Haebang

Чан обнаруживает, что вступление в поликулу связано с неожиданным количеством… бюрократии. Хотя, возможно, «бюрократия» — не совсем подходящее слово, ведь на деле это один из самых рациональных и системных процессов, которые он видел за долгое время. В любом случае, здесь много планирования, много организации и много составления расписаний… а может, это просто влияние Сынмина. — Ты живёшь в Сеуле, я правильно понимаю? — спрашивает Сынмин, постукивая кончиком ручки по блокноту и одновременно что-то набирая в телефоне. Они все собрались вокруг кухонного стола, пытаясь понять, как всё это будет работать. Точнее, наблюдая, как это делает Сынмин. — Да, — отвечает Чан, хмурясь. Ретрит находится довольно далеко от его дома — он не сможет ездить туда часто, по разным причинам. — Понятно. Хм, — Сынмин морщит лоб. — Ты говорил, что работаешь с Саной — бухгалтер и личный ассистент, верно? — Да, — кивает Чан, впечатлённый его отличной памятью. — Хорошо, — с лёгкой улыбкой продолжает Сынмин. — Значит, ты можешь работать удалённо? Чан задумывается. — Да, наверное. А что? Улыбка Сынмина становится шире. — Тебе здесь нравится, правда? Чан кивает ещё до того, как успевает осмыслить вопрос. — Конечно, — говорит он, всё ещё не понимая, к чему это. — Тогда… — начинает Сынмин, — понимаю, что это немного необычно, но ты бы согласился приезжать к нам на неделю время от времени, когда у нас нет клиентов? — О? — Чан склоняет голову. — У вас бывают свободные недели? Он всегда думал, что они работают практически без перерывов, как и большинство людей — как он сам. — Да, довольно часто, — отвечает Сынмин так, будто это очевидно. — Как ты думаешь, много ли людей готовы выложить девятизначную сумму за неделю? — Девятизначную?! — Чан едва не давится, глаза округляются. Девятизначную — это же больше ста миллионов вон?! Сана платит ему очень хорошо, даже по меркам бухгалтера, но и ему нужно несколько месяцев, чтобы заработать такую сумму. — Нас семеро, — спокойно объясняет Сынмин, заметив его ошеломлённое выражение, — и это работа на неделю. Или даже больше, если учитывать, что мы не работаем все пятьдесят две недели в году. Меньше — и мы бы едва дотягивали до минимальной зарплаты. — Он делает паузу. — Ну ладно, дотягивали бы, конечно… — Мы бы её просто уничтожили, — довольно вставляет Джисон. — Но, — продолжает Сынмин, — наша работа очень специфична, и у нас за плечами много квалификаций и опыта. Когда Сынмин объясняет это так, всё звучит логично. Но всё равно… девятизначная сумма?! Чана поражает даже не столько их доход, сколько то, сколько Сана готова была заплатить за него. Она зарабатывает много — Чан знает это лучше всех — но даже так это огромные деньги за одну неделю. Безумные деньги. Чан делает мысленную пометку позвонить Сане и спросить, не сошла ли она с ума. — Так что да, — вмешивается Минхо, игнорируя тот факт, что Чан всё ещё без слов. — У нас бывают свободные недели, и ты можешь приезжать к нам в любую из них, когда тебе удобно. — Можешь подумать, если хочешь, — ровно добавляет Сынмин. — Как я сказал, это не самая обычная договорённость— — Но мы когда-нибудь были обычными? — с улыбкой перебивает Феликс. — Это было бы так весело — как недельная ночёвка! Ты должен согласиться. — Не дави на него, — мягко одёргивает Минхо, но без строгости. Да она и не нужна — слова Феликса ни на что не влияют. Хотя Чан и отвлёкся на разговор о деньгах и свободных неделях, на самом деле он уже всё решил в тот момент, когда Сынмин предложил идею. — Я согласен, — просто говорит он. — Конечно. Семь пар удивлённых глаз смотрят на него. — Что? — спрашивает Чан. — Это было слишком просто, — первым приходит в себя Чанбин, приподняв брови. — Да, — добавляет Хёнджин. — Я ожидал… ну, какого-то сопротивления? — Почему? — удивляется Чан. На мгновение все замолкают. — Не знаю, — пожимает плечами Хёнджин. — Потому что это звучит абсолютно безумно? — Это не безумно, — говорит Чан, затем задумывается. — Хотя… ладно, возможно. Но уж точно не более странно, чем то, что я вообще сюда приехал, — пожимает он плечами. — Это правда, — сухо замечает Минхо. — В любом случае, мы— Он вдруг замолкает. — Сынмин, — осторожно говорит он, — ты в порядке? Чан переводит взгляд — и видит, что Сынмин выглядит совершенно разбитым. — Я придумал столько запасных планов, — говорит он пустым голосом. — Столько. Вы вообще понимаете… я придумал столько запасных планов, — он тычет пальцем в блокнот, — а ты просто берёшь и соглашаешься на первый?! Несколько секунд все молчат, ошеломлённые. А потом Джисон фыркает — и вдруг все начинают смеяться. — Ты такой лузер, хён, — с нежностью говорит Чонин, кладя голову Сынмину на плечо. — Вот почему я всегда говорю тебе работать умнее, а не больше, — успокаивающе хлопает его по спине Чанбин. — Ты всё равно можешь рассказать нам остальные планы, — осторожно предлагает Чан. — Если хочешь? Глаза Сынмина загораются. Немного пугающе. — Или, может, не стоит— — начинает Чан. — Итак! — быстро перебивает его Сынмин. — Твой приезд — это был план А. План Б — это чтобы мы сами приехали в Сеул. Я даже нашёл подходящее жильё, но оно немного далеко от твоего района. Непросто разместить восемь человек. План С был— — До какой буквы у тебя это доходит? — с благоговением перебивает Джисон. — Эм, — Сынмин пролистывает несколько страниц вперёд в своём блокноте. Каждая исписана плотными каракулями, больше похожими на стенографию. — Я остановился на Z, — пожимает он плечами. — И какой тогда план Z? — спрашивает Хёнджин, и в его глазах вспыхивает мрачное любопытство. — Ну, если бы Чан не мог приезжать к нам, а мы не могли бы приезжать к нему, и если бы мы не могли арендовать частный самолёт дважды в неделю, — легко говорит Сынмин, — тогда план был использовать инсайдерскую информацию Чана, чтобы шантажировать Сану— — Ни в коем случае, — перебивает Минхо, разражаясь смехом. Его смех высокий, звонкий и немного безумный — Чану он безумно нравится. — Мы никого шантажировать не будем. — А мне нравится шантажировать людей, — ноет Чонин, и Минхо бросает на него взгляд. — Если ты его спугнёшь, тебе не поздоровится, — говорит он с наигранной угрозой, и Чонин комично распахивает глаза. Он поворачивается к Чану: — Мне не нравится шантажировать людей, — заученно произносит он, и Чан смеётся вместе со всеми. — Рад, что до этого не дошло, — говорит он. — Я тоже, — Сынмин изображает, будто вытирает пот со лба. — У меня было время только на один черновик письма для шантажа. — Все снова смеются, включая его самого. — Я рад, что всё так хорошо сложилось, — признаётся он, бросая на Чана мягкую улыбку. — С тобой всё проще. Чан улыбается в ответ. — Кстати о том, что с Чаном всё проще, — вмешивается Минхо, взглянув на часы, — мы уже сильно опаздываем с ужином, и нам бы не помешала ещё одна пара рук. Поможешь? Чан кивает с лёгкой настороженностью. — Я не очень умею готовить, — предупреждает он, но Джисон только пожимает плечами. — Это не проблема, — говорит он. — Я тоже не умею. Минхо-хён покажет, что делать. — Отлично, — кивает Чан. Готовить вместе с Минхо и остальными оказывается настоящим удовольствием. Всё проходит куда менее хаотично, чем он ожидал — хотя с чего бы ему было иначе, когда кухней руководит Минхо. — Свинину на сковороду, пожалуйста! — кричит он через комнату, не отрываясь от нарезки овощей. На плите уже бурлит огромная кастрюля — крышка закрыта, но Чан всё равно чувствует насыщенный умами-аромат анчоусов и водорослей. — Да, хён! — отвечает Джисон, поднося разделочную доску к плите и сдвигая в раскалённый вок с чесноком и маслом, кажется, целую тонну мяса. — И что ты делаешь теперь? — спрашивает Минхо, бросив на него взгляд. Джисон на секунду теряется, затем его лицо озаряется. — Мою руки! — радостно объявляет он, подпрыгивая к раковине. — Хороший мальчик, — улыбается Минхо, продолжая нарезать редьку. — А зачем нужно мыть руки? — Чтобы избежать перекрёстного загрязнения сырого мяса, — послушно отвечает Джисон, оглядываясь на него. — Чтобы снова никого не отравить. — Всё верно, — одобряет Минхо. Джисон широко улыбается и возвращается к своей доске с неровно нарезанной зеленью. Минхо тем временем заканчивает идеально нарезать овощи, переносит их к плите и берётся за обжарку мяса. Рядом Феликс готовит овощные чон — макает ломтики редьки, кабачка, баклажана и зелёного перца в кляр и обжаривает. Время от времени он отправляет готовые порции в духовку, чтобы они оставались тёплыми — практично, но Чану жаль, когда их золотистая красота исчезает из виду. Сам Чан занимается морепродуктами для чампона — он решил, что это самое безопасное задание. К счастью, Минхо уже сделал основную работу: очистил моллюсков и подготовил кальмара, так что Чану остаётся только обработать мясо. Процесс оказывается почти медитативным: чистить креветки, промывать мидии и моллюсков, нарезать кальмара. Минхо почти не говорит, только даёт указания, но каждый раз, проходя мимо, бросает на Чана довольный взгляд — и этого более чем достаточно. Минхо добавляет овощи в вок, и мелкие кусочки с приятным звуком падают в сковороду. Та яростно шипит от влаги, но он уверенно справляется, чуть приподнимая её над огнём. — Ай, — тихо говорит Джисон, и Минхо тут же ставит сковороду обратно и быстро подходит к нему. — Всё в порядке? — спрашивает он, беря его за руку. — Я же говорил, держи пальцы подогнутыми, когда режешь, — ворчит он, осматривая крошечный порез. Ничего серьёзного, но Минхо всё равно тянет Джисона к аптечке и достаёт ярко-синий пластырь. — Всё нормально, — бормочет Джисон, морщась. — Перестань суетиться, иди готовь. — Хён хочет позаботиться о тебе, — говорит Минхо, аккуратно разворачивая пластырь. Чан думает, что эта фраза идеально описывает его роль в группе. — Можно? — Да, — тихо отвечает Джисон, явно тронутый. Минхо заклеивает ему палец, целует пластырь и отправляет обратно с лёгким шлепком. — Осторожнее, — говорит он, возвращаясь к плите и прихватывая банку пасты ччаджан. Чан заканчивает с морепродуктами как раз в тот момент, когда Минхо размешивает пасту в воке, щедро подливая масло. — Я закончил, — говорит Чан, и Минхо одаривает его широкой улыбкой, от которой у него сжимается сердце. — Отлично, — говорит он. — Тогда можешь взять говядину и нарезать её полосками? — Сделаю, — отвечает Чан, направляясь к холодильнику. — Спасибо, Чан-хён, — добавляет Минхо, и Чан чуть не спотыкается. Ему ещё предстоит привыкнуть к тому, что Минхо называет его «хён». С этого момента всё собирается довольно быстро: Чан передаёт нарезанную говядину Минхо, чтобы тот занялся чампоном — обжаривает мясо с чесноком, затем добавляет зелень, морепродукты и рыбный бульон. В то же время Чан ставит вариться лапшу, Феликс заканчивает последнюю порцию чон, а Джисон достаёт дополнительные закуски. — Какой кимчи будем? — спрашивает он у всех, ставя на стол контейнер с маринованной редькой дайкон рядом с ассорти намуль, выстраивая целую радугу приправленных овощей. — Пэчху кимчи, — предлагает Феликс. — Оно лучше всего подойдёт к ччаджанмёну. Чан уже представляет это сочетание — острая, кисловатая хрустящая капуста с густым соусом из соевых бобов и упругой лапшой. У него урчит в животе. — И белое кимчи, — добавляет Минхо, глядя на кастрюлю с чампоном. Суп насыщенно-красный, огненный, и Чан совсем не против чего-то освежающего к нему. — Понял, — кивает Джисон, открывая холодильник с кимчи и доставая два аккуратно подписанных контейнера. Чан почти уверен, что всё это тоже приготовил Минхо. Похоже, он вкладывает куда больше заботы в своих парней, чем Чан думал — и Чан надеется, что теперь сможет разделить эту ответственность, как старший. Они накрывают на стол, пока остальные подтягиваются, Минхо ставит большие блюда, а Чан с Джисоном суетятся вокруг, расставляя миски с закусками. — Вау, это выглядит потрясающе, — говорит Чанбин, заглядывая в кастрюли. — Ччаджанмён и чампун? — его лицо расплывается в улыбке. — Да, чтобы вы не спорили, что выбрать, — закатывает глаза Минхо. — Это не спор, если очевидно, что ччаджанмён лучше, — начинает Хёнджин, но Джисон фыркает. — Даже не начинай. Ты просто не переносишь острое. — Это правда, — спокойно соглашается Хёнджин, — но дело не в этом. Просто ччаджанмён объективно вкуснее. — В этом есть смысл, — подначивает Чанбин, и Джисон сразу напрягается. — Если хочешь подраться, — он встаёт в шуточную стойку, — можем подраться. Он машет кулаками в воздухе, и по тому, как Чанбин улыбается, ясно — он тронут. Чан тоже не может сдержать улыбку. — Он тебя убьёт, милый, — говорит Минхо, мягко усаживая Джисона обратно. Тот подчиняется, но напоследок кидает «я за вами слежу», от чего все смеются. В итоге все берут понемногу от обоих блюд — хотя Чан после одного особенно острого глотка чампона начинает кашлять до слёз и больше к нему не тянется. Но вкус всё равно потрясающий: насыщенный бульон, яркие морепродукты, всё идеально сочетается. Но его любимое — всё-таки ччаджанмён, хотя он не признаётся, чтобы не разжечь новый спор. Соус великолепный, но дело не только в нём: лапша упругая, картофель мягкий, редька, кабачок и лук слегка хрустят. А свинина — просто божественная: сочная, ароматная, но не жирная. — Это безумие, — стонет Хёнджин, засовывая в рот огромную порцию лапши. — Да, чёрт возьми, — вторит Феликс, шумно втягивая лапшу. — Ты превзошёл себя, Минхо-хён, — говорит Чанбин, накладывая себе вторую порцию. — Но чампун лучше, — бормочет Джисон, и Чанбин уже готов возразить, но сдерживается. — Я не буду спорить. Ухожу в счастливое место, — объявляет он и просто кладёт морепродукты из чампона поверх ччаджанмёна, съедая всё вместе. Чан решает сделать так же, вытаскивая остатки морепродуктов из бульона и смешивая с лапшой. Чон тоже расходится на ура — все хвалят Феликса за идеальную золотистую корочку. — Не понимаю, как у тебя всегда получается, — говорит Сынмин. — Я однажды пробовал — половина сгорела, половина сырая. — Наверное, у меня волшебные руки, — ухмыляется Феликс. — Видимо, да, — подыгрывает Хёнджин, проводя рукой по его руке и прикусывая губу. — Проститутки, оба, — вздыхает Сынмин с любовью. — А ты чего ожидал от нашего бизнеса? — поднимает бровь Хёнджин, и Сынмин просто показывает язык. Ужин постепенно заканчивается, все помогают доесть, но никто не спешит вставать. Через какое-то время Чан понимает, что они чего-то ждут, но не понимает чего. Неловкая тишина повисает на минуту. — Чан, можно тебя потом ненадолго украсть? — вдруг спрашивает Чанбин. И тут начинается хаос. — Это нечестно! — тут же перебивает Сынмин. — Не по принципу «кто первый», пусть он сам решает! — И ты уже был с ним! — ноет Чонин. — Да, буквально вчера, — хмурится Хёнджин. — Не жадничай, — добавляет Феликс. — Это вы не жадничайте, — парирует Чанбин. — И вообще, мы вчера не занимались сексом. — Чего? — Джисон замирает. — Подожди, вы правда не…? — Почему, блин?! — вскрикивает Феликс. — Серьёзно, ты видел его? — Хёнджин сжимает бицепс Чана, и тот краснеет. — Потому что, — говорит Чанбин. И замолкает. — Потому что?! — возмущается Чонин. Чанбин смотрит на Чана, тот кивает. — Потому что я не хотел вам изменять, — спокойно говорит он. Тишина. — О, — тихо говорит Чонин. — Я знал, что он мне нравится, — продолжает Чанбин. — И не мог… не хотел спать с ним. Это было бы как эмоциональная измена. — И я бы тоже не хотел, — мягко добавляет Чан. — Даже если бы вы меня не любили… я бы не хотел так поступать. — О… — снова выдыхает Чонин. — Так что да, ничего не было, — пожимает плечами Чанбин. — Почему вы такие милые, — вздыхает Джисон. — Я тоже не могу спорить, — говорит Хёнджин. — Можешь забрать его. На сегодня. Чан улыбается. — Если больше нет возражений… — говорит он, бросая Чанбину тайный взгляд. Никто не отвечает. — Тогда мы пойдём, — улыбается Чанбин. — Пойду реализовывать чувства. — Как ты умудряешься делать романтику такой странной? — морщится Чонин. — Талант, — пожимает плечами Чанбин. Он берёт Чана за руку и уводит его из комнаты. /// Едва они переступают порог спальни Чанбина, как сразу набрасываются друг на друга. Всё происходит без слов, будто по негласному согласию — оба тянутся одновременно, их губы встречаются посередине так, словно они делали это уже тысячу раз. Чан чувствует, как руки Чанбина скользят по его телу — по рукам, по талии, по бёдрам, — а его собственные ладони поднимаются вверх по рукам Чанбина, по бокам шеи, зарываются в волосы. Он слегка тянет их, почти инстинктивно, и Чанбин тихо стонет ему в губы. — Я так чертовски сильно тебя хочу, — говорит он, находясь так близко, что его губы касаются губ Чана. Чан кивает, потому что он такой же неудачник. — Я тоже тебя хочу, — шепчет он, позволяя Чанбину переплести их пальцы, отвести его к кровати, притянуть Чана к себе так, чтобы тот, по сути, сидел верхом на бедрах Чанбина. — Как ты хочешь это сделать? — Чанбин говорит это, и по какой-то причине его прямолинейность заставляет сердце Чана трепетать, когда тот смотрит на него сверху вниз. Чанбин так прекрасен, раскинувшись вот так под Чаном, такой ангельский. Член Чана дергается в штанах. — Э-э, я об этом не думал, — честно говорит он, сжимая ладони Чанбина. В ответ тот мягко сжимает их. — Но я думаю, что был бы не против почти всего, если бы… если бы это было с тобой. Щеки Чана краснеют, он чувствует это, но не отводит взгляда от нежного взгляда Чанбина. — У меня была идея, — неуверенно говорит Чанбин, поглаживая тыльную сторону ладони Чана, — если хочешь услышать. Чан энергично кивает, отчего Чанбин тихонько смеется. — Ты помнишь, как мы с тобой впервые переспали, верно? — спрашивает он, и Чан чуть не смеется сам. — Как я мог забыть? — говорит он, слегка наклоняясь вперед и надавливая на руки Чанбина. Это было незабываемо — Чанбин вылизывал его, трахал пальцами, целовал, хныкал, скулил, отчаянно желая угодить. Чанбин, громкий, уверенный в себе, веселый, тренирующийся почти каждый день, изнемогающий от желания доставить Чану удовольствие… Это давало ему какой-то прилив энергии, разжигало его изнутри. — Ну, я тут подумал, — говорит Чанбин, нерешительно извиваясь под Чаном, его твердый член упирается в ягодицы Чана, — и это всего лишь предложение, ты можешь сказать «нет», но… но я хотел спросить, не хочешь ли ты, э-э, попробовать еще раз? Только на этот раз… — Он замолкает, уши розовеют. Чан практически видит, как он собирается отступить. — Только на этот раз с чувствами? — Он говорит с мягкой улыбкой, понимая намек Чанбина прежде, чем тот успевает возразить. Чанбин поднимает на него взгляд, широко раскрыв глаза, и кивает. Он почти невыносимо милый, думает Чан. — Да, — говорит Чанбин так тихо, почти шепотом. — На этот раз с чувствами. Затем он улыбается, и это такая прекрасная улыбка, что Чану хочется встать перед ним на колени, вечно его обожать, убедиться, что он получит все, чего когда-либо пожелает. Кстати, это также заставляет Чана хотеть, чтобы Чанбин немедленно занялся с ним сексом. — Тогда погнали, — выпаливает Чан, прежде чем успевает почувствовать себя неуверенно, и Чанбин тихонько фыркает от смеха. — Ну, я пойду быстро приму душ, — говорит он. — Хочешь присоединиться? — Чан замирает. — Э-э, — говорит он, задыхаясь. — Я, э-э, я знаю, что мы теперь официально встречаемся, и… поверь мне, мне действительно комфортно рядом с тобой… так комфортно… но я не думаю, что смогу… и, я имею в виду, это полностью моя проблема, а не твоя, просто… — Но ты же не хочешь вычищать свою задницу передо мной, — прямо говорит Чанбин с озорной ухмылкой, и Чан кивает, опуская голову, его румянец становится невероятно сильным. — Понимаю, Чан, — легкомысленно говорит Чанбин. — Ну, тогда увидимся чуть позже, — говорит он и направляется в ванную. Чан всё ещё краснеет, когда добирается до своей ванной, и смотрит на себя в зеркало. Он покраснел, но улыбается — эти отношения ему очень идут, думает он. К своему стыду, он так возбужден, что душ доводит его до полуэрекции, что, честно говоря, нелепо — небрежные движения во время умывания совсем не сексуальны. Он быстро вытирается полотенцем, решив не переодеваться — он удивится, если одежда не будет снята через пять минут. Когда он возвращается в комнату Чанбина, полотенце низко свисает с его бедер, основной свет выключен, комната освещена только боковыми лампами, а Чанбин сидит на кровати, тоже раздетый. — Привет, — тихо говорит он, улыбаясь ему, и сердце Чанбина замирает. — Привет, — отвечает он, приближаясь к кровати. Внезапно он снова чувствует себя нервным и неопытным, словно ступает на порог чего-то совершенно нового. — Не стесняйся, — говорит Чанбин, похлопывая по кровати рядом с собой, — Мой член окажется в тебе менее, чем через час. — Это неожиданно вызывает у Чана смех, успокаивая его на мгновение. — Давай, устраивайся поудобнее, — подсказывает Чанбин, и Чан кивает, отодвигаясь назад и садясь рядом с ним, спиной к подушкам. Как только Чан устраивается, Чанбин перемещается, чтобы расположиться между его ног. Чан издаёт удивлённый звук, который затем переходит в тихое, приглушённое хмыканье. Чанбин находит его ноги, мягко проводя ладонями вверх и вниз по коже, по лёгкому пушку волос, словно изучая их на ощупь. — Как ты хочешь? — тихо спрашивает Чанбин, кончиками пальцев скользя по мягкой внутренней стороне бедер Чана. — Так же, как и ты… — Чан останавливается, прежде чем успевает сказать «хорошо». Отношения — это общение, не так ли? Он неловко ерзает на кровати. — Эм… — пытается он, немного скованно, — помнишь прошлый раз? Когда ты, э-э, ртом… — Он замолкает, закрывая лицо руками, безнадежно смущенный. — Когда риммил тебя? — спрашивает Чанбин, и Чан кивает, все еще прячась за пальцами. Пальцы Чанбина успокаивающими круговыми движениями втираются в его кожу. — Тебе понравилось? — спрашивает Чанбин. Общение, напоминает себе Чан, когда ему хочется промолчать. — Да, — выдыхает он, заставляя себя выйти из-за щита из рук. Он уверен, что у него покраснели уши, может быть, даже щеки, но Чанбин, к счастью, об этом не говорит. — Было очень хорошо, — говорит Чан. — Хочешь повторить? — спрашивает Чанбин, и на этот раз на уголках его губ играет хитрая улыбка, когда он наклоняется и целует Чана в место соединения бедер, там, где кожа наиболее чувствительна. Чан ерзает. — Угу, — кивает он, отворачивая голову. — Не стесняйся, — говорит Чанбин, и Чан чуть не закатывает глаза. — Это так трудно, — жалуется он, — говорить об этом… о том, чего я хочу. Вслух. Наверное, я думал об этом только в своей голове? — Знаю, — снова искренне говорит Чанбин, нежно массируя бедра Чана. — Ты сядешь мне на лицо? — спрашивает он, и это застает Чана врасплох, отчего его щеки снова краснеют, и он беспомощно запинается. — Э-э, — отвечает он. Он никогда об этом не думал — почему-то всегда считал «сидение на лице» чем-то, что делают только более привлекательные и молодые люди. Однако теперь, когда Чанбин упомянул об этом — когда Чанбин сам попросил — эта мысль разжигает в Чане жар. — Если… если ты захочешь, — застенчиво бормочет он. — Хочу, — говорит Чанбин, — но только если тебе это действительно нравится. — Нравится, — кивает Чан, воодушевленный тем, что они оба этого хотят. — Отлично, — улыбается Чанбин, уже принимая нужную позу. Оказавшись на спине, он смотрит на Чана. — Твоя колесница ждёт, — шутит он, и Чан с трудом сдерживает смех. — Ты смешной, — ласково говорит он. — Э-э, в какую сторону мне… — начинает он, и Чанбин пожимает плечами. — Ну, моего лица ты точно не увидишь, — легкомысленно говорит он. — Так что у тебя два варианта — тело и член, или ни тела, ни члена. Но волосы, наверное? — Это настолько нелепо, что проходит минута, и они оба начинают смеяться. Чан сгибается пополам от смеха, его рука находит тело Чанбина, жаждая этой точки соприкосновения, чтобы разделить его радость. — Тело и член, пожалуйста, — говорит он сквозь смех. — Извини за волосы.— Это снова доводит Чанбина до неистовства, и он смеётся своим прекрасным, высоким, искренне радостным смехом. — О, Боже, — выдыхает он. — Ты такой глупый. Мы такие глупые. Почему это как-то еще больше меня возбудило? — Он протягивает руку, находит ягодицы Чана и сжимает их. Чан снова заливается смехом. — Не думаю, что когда-либо так сильно смеялся и одновременно был возбужден, — говорит он, отчего Чанбин снова смеется. — Ну, привыкай, — говорит он, — ты только что начал встречаться с самой смешной группой мужчин на свете. Ах да, и с Феликсом. — Оставь его в покое, — смеется Чан, легонько ударяя Чанбина по руке. — Он по-своему смешной. — Да, — признает Чанбин, ласково улыбаясь. — Хорошо, — говорит он, шлепая Чана по попе, что, да, снова вызывает у него смех. — Вставай. — Смех Чана продолжается, когда он принимает нужную позу, забавляясь, когда бьет Чанбина коленом по голове, пытаясь перекинуть ногу через него. — Извини, — хихикает Чан. — Эй, — говорит Чанбин с улыбкой, — я хочу, чтобы ты сел мне на лицо, прежде чем я умру. — Я уже извинился! — Чан шутит, а Чанбин усмехается. — Всё в порядке, ну же, — настойчиво говорит он. Чан кивает, его уши краснеют, и он практически садится верхом на голову Чанбина. Руки Чанбина поднимаются к его бёдрам, пытаясь притянуть его к себе лицом, но Чан сопротивляется в последнюю секунду. — Я… я же, не раздавлю тебя? — спрашивает он, и пальцы Чанбина сжимают его бёдра. — Пожалуйста, сделай это, — говорит он полушутя, полусерьёзно, голос его мутнеет от желания. — Вот так во, — вздыхает он и снова притягивает Чана к себе. На этот раз Чан позволяет ему. Это происходит мгновенно, учитывая, насколько Чан возбуждён и готов, его глаза закрываются от нахлынувших чувств. Руки Чанбина хватают его за бёдра, удерживая его на месте, словно от этого зависит его жизнь. Вот лицо Чанбина, его рот, его язык — внимание Чана сужается до прижимания влажных мышц к его входу, и он вздрагивает. Чанбин снова тянет Чана за бедра, и Чан наконец полностью садится, опираясь всем своим весом на Чанбина. Он даже не успевает об этом беспокоиться, как Чанбин начинает стонать, низкий и хриплый, его член заметно подергивается, на кончике появляются капельки предсеменной жидкости. Вид и звук того, как Чанбин явно наслаждается, достаточно, чтобы отогнать беспокойство Чана, и он растворяется в наслаждении. — Черт, — шепчет Чан, покачиваясь вперед, пока язык Чанбина исследует его анус, кончик едва касается его. Рука Чанбина скользит вверх по внутренней стороне его бедра, дразня мягкую кожу в месте соединения с тазом, который все еще розовый и влажный после душа. — Ты такой… такой хороший, — вдруг произносит он, и Чанбин стонет, ускоряя движения в ответ на похвалу. Это каким-то образом вызывает привыкание — мысль о том, что весь мир Чанбина сейчас — это Чан, что он полностью поглощен тем, чтобы доставить Чану удовольствие, быть хорошим для него. С каждым крошечным движением, каждым лизанием, посасыванием и нежным укусом с губ Чана слетает новый звук удовольствия, сопровождаемый бездумной похвалой. — Вот так, нх, черт, — выдыхает Чан, когда язык Чанбина снова проникает внутрь, яро извиваясь, скользя по его краю, растягивая его. — О, это… ты… ты делаешь невероятно, детка, ах, черт, доставляешь мне такое удовольствие. В тот самый момент, когда Чан произносит это обращение, Чанбин начинает стонать, хватаясь пальцами за тело Чана везде, где только может, его бедра выгибаются над кроватью, член беспомощно подергивается. Как бы хорошо это ни было, Чан быстро теряет терпение — он хочет видеть Чанбина, хочет лучше его слышать, хочет поцеловать его красивые губы. — Бинни, — задыхаясь, произносит Чан, как раз в тот момент, когда рука Чанбина находит его член, обвиваясь вокруг него, — это… о, черт, детка, это так хорошо, так хорошо, но хён хочет тебя видеть, хочет… хочет тебя потрогать, милый… — Он поднимается на колени, из-за чего у него слегка кружится голова от того, как Чанбин пытается притянуть его обратно, пытается следовать за ним ртом. — Т-ты такой горячий, — шепчет Чанбин, когда Чан слезает с него. — Черт, хён, эти… эти звуки, которые ты издаешь, охренеть. — Ах, спасибо, — Чан неловко усмехается, почесывая затылок, и Чанбин расплывается в улыбке. — И ты такой чертовски милый, — говорит он, приподнимаясь навстречу Чану, — такой чертовски застенчивый и робкий, что это только сильнее заводит, когда ты вдруг берёшь надо мной верх. — А-а, — говорит Чан, краснея, когда Чанбин целует его в висок, а затем в скулу. — Я… я не… я не такой уж и особенный, — запинается он, и Чанбин смеется, прижимаясь щекой к его щеке. — Хён, — говорит он, — Чан-хён, малыш… ты такой и даже больше. Он страстно целует Чана, хотя оба смеются над этой банальной фразой.Это такой поцелуй, в котором все улыбаются, легко прикусывают и чуть дразнят губы друг друга — не всерьёз, а просто ради удовольствия. Чанбин оказывается сверху на Чане, садясь ему на колени, пока тот стоит на коленях на кровати. Его мощные, покрытые татуировками руки обвивают шею Чана, пальцы играют с его волосами. Руки Чана блуждают по телу Чанбина, смело ощупывая его мышцы. Чанбин напрягает их под его прикосновениями, кожа то становится упругой, то твердой, и они оба хихикают. — Трахни мены пальцами, — внезапно говорит Чан, и Чанбину удается издать звук, находящийся где-то посередине между смехом и стоном. — Черт возьми, да, — говорит он, толкая Чана на кровать и устраиваясь между его согнутыми ногами. Его руки поглаживают икры Чана, щекочущее место за коленями заставляет его дрожать, а мышцы живота сокращаться. Каким-то образом это только усиливает его возбуждение. — Как ты хочешь? — спрашивает Чанбин, и Чан тихонько мурлычет. — Медленно, — говорит он. — Доставь мне удовольствие. Чанбин издает тихий, сдавленный звук в ответ на команду, кивает и тянется к прикроватному столику, чтобы достать одну из этих вездесущих бутылочек со смазкой. — Хочешь, чтобы я тебе отсосал? — спрашивает Чанбин, смазывая пальцы одной руки. Проблема в том, что если Чанбин сделает ему минет, Чан точно кончит раньше, чем у него появится возможность принять Чанбина внутрь себя. Его взгляд скользит по возбужденному выражению лица Чанбина — тот буквально жаждет этого. — Нет, — медленно говорит Чан, меняя тему. — Ты получаешь то, что дает тебе хён, — говорит он, — и ничего больше. Глаза Чанбина расширяются от этих слов, зрачки лопаются в тусклом свете прикроватной лампы. — Черт, — выдыхает он. — Да… да, конечно. Извини, хённим. — Не нужно извиняться, — почти говорит Чан, рефлекторно, но тут же останавливается, потому что… это так возбуждающе, когда Чанбин лежит между его ног, умоляет о прощении, называет его Хённимом. Эта дополнительная формальность заставляет его чувствовать себя сильным, и, возможно, ему хочется немного поиздеваться. Вместо извинений Чан просто тихонько смеется. — Тогда давай, — говорит он, и Чанбин спешит одной рукой на ягодицы Чана, раздвигая их, чтобы прижать кончик пальца к его входу, массируя мышцу. Он слишком осторожен — оральный секс чудесным образом расслабил и подготовил Чана. Чан закатывает глаза. — У меня нет на это целого дня, — говорит он. Взгляд Чанбина устремляется на лицо Чана, зрачки большие и чернильно-черные, щеки слегка розовые от возбуждения. — Черт, — выдыхает он дрожащим голосом, и прежде чем Чан успевает придумать подходящий язвительный ответ, палец Чанбина проникает в его вход, и Чан делает прерывистый вдох. — Вот так, — говорит он, двигая бедрами. Его рука автоматически находит волосы Чанбина, поглаживая шелковистые пряди, спускаясь ниже и обхватывая его челюсть. — Видишь? — дразнит Чан. — Это было не так уж и сложно, правда? — Чанбин качает головой, краснея еще сильнее. — Продолжай меня слушаться, и я позволю тебе трахнуть меня довольно скоро. Чанбин всхлипывает, и Чан чувствует, как тот пытается вырваться из его объятий, пытаясь опустить голову, спрятать лицо. Но Чан не позволяет ему — он крепко держит Чанбина за подбородок, наслаждаясь красивым розовым румянцем на его щеках. — Хён, — говорит Чанбин, закрывая глаза и двигая пальцем внутри Чана, — Хён, можно… можно… можно мне использовать свой рот? Чан на секунду удивленно смотрит на него сверху вниз, сбитый с толку неожиданной просьбой. В этом и заключается суть секса с кем-то — они могут тебя удивить. И теперь, когда Чан официально встречается с парнями, он понимает, что у него это будет постоянно. Он улыбается и отпускает челюсть Чанбина, запуская пальцы в его волосы и направляя его вниз. — Давай, малыш, — тихо говорит он, внезапно охваченный волнением от их будущего вместе. Чанбин смотрит на него полуприкрытыми глазами, когда его язык касается края входа Чана. — Ты такой красивый, — говорит Чан, и Чанбин на мгновение запинается, поэтому он усиливает похвалу. — Такой прекрасный, — шепчет он, — такой идеальный для меня. Чанбин закрывает глаза и настойчиво посасывает край ануса Чана, в то время как его палец касается простаты, заставляя его ахнуть. — Вот так, — говорит Чан, запрокидывая голову на подушку и прикусывая губу. — Ещё раз, детка, давай, — подталкивает он. Чанбин кивает, насколько это возможно, не отрывая рта от кожи Чана, и вскоре ещё один палец начинает нежно ласкать край входа Чана, медленно проникая внутрь. Двумя пальцами Чанбин может как следует воздействовать на простату Чана, вызывая волну трепетного удовольствия по всему его телу. — А, — выдыхает Чан. — Приятно… Чанбин тихо фыркает от его непритязательного выбора слов, и Чан не может сдержать смешок, который сам собой поднимается внутри. Ему просто хорошо. И пусть секс за эту неделю был по-настоящему горячим, в этом есть что-то особенное — в таком лёгком, игривом, почти дурашливом удовольствии. — А с ещё одним пальцем будет ещё „приятнее“? — легкомысленно спрашивает Чанбин, и Чан смеётся. — Да, вообще-то, — говорит он. — Думаю, это было бы очень приятно. Они оба всё ещё смеются, пока Чанбин добавляет ещё каплю смазки и вводит третий палец, и Чану безумно приятно, когда Чанбин касается его простаты, и пока тот смеётся до упаду, его смех переходит в стон. — Приятно? — спрашивает Чанбин, но лишь наполовину в шутку, внимательно наблюдая за Чаном, пока тот обрабатывает его изнутри, большим пальцем свободной руки поглаживая круговыми движениями внутреннюю поверхность бедра Чана. Чан кусает губу. — Мм-м, — кивает он, издавая дрожащий стон, когда Чанбин снова поглаживает его простату, и удовольствие разливается по всему его телу. Чанбин снова пригибается, затем его язык ласкает вход в Чана, продвигаясь к его яичкам. Когда Чанбин берет одно из яичек Чана в рот, они оба стонут. — Трахни меня, — говорит Чан, не отрывая глаз от пушистых волос Чанбина, когда тот интенсивно посасывает. — Да? — говорит Чанбин, поднимая взгляд, его глаза блестят. — Можно? — Чан моргает. — На самом деле я имел в виду „трахни меня“ в переносном смысле, — говорит он, и они смотрят друг на друга секунду, прежде чем оба начинают смеяться. Пальцы Чанбина все еще внутри него, поэтому смех Чана — это прерывистый, сдавленный смех, прерываемый тихими звуками удовольствия. — Но, — задыхаясь, выдыхает он, ухмыляясь, — ты можешь трахнуть меня. Ты должен. Я хочу, чтобы ты это сделал. — О, — говорит Чанбин, его смех затихает. — Хорошо, — быстро говорит он, осторожно вытаскивая пальцы. — Вот так? — спрашивает он, его руки скользят вниз, зацепляясь за колени Чана. — Да, — отвечает Чан. — Ты этого хочешь? — спрашивает он, и Чанбин смотрит на него широко раскрытыми глазами, прежде чем кивнуть. — Да, — выдыхает он, — я хочу этого, хён. Так сильно хочу тебя трахнуть, — говорит он, глаза его затуманиваются от возбуждения и предвкушения. — Можно? — Его пальцы сжимаются на ногах Чана, кончики пальцев продавливают кожу. Чан облизывает губы, взгляд скользит вверх по его татуированным рукам к лицу. — Если ты вежливо попросишь, — говорит он, наблюдая прищуренными глазами, как рот Чанбина открывается. — Хён, — тихо стонет он, смущенно закрывая глаза. — Пожалуйста, — тихо говорит он, и у Чана сжимается желудок. — Пожалуйста, хённим, можно мне… можно мне тебя трахнуть? Пожалуйста? Я буду так хорош для тебя, обещаю, — говорит он, розовый румянец расцветает на его щеках, даже когда его член беспомощно дергается в воздухе. — Я… я сделаю все, что ты мне скажешь. — Да? — Чан шепчет, его рука находит руку Чанбина и поглаживает его пальцы. — Да, — кивает Чанбин, встречаясь взглядом с Чаном. — Я могу так хорошо тебя трахнуть, — обещает он, высунув язык, чтобы облизать нижнюю губу. — Я хочу… я доведу тебя до оргазма, — слабо говорит он. — Надеюсь, что это так. — Чан осуждающе поднимает бровь, и Чанбин краснеет ещё сильнее. — Пожалуйста, — жалобно шепчет он, и Чан решает пожалеть его. — Ну же, малыш, — говорит он, беря Чанбина за руки и опуская их на матрас рядом с плечами Чана, так что они оказываются почти нос к носу. — Спасибо, — говорит Чанбин, — спасибо, хённим, я… я так хорошо тебя трахну, обещаю. — Спасибо, милый, — говорит Чан, поглаживая волосы Чанбина и наклоняясь, чтобы выровняться, влажная головка его члена касается ануса Чана. Когда Чанбин входит, его тело содрогается. Его рот приоткрывается, мягкие, влажные губы блестят в тусклом свете, и глаза на мгновение закрываются — Чан видит, как он изо всех сил пытается удержать их открытыми, и это опьяняет, зная, какое воздействие Чан оказывает на него. — Черт, хён, — шепчет Чанбин, замирая, когда внутри находится только головка. Растяжение вполне терпимо — даже комфортно, учитывая всю подготовку, которую они проделали. Что почти невыносимо, так это ощущение, когда Чанбин входит в него. Знание того, что они связаны таким образом — смысл этого — наполняет сердце Чана, пока оно не начинает грозить разорваться в грудной клетке. — Чанбин, — шепчет он в ответ, их лица так близко, что он словно вдыхает эти слова в рот Чанбина. Их губы соприкасаются, и Чанбин издает тихий звук, который эхом разносится по телу Чана, словно эхо выстрела. Это так интенсивно… и этого явно недостаточно. Чан хочет большего. — Давай, — шепчет он, поднимая ногу, чтобы притянуть Чанбина к себе. — А-а, — стонет Чанбин, кусая губу и проникая глубже. Дыхание Чана прерывается от этого, теплое, влажное и восхитительное. — Вот так, — говорит он, когда Чанбин входит до конца, — Хён рядом. — Чанбин стонет, напрягая бедра, его член подергивается внутри Чана. — Ты так хорошо ощущаешься, — шепчет он, — ты такой… такой мягкий, и… и теплый… — Трахни меня уже, — вредно перебивает Чан, и член Чанбина дергается внутри него. — Хорошо, — шепчет Чанбин, а затем начинает двигаться, осторожно вытаскивая и снова вставляя. Чан изображает раздраженный вздох. — Я думал, ты сказал, что хорошенько меня трахнешь, — язвительно замечает он, и Чанбин всхлипывает, ускоряя темп. — Вот так, — говорит Чан, а затем закатывает глаза, отчего Чанбин замирает, издавая резкий вздох. — Хочу быть хорошим для тебя, — хнычет он, а Чан нежно мурлычет, зарываясь пальцами в волосы Чанбина и поглаживая большим пальцем его влажную линию роста волос. — Ты хороший, — говорит он, — ты… ах… такой хороший для хёна, так хорошо меня трахаешь, детка. Чанбин стонет. — Спасибо, хённим, — задыхаясь, выдыхает он, удваивая усилия, чтобы трахнуть Чана до потери сознания, греховно покачивая бедрами, его член скользит по простате Чана. Это ошеломляющее удовольствие, словно блаженный огонь, исходящий из места их соединения, воспламеняющий тело Чана изнутри. Пальцы Чана сжимаются, одна рука в простынях, другая в волосах Чанбина, крепко сжимая его, когда глаза закрываются, а голова откидывается на подушку. Дыхание Чанбина прерывается, когда его тянут за волосы, бедра дрожат. — Я хочу довести тебя до оргазма, — говорит он слабым и жалким голосом. Глаза Чана приоткрываются. — Тогда прикоснись ко мне, — говорит он медленно и размеренно, словно объясняя это идиоту, и Чанбин качает головой. — Хочу довести тебя до оргазма просто трахнув тебя, — шепчет он, и Чан поднимает бровь, хотя его глаза закатываются от особенно приятного толчка. — Это вообще возможно? — спрашивает Чан немного потеряно. Чанбин знает своё дело; он бы не предложил этого, если бы сам этого не испытал. — Да, чёрт, — кивает Чанбин. — Это… это так приятно. Просто хочу, чтобы Хёну было хорошо, — выдыхает он между сильными толчками, его голос приобретает жалобный оттенок, от которого по венам Чана пробегает что-то тёмное и восхитительное. — Тогда трахни меня, — рычит Чан, беря Чанбина за челюсть. Чанбин задыхается, руки дрожат, удерживая его вес, когда он ускоряет темп, вбиваясь в Чана. — Вот это уже лучше, — говорит Чан, изо всех сил стараясь сохранить самообладание. Чанбин трахает его жестко, бедра неустанно дергаются вперед, и хотя внешне это кажется неряшливым, угол точный, головка члена Чанбина с предельной точностью ударяется о простату Чана с каждым толчком. Чан не может сдержать стоны, громкие и бесстыдные — они, кажется, сводят Чанбина с ума, заставляя его толчки становиться сильнее и быстрее с каждым стоном и хныканьем. Однако вскоре его темп замедляется, он становится неустойчивым. — Черт, хён, — шепчет Чанбин, — хочу довести тебя до оргазма, но… но это так… слишком хорошо. — Он опускается на предплечья, кладя подбородок на плечо Чана, рот прямо у его уха, издавая такие влажные, жалобные вздохи, от которых Чану хочется разорвать его на куски. — Ты мне так нравишься, — шепчет Чанбин, и зрение Чана затуманивается. — Ты мне тоже нравишься, малыш, — шепчет он, нежно целуя Чанбина в щеку, челюсть, везде, куда только может дотянуться. — Ты мне так нравишься, ты такой… такой красивый, добрый и талантливый… — Я люблю тебя, — выпаливает Чанбин, и сердце Чана бешено колотится в груди. Но прежде чем он успевает что-либо ответить, Чанбин кончает, жалобно шепча Чану на ухо, его член становится все влажнее по мере того, как он входит внутрь. Чан гладит его волосы, плечо, спину, грудь, целует его лицо, лаская его. Но Чанбин не останавливается, не перестает трахать его. — Чёрт, чёрт, — говорит Чан, его разум затуманивается от осознания того, что Чанбин собирается довести себя до гиперчувствительности, чтобы довести Чана до оргазма. И Чан близок, понимает он, его нетронутый член подпрыгивает на животе. Ещё минута — ещё минута, в течение которой Чанбин неистово трахает его, слабо всхлипывая ему в ухо, сжимая и разжимая пальцы на руках, — и Чан кончает. Это не похоже ни на один оргазм, который он испытывал раньше. Вместо быстрого, сильного прилива удовольствия, это дрожащая волна блаженства, которая прокатывается по телу Чана, заставляя его дрожать, пальцы ног сжиматься, глаза закрываться, рот открываться. Сперма вытекает из его члена медленной струйкой по сравнению с обычными выбросами, а его ягодицы сжимаются на члене Чанбина, заставляя его беспомощно возбуждаться. — Черт, — стонет Чан, его рука автоматически опускается к члену. В тот же миг, как он прикасается к себе, пальцы скользят по сперме на его стволе, и он словно кончает снова, удовольствие разливается по всему телу. Он медленно опускается, словно паря в воздухе, наслаждаясь остаточными ощущениями, пока Чанбин продолжает трахать его поверхностно, постанывая ему в ухо. — Хорошо? — слабо бормочет Чанбин, почти не двигаясь, его тело борется с чрезмерной стимуляцией. — Идеально, — выдыхает Чан, подбадривая Чанбина вытащить член. Он плюхается рядом с Чаном, его руки подгибаются, словно кости размякли после стольких усилий. — Ты был так хорош, Бинни, — шепчет Чан, — такой хороший мальчик для хёна. Чанбин всхлипывает. — Черт, — говорит он, посмеиваясь, — не называй меня хорошим мальчиком, иначе у меня снова встанет. Я слишком устал, чтобы с этим возиться. — Хорошо, — говорит Чан, — тогда ты плохой мальчик. — Хён, — смеётся Чанбин, — это ещё хуже! Чан смеётся вместе с ним, и они оба переворачиваются на бок, оказываясь лицом друг к другу. Чанбин тянется вперёд и целует его прямо сквозь смех — их губы мягко соприкасаются, всё ещё растянутые в улыбках. — У тебя здесь есть всё для послеухода? — спрашивает Чан, когда эта мысль приходит ему в голову. Чанбин кивает. — Конечно, — говорит он, указывая куда-то за плечо Чана. — Нижний ящик тумбочки. Они ещё какое-то время просто лежат, обнимаясь: Чан кормит Чанбина снеками, тихо хвалит его, и только потом поднимает тему. — Ну что, — говорит он с улыбкой, — ты меня любишь, да? Чанбин улыбается в ответ. — Да, — просто говорит он. — Люблю. Он снова целует Чана — мягко, медленно, нежно — а когда они отстраняются, трётся кончиком носа о его нос. Это почти приторно мило, но Чан бы не хотел иначе. — Я бы сказал это в ответ, — обещает Чан, переплетая их пальцы, — но лучше скажу всем сразу. Глаза Чанбина расширяются, и он стонет. — Чёрт. Они будут на меня так злиться, — говорит он, закрывая лицо рукой. /// Чанбин, должно быть, выглядит виноватым, когда они спускаются вниз, потому что в гостиной сразу становится тихо, едва они входят. — Что ты натворил? — спрашивает Минхо таким тоном, будто уже смирился с любым ответом. — Ч-что? — нервно смеётся Чанбин. — С чего ты взял, что я… что мы вообще что-то сделали? Минхо смотрит на него без выражения. — Если раньше я ещё сомневался, то теперь точно нет, — сухо замечает он. — Ну и? — Ничего! — ноет Чанбин, упираясь. Минхо закатывает глаза с тёплой усмешкой. — Чан, что случилось? — пробует он, и Чан сдаётся мгновенно. — Чанбин сказал, что любит меня, — признаётся он. Чанбин бросает на него преданный взгляд, а остальные дружно стонут. — Да твою ж… Чанбин, — тянет Феликс, но едва сдерживает улыбку. — Прошла всего неделя. — Я знаю, — Чанбин закрывает руками покрасневшие уши, — знаю, знаю. Просто он такой… ну… вы же понимаете… — он вздыхает. — Я не хотел, честно. Они смотрят на него с лёгким скепсисом — и с явной нежностью. — Ты никогда не «хочешь», — закатывает глаза Сынмин. — Но неделя? Это новый рекорд. — Сам такой, — огрызается Чанбин. — Ты говорил, что влюбился в Чонина с первого взгляда. — Мне было шестнадцать! — возмущается Сынмин. — Думаю, мне можно это простить. — Эй! — вмешивается Чонин. — Это сейчас что было? — Ничего это не значит! — оправдывается Сынмин. — Просто мне было шестнадцать! — А если бы мы встретились позже, ты бы не влюбился сразу? — хмурится Чонин. — Конечно, влюбился бы, негодник, — сдаётся Сынмин, растрёпывая ему волосы — чуть грубее, чем обычно. — Тогда рекорд у тебя! — торжествующе заявляет Чанбин, тыкая в него пальцем. Сынмин только разводит руками. — А если бы я был червём? — продолжает Чонин, дёргая его за рукав. Сынмин тяжело вздыхает. — Я уже говорил: если бы ты был червём, у тебя бы даже не было чувств— — Откуда ты знаешь, что у червей нет чувств? — вмешивается Хёнджин, скрестив руки. — Может, есть. — С научной точки зрения— — Да к чёрту науку! — в унисон кричат Хёнджин и Чонин. Чан решает, что пора вернуть разговор в нужное русло. — Если честно, — говорит он, — я тоже претендую на победу в рекорде. Все замолкают. Реакции разные: от растерянности у Хёнджина до удивления у Сынмина и почти понимающей улыбки у Чонина. — В смысле? — осторожно спрашивает Феликс, его глаза блестят. Чан делает глубокий вдох. И вдруг понимает, что совсем не нервничает. — Я люблю вас.