и облизывает рельефные мышцы его бицепса, а Чонин ласкает себя сквозь спортивные штаны, прижимаясь лбом к предплечью Чана, переплетая пальцы. Каждый раз, когда бёдра Феликса опускаются, его член, скрытый одеждой, задевает член Чана; Хёнджин раздражённо щиплет его за бедро рядом с бедром Чана, и Феликс вскрикивает, прижимаясь к его коже, возвращаясь в ту позу, в которую его поставил Хёнджин — с высоко поднятыми бёдрами. Чан чувствует себя окруженным ими всеми, полностью окутанным их любовью и нежностью. Это невероятно, в самом лучшем смысле этого слова. Внезапно кто-то начинает ласкать яички Чана сквозь трусы, и тот стонет громко и отчаянно. Рядом с ним Чонин сладко стонет в ответ, наблюдая за тем, как Сынмин ласкает яички Чана, затуманенным, рассеянным взглядом. — Черт, — задыхаясь, шепчет Чан, — черт, Сынминни — пожалуйста, пожалуйста, — хнычет он, чувствуя, как Джисон благоговейно снимает с него один из носков, проводя пальцами по только что обнажившейся коже. — Что пожалуйста? — спрашивает Сынмин, раздражающе равнодушно. — Сними их, — тихо говорит Чан, и тут же пальцы Сынмина цепляются за пояс его трусов, в то же время как рот Феликса снова находит его, язык скользит между его губ, чтобы переплестись с языком Чана. Вскоре Чан оказывается совершенно голым, совершенно обнаженным под ними. Все они в разной степени раздетости — то рубашка отсутствует, то расстегнута ширинка. Рубашка Сынмина расстегнута до конца, его обнаженный торс прижимается к ноге Чана, а пальцы Чана обхватывают его член. Контакт кожи с кожей вызывает у Чана сильное желание. Сынмин начинает неторопливо, медленно и нежно двигать по члену Чана, пока предсеменная жидкость не позволяет ему сжать его чуть сильнее и ускорить движения. Всё это время Хёнджин целует и лижет место соединения бедра и тела — Чан стонет в рот Феликса, его пальцы впиваются в простыни с той стороны, где они не переплетены с пальцами Чонина. В какой-то момент Чан чувствует головку члена Джисона на мягкой подушечке стопы, уже скользкой и влажной, она постукивает по коже, а затем резко толкается в пальцы ног. Он слышит высокий, полный желания стон Джисона, и его пальцы ног сжимаются, что, кажется, только усиливает отчаяние парня. — Вот так, дорогой, — говорит Минхо. — Хороший мальчик. Тебе нравятся ноги твоего хёна? — Ммм, да — очень, очень — такие красивые, такие чертовски — нх — горячие, Джисон бормочет: — Так приятно… и я… я хочу, чтобы тебе тоже было приятно, хён, позволь мне… можно я тебе отсосу? Пожалуйста? — Минхо тихонько смеётся. — Малыш, как это вообще возможно? — спрашивает Минхо. — Где я… — Здесь, здесь, вот так… видишь? Я… а, я могу это сделать, пожалуйста, позволь мне, п-пожалуйста, можно? Голос Джисона звучит взволнованно, он тяжело дышит, умоляет, стонет. Хотя Чан не видит их из-за Феликса, Хёнджина и Сынмина, это невероятно возбуждающе. — Чанни-хён, — зовёт Хёнджин, и Чан отстраняет губы от Феликса, тонкая ниточка слюны соединяет их, когда он отвечает. — Да? — сонно бормочет Чан. — Мы можем отсосать твой член? — сладко спрашивает Хёнджин, и мозг Чана отключается. Мы? — Хннгх, — стонет он, закатывая глаза, пока Сынмин ласкает его член, Чонин держит его за руку, а Чанбин кусает его бицепс. — Да или нет, Чан? — настаивает Хёнджин, и Чан стискивает зубы, пытаясь выдавить из себя ответ. — Да, — хнычет он, — пожалуйста, да, да, ах… Вот так, на нём оказываются два тёплых, влажных рта: пухлые губы Хёнджина прижаты к головке члена Чана, а Сынмин облизывает ствол. Чан пытается поцеловать Феликса, но его разум полностью затуманен происходящим, и он не может угнаться за ним. Феликс с удовольствием целует его шею, острые маленькие зубки впиваются в ключицу Чана. — А-а, чёрт, — шепчет Чан, пока Сынмин берёт его член в рот, Хёнджин ласкает его яички, Чонин стонет ему в ухо, член Джисона прижимается к поверхности его стопы, Феликс ласкает его сосок, язык Сынмина кружится вокруг головки, Минхо тихо стонет, а Чанбин шепчет Чану на ухо. — Ты так хорошо справляешься, милый, — шепчет Чанбин, — так хорошо принимаешь это ради нас. Тебе хорошо? — Он откидывает влажные волосы Чана с лица, слегка массируя кончиками пальцев его кожу головы. — Мм… да, да, о… так хорошо, так приятно, — говорит Чан, выгибая бёдра навстречу рту Сынмина. Предплечье Хёнджина ложится на его бёдра, затем, прижимая его к себе, удерживает его. — Не двигайся, — говорит Хёнджин, в его голосе слышится нотка хрипоты. — Стой спокойно. Вот так — позволь нам позаботиться о тебе. — Чан хнычет, но подчиняется, изо всех сил стараясь оставаться неподвижным и податливым. — Чанни-хён, — задыхаясь, говорит Чонин, его губы почти касаются уха Чана. Чан одобрительно мурлычет. — Можно я… — Чонин облизывает губы, тяжело дыша. — Я… я сейчас трогаю себя, — говорит он, — но… можно я… можно я воспользуюсь рукой Хёна? — От возбуждения у Чана мутнеет в глазах, и он тихонько стонет. — Да, детка, — выдыхает он. — Воспользуйся рукой Хёна, я… ​​я с тобой. Чонин хнычет, а затем вводит свой член в пространство между своими и руками Чана, создавая влажное, скользкое скольжение.Глаза Чана закатываются — что-то в том, что это именно их руки, вместе, заставляет его чувствовать себя почти диким. Другая рука Чонина лежит на его бицепсе, напряжённая, длинные пальцы впиваются в мышцу, пока он двигается, сильнее вжимаясь в их хватку. Пока Феликс сосет сосок Чана, у него есть четкий вид на Минхо — и чуть менее четкий вид на Джисона, склонившегося с благоговением, сосущего член Минхо, одновременно неумело толкая свой собственный по подушечкам пальцев ног Чана. Минхо выглядит как какой-то развратный бог, его обычная холодная оболочка трескается и рушится, когда Джисон глубоко засовывает его в горло, позволяет ему трахать свое лицо, позволяет ему делать с ним все, что он хочет. Минхо вытаскивает член с шипением, и Чан едва видит, как язык Джисона высунут, приглашая Минхо шлепнуть головкой своего члена по нему. Сынмин покачивает бедрами, волоча свой член в одежде по бедру Чана, в то время как Хёнджин трахает свой кулак, поглаживая тазовую кость Чана. Чанбин тоже держит свой член в руке, а другой рукой проникает в трусы Феликса. Феликс стонет, беспомощно прижавшись лицом к груди Чана, пока Чанбин надрачивает его член. Чонин кончает первым, сладко поскуливая в ухо Чану, покрывая их руки своей спермой. От этого звука у Чана сжимаются пальцы ног, и через несколько секунд Джисон отстраняет член Минхо и умоляет кончить тоже. — Да, милый, — шепчет Минхо низким бархатным голосом, — кончи на красивые пальчики ног Чанни-хёна для меня, вот так — прекрасно. — Джисон снова берет член Минхо в рот прямо перед тем, как кончить, изливая сперму на пальцы ног Чана, беспомощно стоня. Минхо морщится — Чан подозревает, что зубы Джисона все же показались, но Минхо, похоже, не возражает, его сморщеное лицо сменяется вздохом удовольствия. Взгляд Чана остается прикованным к Минхо, когда приближается его собственный оргазм, наблюдая, как брови Минхо нахмуриваются от удовольствия, когда он трахает расслабленный рот Джисона, как Джисон обмякает, как тряпичная кукла, и позволяет ему это. Оргазм Чана обрушивается на него, как приливная волна, и он едва успевает предупредить Сынмина, прежде чем извергает сперму ему в рот, его внутренности пылают огненным наслаждением. Чан едва начал приходить в себя после оргазма, как Хёнджин кончил, липкая белая жидкость стекала по его члену, два его собственных пальца были засунуты ему в рот, заглушая его сладкие стоны. — Черт, — прошептал Чан. Чёрт, резкая боль внизу живота, — чёрт, Сынминни, чёрт, Чан ёрзает, отшатываясь от губ Сынмина на своём сверхчувствительном члене. — Хочешь, чтобы он остановился? — спрашивает Чанбин, многозначительно глядя на Чана. — Это… это так… — стонет Чан, липкие пальцы сжимают пальцы Чонина, он содрогается от смеси удовольствия и дискомфорта. — Но ты хочешь, чтобы он остановился? — настаивает Чанбин, и Чан крепко зажмуривает глаза. — Н-нет, — стонет он, и Сынмин воспринимает это как приглашение действовать ещё сильнее, беря член Чана в рот ещё глубже и быстрее. Чан бессилен перед этим удовольствием-болью, скользким скольжением губ Сынмина по его набухшей, чувствительной коже. Когда глаза Чана снова открываются, медленно и размыто, Минхо вытаскивает свой член изо рта Джисона, медленно и натяжно мастурбируя, его рука обвивает головку его члена. Джисон поднимает руку, чтобы безуспешно потрогать руку Минхо, очаровательная попытка помочь, и Минхо мягко отталкивает его руку, подкладывая палец под подбородок Джисона, чтобы приподнять его лицо как раз вовремя, чтобы покрыть его струями липкой спермы. Джисон улыбается, высунув язык, стонет, позволяя Минхо покрыть его своей спермой, а Чан стонет, очарованный этим зрелищем. Он откидывает голову назад, не замечая взгляда, которым обмениваются Чанбин и Феликс над его головой. — Хён, — выдыхает Феликс, — Хён, позволишь ли ты мне и Чанбину… унх… кончить тебе на красивое личико? — Зрение Чана затуманивается от шока возбуждения, и он машинально кивает. — Да, — шепчет он, — о боже мой, да, пожалуйста, пожалуйста… — Закрой глаза, детка, — говорит Чанбин, и всего через несколько мгновений Чан чувствует, как густые, тяжелые струи спермы попадают ему на щеку, на уголок носа, на уголок рта. Он открывает рот от стона как раз в тот момент, когда Феликс начинает кончать — вкус соленый и немного горьковатый, но в этот момент Чан не мог отличить его от амброзии. Сынмин вскоре отстраняется, тяжело дыша, прижимаясь к бедру Чана, и достигает разрядки прямо в брюках; его бёдра плавно покачиваются о ногу Чана. Чан стонет от внезапной потери ощущений, всё его тело пульсирует, напряжение только нарастает. — Черт возьми, — шепчет Чонин, и Чан слышит несколько одобрительных стонов. — Мы такие чертовски горячие, — бормочет Хёнджин, — ни у кого на планете нет такого хорошего секса, как у нас. — Это Чан, — вздыхает Феликс. — Разве я не говорил? В первый же день я сказал, что он потрясающий, помнишь? Я вроде как прорицатель или что-то в этом роде. Чан фыркает от смеха. — Я не могу присвоить себе эту заслугу, — сонно выдыхает он. — Все, что я знаю, я узнал от вас, ребята. — Ах, — говорит Джисон. — Так мило. — Я бы вряд ли назвал это милым, — шутит Минхо, проводя пальцем по сперме, стекающей с пальцев ног Чана. Чан хихикает, потому что ему щекотно, но затем его глаза приоткрываются, и он видит, как Минхо кормит Джисона спермой, и внезапно ему становится не до смеха. — Бинни-хён, — говорит Сынмин, все еще запыхавшись, — второй ящик внизу, сзади, под блокнотом. Можешь принести мне анкету? — Отвали, — стонет Чанбин. Чан хихикает. Он самый счастливый за долгое время.