Haebang

Когда Чан говорит им, что любит их, все замирают. Джисон реагирует мгновенно — его челюсть отвисает, глаза широко распахиваются. Сынмин подаётся вперёд, а Феликс склоняет голову набок, будто пытаясь осмыслить услышанное. Постепенно лицо Хёнджина расслабляется от шока, и даже у Минхо губы чуть приоткрываются. И всё это время Чанбин широко улыбается — спокойно, совсем не удивлённый, — а Чонин тоже улыбается, мягко и понимающе. Несмотря на такие разные и трудно читаемые реакции, Чан не чувствует ни капли тревоги — не сомневается в них, не боится, что они будут в ужасе, почувствуют отвращение или разочаруются. Связь, которая возникла между ними за эту неделю, слишком крепка для этого — он в этом уверен. Пусть у Чана и нет других отношений, с которыми можно сравнить, он всё равно готов поспорить, что обстоятельства, в которых зародилось их чувство, закалили его почти до неразрушимости. По крайней мере для Чана утешительно уже то, что они успели преодолеть барьер близости. Потому что для него это именно барьер. Он может только представить, насколько нервничал бы, если бы его первый опыт был с кем-то, с кем он уже связан обязательствами — с кем-то, кого он боялся бы разочаровать или отпугнуть. Вообще, Чан подозревает, что его постоянное одиночество во многом было связано именно со страхом близости — он не раз замечал, как между ним и кем-то вспыхивала искра, которая тут же гасла, стоило ему отказаться идти домой вместе в день знакомства. Его отношения с ребятами — совсем другие. Они не вписываются ни в одну книгу, ни в одну песню, ни в одну глупую романтическую комедию, которые он смотрел с Саной. Но они подходят им — и подходят самому Чану. Они успокаивают его тревогу, вытаскивают из грусти и наполняют его жизнь светом. Для Чана эти отношения — тихая гавань, надёжная и устойчивая. Это больше, чем он когда-либо мог пожелать. — Боже, а я-то думал, Чанбина уже более чем достаточно, — первым нарушает тишину Феликс. Он улыбается Чану — так широко и ослепительно, что от этой улыбки, кажется, должно быть больно. — Эй! — возмущается Чанбин, притворно обиженный, но тоже улыбается — не может стереть с лица эту тёплую нежность. Феликс ничего не отвечает, только хихикает, тянет к нему руку, шевелит пальцами, приглашая. Когда Чанбин подходит, Феликс хватает его за руку и тянет к себе на колени, и тот вскрикивает от неожиданности. — Ты же знаешь, нам это на самом деле нравится, — говорит Феликс, целуя его в щёку, и Чанбин розовеет от счастья. Он обвивает руками шею Феликса и наклоняется, чтобы что-то прошептать ему на ухо. Когда Чан снова отводит взгляд, остальные уже немного пришли в себя — удивление сменилось улыбками. Ну, почти все. — Ты…? — выдыхает Джисон, встречаясь с ним глазами, будто завис, как старый компьютер. — Влюблён в вас, — спокойно заканчивает Чан. Джисон моргает. — Во всех? — тихо спрашивает он, и в его голосе слышится невысказанное: «даже в меня?» У Чана сжимается сердце. — Во всех, — твёрдо отвечает он, не оставляя места сомнениям. — Если… если вы не против, я хотел бы рассказать каждому из вас, за что именно я вас люблю. — Это замечательная идея, хён, — говорит Хёнджин с тем самым трогательным, широко раскрытым взглядом и чуть надутыми губами. Чан кивает с лёгкой улыбкой… и вдруг запинается. Он знает, что хочет сказать — это всё правда, слова найдутся сами собой. Но теперь, когда он стоит перед ними всеми, тело покалывает от волнения. А вдруг его чувства окажутся слишком сильными? — О, — внезапно говорит Сынмин. — Если хочешь, мы можем выйти, пока ты это будешь говорить… — И что, выстроимся за дверью в очередь? — вставляет Чонин, и напряжение внутри Чана мгновенно трескается, уступая улыбке, пока остальные тихо посмеиваются. — Нет, — качает головой Чан. — В этом нет нужды. Это же отношения всех нас, верно? — Верно! — тут же откликается Чонин, и остальные согласно кивают. — Значит, логично, что вы все должны быть частью этого, — легко добавляет Чан, пожимая плечом. — Отлично, — ухмыляется Феликс. — Не могу дождаться, когда Чонин свернётся клубочком и умрёт от стыда, пока ты будешь говорить ему приятные вещи. — Хён! — ноет Чонин, а Феликс только посылает ему «сердечко» пальцами. Чонин фыркает и прижимается к Сынмину, позволяя тому гладить себя по волосам. Чан невольно улыбается. — Джисон, — зовёт он мягко, потому что тот всё ещё сидит, будто не может поверить, что Чан его любит. Джисон резко поворачивает голову. Глаза большие, круглые — и в них сквозит страх, словно Чан сейчас скажет: «шутка, ты мне на самом деле не нравишься». Чан понимает, что нужно говорить прямо. — Я люблю тебя, Хан Джисон, — говорит он. — О… — выдыхает Джисон, звук получается срывающимся, дрожащим. Чан пользуется моментом, садится рядом, протягивает руку — даёт Джисону самому решить, взять её или нет. Когда тот всё же берёт, ладонь у него тёплая и немного влажная, пальцы нервно шевелятся. — Ты меня вдохновляешь, — говорит Чан, глядя ему прямо в глаза, стараясь, чтобы тот почувствовал искренность. — Ещё до того, как мы познакомились, и с каждой новой вещью, которую я о тебе узнаю, я всё больше поражаюсь тебе — твоей смелости, твоей силе, твоей бесконечной способности любить. Он опускает взгляд, чуть смущаясь. — Я надеюсь, что однажды это распространится и на меня тоже… Но тебе не нужно спешить. Я буду рядом и буду любить тебя столько, сколько понадобится. Джисон просто смотрит на него — с теми же большими глазами и мягкими щеками. А Чан спокойно выдерживает этот взгляд, готовый дать ему столько времени, сколько нужно. — Чан-хён… — дрожащим голосом говорит Джисон, так тихо, что это почти шёпот. И вдруг он резко бросается вперёд, обвивает руками шею Чана и притягивает его к себе в крепкое объятие — настолько сильное, что почти больно. — А-а… — удивлённо выдыхает Чан. Он встречается взглядом с Минхо — у того на губах играет едва заметная, тёплая улыбка. Чан поднимает руку и осторожно гладит Джисона по затылку. Тот тихо вздыхает, уткнувшись носом в его шею. — Привет, милый, — мягко воркует Чан. В ответ Джисон чуть отстраняется — ровно настолько, чтобы начать осыпать его лицо быстрыми, лёгкими поцелуями. — Я буду тебя так сильно любить, — шепчет он, и в его голосе звучит обещание, уверенность. У Чана внутри всё переворачивается. Но вдруг Джисон отстраняется. Чан открывает глаза и видит, как над ними возвышается Минхо, сжав пальцы в волосах Джисона — достаточно крепко, чтобы тот болезненно зажмурился. — Что ты сейчас скажешь? — лениво спрашивает Минхо. Джисон поднимает на него взгляд — глаза большие, влажные, блестящие — но это не производит эффекта. Минхо слегка тянет его за волосы, заставляя выпрямиться. — Эм… — Джисон облизывает губы. — Ты скажешь… ой. — Он морщится. — Мне не стоит так перевозбуждаться. — И? — подталкивает Минхо. — И… мне не стоит быть эгоистом, — бормочет Джисон. — Верно, — кивает Минхо, с лёгкой насмешкой в уголках губ. — Знаю, это трудно, малыш. Ты не можешь не превращаться в глупую игрушку, стоит кому-то проявить к тебе доброту. Джисон тихо скулит, а Минхо продолжает: — Но тебе нужно думать и о других, понял? Он отпускает его, и Джисон на мгновение буквально оседает на Чана, будто тряпичная кукла, а затем выпрямляется, раскрасневшийся от смущения. — Прости, хённим, — бормочет он, избегая взгляда, и садится обратно на диван. — Хороший мальчик, — спокойно говорит Минхо, а затем обращается к Чану: — Прости за него. — Всё нормально, — мягко отвечает Чан, слегка сжимая плечо Джисона и улыбаясь ему. Тот сразу оживляется. Чан всё ещё с интересом наблюдает за их динамикой — да и за всеми их отношениями в целом. Ему ещё так много предстоит узнать, и мысль о том, что у него впереди есть на это целая вечность, волнует и радует. — Я следующий! — радостно восклицает Феликс. Чан поворачивается к нему с улыбкой. — Ты следующий, — соглашается он. Феликс сияет… и тут же сталкивает Чанбина со своих колен. — Эй! — возмущается тот, едва удерживаясь на ногах. — Ты чего, мелкий? — Ты мешал, — невозмутимо отвечает Феликс, подтягивая ноги и устраиваясь поудобнее. — Мешал чему? — недоумевает Чанбин, пересаживаясь на другой диван, не сводя с него шуточно сердитого взгляда. — Любви Чан-хёна, — с широкой улыбкой отвечает Феликс. — Айщ… — закатывает глаза Чанбин, но сам улыбается. Чан тоже улыбается — наблюдает за их перепалкой с глуповато-счастливым выражением лица. Остальные такие же — заражаются этим настроением, подпитывают друг друга. — Ли Феликс, — медленно говорит Чан, поворачиваясь к нему. — Да! — мгновенно отзывается тот, не в силах скрыть своё возбуждение. Чан тихо смеётся. — Я люблю тебя, — говорит он. Улыбка Феликса становится ещё шире — казалось бы, куда уже. Он тихо хихикает, и у Чана снова сжимается сердце. — Ты как наше личное солнце, — продолжает он, и Феликс издаёт счастливый звук, услышав это «наше». — Такой тёплый, милый, радостный… И с самого первого дня ты был со мной таким открытым, будто мы знакомы вечность. С тобой я чувствую себя как дома. Если Чан думал, что Феликс не может стать ещё красивее, он ошибался. Сейчас тот буквально светится — улыбается так широко, что глаза сужаются, а нос чуть морщится. — С тобой я тоже чувствую себя как дома, — тихо отвечает он, наклоняясь и беря Чана за руку, переплетая пальцы. Чан улыбается в ответ, ощущая, будто его сердце стало слишком большим для груди. — Ты был прав, Ликс, — вдруг говорит Чанбин. Они оба смотрят на него. — Я рад, что не сидел посередине, — добавляет он и демонстративно делает вид, что его сейчас стошнит. Феликс закатывает глаза с улыбкой. — Да заткнись ты уже, — говорит Феликс, но улыбка с его лица никуда не исчезает. — Давай теперь Чонина, — добавляет он, обращаясь к Чану. Чонин вяло ноет, потом вздыхает. — Наверное, лучше покончить с этим сразу, — бурчит он, и уши у него уже розовеют — до невозможности мило, думает Чан. — Давай, — нехотя подталкивает он, подтягивая колени к груди, будто это может защитить его от взглядов остальных. — Ян Чонин, — начинает Чан, внимательно следя за его реакцией. Но никакого протеста нет — наоборот, Чан почти уверен, что за всей этой бравадой Чонин так же взволнован, как и остальные. — С самого дня, как я сюда приехал, ты делал всё, чтобы мне было комфортно, чтобы я почувствовал уверенность в себе. — Я не делал ничего особенного, — бормочет Чонин, краснея. — Я просто ходил по магазинам на деньги Минхо— — Замолчи, — сладко улыбается Чан, и все смеются, включая самого Чонина — он даже немного расслабляется. — Хотел ты этого или нет, — продолжает Чан с лёгкой усмешкой, — ты помог мне почувствовать себя уверенно в своём теле и ценить свою внешность. И за это я никогда не смогу тебя достаточно отблагодарить. Чонин фыркает. — Да не нужно меня благодарить— — Чонин, — мягко, но твёрдо перебивает Чан. Он встаёт с дивана и опускается перед ним на колени, берёт его руки в свои. — Я пытаюсь сказать тебе, что ты невероятный, — говорит он, уже с тихим смешком. — Я пытаюсь сказать, что люблю тебя. Дашь мне это сделать? Чонин моргает. Потом ещё раз. И наконец кивает — маленьким, осторожным движением. — Вот и хорошо, — улыбается Чан. — Потому что я люблю тебя. Очень. Уголки губ Чонина едва заметно дёргаются. — Я люблю тебя, — повторяет Чан, целуя его в руку. — Люблю тебя. Улыбка становится шире — он уже кусает губу, пытаясь её сдержать. — Люблю тебя, — говорит Чан в третий раз. Чонин издаёт странный звук, резко выдёргивает руки и прячет лицо в ладонях — но Чан всё равно видит ямочки на его щеках и широкую улыбку. — Думаю, на сегодня пыток хватит, — весело говорит он, мягко взъерошив ему волосы, и поднимается. — Ну что, кто следующий? Есть желающие? Сынмин? — Я не откажусь, — с мальчишеской улыбкой отвечает Сынмин, и у Чана внутри всё мягко сжимается. — Ким Сынмин, — начинает он, уже спокойнее. — Ты удивительный — умный, талантливый, но помимо этого… я никогда не встречал человека, с которым чувствовал бы себя настолько в безопасности. Я доверяю всем вам, но тебе, Сынмин… кажется, я бы доверил вообще всё. С тобой я знаю, что в надёжных руках— — That’s what she said, — перебивает Чонин, выныривая из своего «убежища». Чан ожидает, что Сынмин закатит глаза, но тот просто поднимает руку для «пятюни». — Хорошо сказал, — улыбается он, и они хлопают ладонями. Чан наблюдает за ними с явной нежностью, невольно улыбаясь их детским выходкам. — Продолжай, — кивает Сынмин. — Ага, — усмехается Чан. — Так вот… Он смотрит ему прямо в глаза, и, несмотря на недавний смех, между ними вдруг возникает что-то серьёзное, глубокое. — Я люблю тебя, Сынмин. Улыбка, которая появляется на лице Сынмина, могла бы сделать день Чана — если бы этот день уже не был идеальным. Его глаза превращаются в узкие полумесяцы, он улыбается во весь рот — и Чан вдруг понимает, почему его называют «щенком». — Спасибо, хён, — говорит Сынмин. — Это много для меня значит. Ты мне тоже очень дорог. Я так рад, что мы можем оставить тебя себе… навсегда. Он подмигивает, и Чан вспыхивает, вспомнив. «Жаль, что мы не можем оставить тебя себе навсегда», — сказал тогда Сынмин. Тогда они замяли этот разговор, но Чан сохранил его в памяти — как и все другие драгоценные моменты, которые давали ему надежду. Он вспоминает и разговор с Чанбином в студии. — Я этого не заслуживаю, — сказал тогда Чанбин, когда Чан рассказал, насколько его музыка важна для него. — Заслуживаешь, — выпалил Чан, почти отчаянно. — Правда заслуживаешь… Подожди, а я какой? — Прекрасный, — не задумываясь ответил Чанбин. — Ты такой прекрасный. Чан смотрит на Чанбина, встречая его спокойный, уверенный взгляд. Если никто из них ещё не отвечает на его чувства взаимностью — это не страшно, Чан уверен в этом. Тем не менее, это приятный сюрприз — то, что Чанбин уже чувствует то же самое; его любовь утешает, даёт Чану понять, что в том, как он так сильно и так быстро влюбился, нет ничего странного или сломанного. — Моя очередь? — говорит Чанбин с ухмылкой, когда Чан слишком долго не отрывает от него взгляда. — Да, — легко отвечает Чан. Для него это в новинку — чувствовать себя так спокойно в ситуациях, которые сами по себе совершенно новые. Обычно к этому моменту он бы уже паниковал: ладони влажные, во рту пересохло, адреналин бурлит в крови — но на этот раз всё иначе. — Со Чанбин, — произносит он. — Да, — с энтузиазмом кивает Чанбин, и Чан расплывается в улыбке. — Ты уже знаешь, что я чувствовал к тебе, просто слушая твою музыку, — говорит он. — Можешь сказать ещё раз, — перебивает Чанбин, и Чан смеётся. — Ладно, — говорит он, закатывая глаза с нежностью. — Думаю, я был наполовину влюблён в тебя ещё до того, как мы встретились. Чанбин замирает вместе с остальными; его взгляд смягчается от слов Чана. — А когда мы всё-таки познакомились, — продолжает Чан, — я уже не мог не влюбиться окончательно. Мне нравится, как ты любишь других — искренне и без стеснения. И мне нравится, как ты любишь меня. Я люблю тебя, Чанбин. — Я тоже тебя люблю, Чан-хён, — тихо отвечает Чанбин, беря его за руку и мягко сжимая. — Ох, я тоже так хочу сказать, — жалуется Феликс. — Что тебе мешает? — приподнимает бровь Чанбин. — Ну, не знаю, — отвечает Феликс, — может, то, что я знаю его всего семь дней? — Семь дней — более чем достаточно! — заявляет Чанбин. — Ты только посмотри на это лицо! Он щиплет Чана за щёку, и Феликс сдается. — Сильный аргумент, — бормочет он, качая головой с наигранной серьёзностью. — Очень, очень сильный аргумент. Чан тихо смеётся. — Не торопись, — говорит он, слегка краснея от внимания. — Последнее, чего я хочу — чтобы ты спешил. — И он ещё и такой милый! — восклицает Чанбин, и Феликс закрывает лицо руками. — Боже, — бормочет он, — и правда. Такой милый. Господи, помоги нам. Чан снова хихикает — польщённый, смущённый и развеселённый одновременно. Слишком много похвалы сразу. Он прикрывает пылающие уши руками и пытается сменить тему. — Эм, да, — говорит он, оглядываясь, пытаясь понять, кому ещё не признался. — К-кто… Минхо! Чан поворачивается к Минхо, встречая его спокойный взгляд, и остальные затихают, ожидая признания. После речи Минхо для Хёнджина Чан чувствует себя почти неуверенно — как ему сравниться с этой лёгкой поэзией слов? Вдруг Джисон наклоняется и шепчет ему на ухо: — Если ты встанешь на колени… это будет много для него значить. Чан замирает. Сначала ему хочется рассмеяться. Но потом он на мгновение отстраняется от собственной ограниченной точки зрения и думает о том, что это может значить для Минхо. Минхо — старший хён с самого начала; Минхо, который гордится тем, что может заботиться о них; Минхо, который дорожит той властью и доверием, что ему дают. Не раздумывая больше ни секунды, Чан опускается на колени. Кто-то тихо втягивает воздух. Когда Чан поднимает взгляд, рот Минхо слегка приоткрыт, между бровями едва заметная складка — он застрял где-то между удивлением, растерянностью и благоговением. Чан сглатывает. — Ли Минхо, — тихо говорит он, кладя руки ему на колени. — Ты — сердце этой группы. Каждый из этих замечательных людей, которых я так сильно люблю, был бы ничем без тебя — простите, ребята, — Чан на секунду оборачивается, пожимая плечами с неловкой улыбкой. — Не извиняйся, — легко говорит Сынмин. — Это правда. Мы были бы ничем без нашего хёна. Минхо издаёт короткий звук — что-то между смехом и всхлипом — и снова замирает, когда Чан смотрит на него. — Ты им нужен, — продолжает Чан, глядя снизу вверх. — И знаешь, почему я уверен, что мне здесь место? Он ждёт, пока Минхо едва заметно качнёт головой — почти испуганно, будто Чан держит его сердце в руках. — Потому что ты нужен и мне, — говорит Чан, и глаза Минхо расширяются. — Я люблю тебя, Минхо. Проходит мгновение тишины. Чан не уверен, кажется ли ему или уши Минхо действительно розовеют. — Хён… — выдыхает Минхо и снова замолкает, просто глядя на него. — Кажется, ты его сломал, — замечает Чанбин. Чан заворожён — он никогда не видел Минхо настолько застигнутым врасплох. Возможно, такая прямая, словесная любовь — его слабость… Чан откладывает эту мысль на потом. Чонин осторожно тянется рукой, чтобы ткнуть Минхо, и в ту же секунду, как его палец касается плеча, Минхо словно приходит в себя. — Эй, — говорит он, перехватывая руку Чонина. — Веди себя прилично. — Прости, хён, — отвечает Чонин, но на его лице появляется едва заметная хитрая улыбка, которая становится шире, как только Минхо отворачивается. — Теперь моя очередь? — вдруг спрашивает Хёнджин, широко распахнув глаза, будто только что всё понял. Чан моргает. — Да, думаю, да, — говорит он. — О, ура! — радуется Хёнджин, сжимая кулаки и взмахивая руками, и сердце Чана буквально тает. — Хван Хёнджин, — начинает он, его голос становится таким мягким, что самому неловко. — За эту неделю я увидел столько твоих сторон, и каждая из них прекраснее предыдущей. Эй — эй, не плачь пока, — добавляет он в панике. — Я не могу, — всхлипывает Хёнджин, разражаясь крупными слезами. Чан растерянно смотрит на него, не зная, как его успокоить. — Ну давай, продолжай, — подталкивает его Хёнджин сквозь слёзы, и Чан издаёт удивлённый смешок. — Ты уверен— — Это Хёнджин, — говорит Джисон рядом. — Он не сможет перестать плакать, так что просто продолжай. Чан переводит взгляд с него на Хёнджина, который кивает, вытирая очередную слезу. — Именно, — говорит он. — А теперь говори про меня хорошие вещи, — дуется он, и Чан смеётся, безнадёжно очарованный. — Ладно, — тихо смеётся он, наклоняясь ближе. — Хёнджин, ты привнёс в мою жизнь столько всего, о чём я даже не знал, что мне этого не хватает. У тебя такая красивая душа, и я не могу дождаться, чтобы провести всю жизнь, узнавая её. Я люблю тебя. Как только слова слетают с губ Чана, Хёнджин громко всхлипывает, пряча лицо в ладонях. Чан наклоняется вперёд и кладёт руку ему на плечо, мягко сжимая. — Теперь у меня полный набор, — наконец говорит Хёнджин, шмыгая носом и поднимая взгляд, глаза у него покрасневшие. Чан улыбается — мягко, тепло. — Полный набор? — тихо спрашивает Феликс, протягивая ему салфетку. Хёнджин берёт её, шумно сморкаясь, и кивает. — Да… Я, эм… Не очень хорошо себя чувствовал пару дней назад, — говорит он, и Феликс тут же хмурится. — И Чан-хён сделал кое-что очень милое, чтобы мне стало лучше. Он… записал… Хёнджин замолкает, глаза снова наполняются слезами. — Записал? — спрашивает Чонин. — Да… Чтобы… доказать мне, что… о боже. Может, нам стоит оставить этот разговор на потом— — Хёнджин, — перебивает Чан. — Если ты хочешь поговорить об этом, мы хотим услышать. Нам важно, как ты себя чувствуешь. — О… — Хёнджин смотрит на него широко раскрытыми глазами. — Ну… если я не мешаю твоему моменту, хён… Чан быстро качает головой. — Тогда… думаю, сейчас подходящее время, — пожимает плечами Хёнджин, теребя пальцы. — Ты не обязан спешить, если не готов, — мягко говорит Минхо, положив руку ему на затылок. — У нас впереди вся жизнь, любимый. Хёнджин смотрит на него, и его взгляд смягчается. — У нас есть. Я твой до самой смерти, — тихо цитирует он. — Я так сильно тебя люблю, — заканчивает Минхо, и в его голосе слышится та же одержимость, что и в словах песни. — Что случилось, дорогой? Хёнджин вздыхает. — Это… — начинает он, но замолкает, собираясь с мыслями. — Я хочу, чтобы вы знали, что проблема во мне, а не в вас— — Хван Хёнджин, — строго перебивает Минхо. — Мы уже говорили об этом, да? Это не чья-то вина. Если тебя что-то тревожит, нам не важно, откуда это взялось — мы просто хотим помочь. Хорошо? Хёнджин хмурится, потом кивает, и ещё одна слеза скатывается по щеке. — Хорошо… Минхо нежно гладит его по волосам. — Прости, что перебил. — Нет, ты прав, — говорит Хёнджин. — Я плохо говорил об этом, потому что слишком винил себя… Он всхлипывает, и Феликс тихо всхлипывает вместе с ним. — Мне жаль это слышать, — ровно говорит Чанбин, хотя между его бровями залегла складка. — Мы никогда не хотим, чтобы ты винил себя за то, что тебя ранит. — Я знаю! — всхлипывает Хёнджин. — Я знаю… вы все так добры ко мне… и так меня любите… и я не понимаю, почему я вообще сомневался… Он вытирает лицо, не поднимая глаз. Чан оглядывается — в комнате целый спектр эмоций. Кто-то тихо плачет, кто-то напряжён, кто-то скрывает чувства… А Минхо — грустит, но в то же время гордится тем, что Хёнджин говорит. — Ты сомневался, что мы тебя любим? — тихо спрашивает Чонин, и его голос звучит почти пугающе ровно. — Это не так… — спешит объяснить Хёнджин. — Просто… я запутался в том, почему вы меня любите… — Запутался? — тихо переспрашивает Чанбин, осторожно, словно боится услышать ответ. Хёнджин зажмуривается и кивает. — Просто… мы познакомились на ретрите — через работу, — говорит он. — И у нас никогда не было отношений вне этого. И я знаю, что я хорош в том, что делаю… с фантазиями, с образами… — его голос становится почти шёпотом, — так что… думаю, я решил, что, может… вы цените меня только за это. За секс. — О… — выдыхает Чанбин, и кажется, будто у него внутри всё разбивается. Чан чувствует то же самое. — Конечно, мы не ценим тебя только за секс, Хёнджини. — Я… я теперь это понимаю, — тихо говорит Хёнджин, и на губах появляется слабая улыбка. — Благодаря Чан-хёну. Он записал, как вы все говорите, за что любите меня — по-настоящему. Это было… красиво. И это многое для меня значило. Помогло понять. — Но тебе не должно было понадобиться, чтобы Чан-хён это доказывал, — вдруг выпаливает Чонин. Его спокойная маска трескается, и теперь он выглядит так, будто злится на самого себя. — Мы должны были сделать больше, чтобы ты поверил, что мы любим тебя… за тебя. Хёнджин качает головой. — Вы сделали всё, что могли, — просто отвечает он. — Дело было не в том, что вы любили меня недостаточно. Это просто… неудача. Он уже не плачет — откладывает свои чувства, чтобы утешить Чонина. — Всё хорошо, малыш, — говорит он, мягко сжимая его руку. — Потому что теперь я знаю. — Даже так, — говорит Сынмин, — мы хотели бы как-то это исправить. — Ах… — Хёнджин мнётся. — Кстати об этом. У меня есть… вопрос. Или… просьба. Просто… есть кое-что, чего я хочу, и я… Он запинается, нервно теребя пальцы. — Что это, любимый? — мягко спрашивает Минхо. — Ты знаешь, мы сделаем для тебя всё. — Чёрт… — выдыхает Хёнджин. — Ты сейчас опять заставишь меня плакать. Он тихо смеётся, и все сразу оживляются от этого звука. — Я… хотел спросить… можем ли мы иногда… ну… — Скажи уже, — поддразнивает Феликс, и Хёнджин легонько бьёт его по руке. — Я пытаюсь, Ликс! — ноет он. — Я просто хочу… заниматься… ну… обычным сексом. К концу фразы его голос почти исчезает. Наступает короткая пауза. — О, — говорит Джисон. — Не так уж и драматично. — Конечно, можем, — пожимает плечами Сынмин. — Это даже звучит… приятно. Хёнджин выглядит растерянным. — В смысле… вы хотите? — Я хочу делать что угодно, если это с тобой, — прямо говорит Чонин, и Хёнджин слегка приоткрывает рот, широко распахнув глаза. — Правда? — Конечно. — Тогда… давайте, — быстро говорит Хёнджин, воодушевлённо. — Я просто хочу, чтобы это были мы. Без ролей, без масок… просто мы. — Мы можем, — говорит Чанбин. — И хотим. Мы любим тебя, а не образ. Остальные согласно кивают, Минхо мягко сжимает его плечо. — Тогда… — Хёнджин медленно проводит взглядом по каждому из них. Атмосфера начинает меняться — постепенно, но ощутимо теплеет. Чан чуть двигается на месте, машинально облизывая губы. Взгляд Хёнджина останавливается на Чонине. — Чонинни, — тихо говорит он. — Ты… займёшься со мной любовью? Глаза Чонина расширяются — будто он сам удивлён выбору.Чан не понимает, почему его это вообще удивляет — несмотря на свою застенчивость, а может, как раз благодаря ей, Чонин оказывается самым настоящим, самым открытым и самым честным из всех них. И вдруг Чан вспоминает реплику Чонина из записи: «Как будто у него прикосновение Мидаса. Всё, к чему он прикасается, превращается в золото. Или, скорее, в искусство. Думаю… думаю, он превратил нашу жизнь в искусство. Знаю, звучит глупо и… и, конечно, мы и раньше были счастливы, но теперь это как будто… как будто он принёс в нашу жизнь совершенно новое измерение света и цвета». Золото, прикосновение Мидаса… Свет, цвет, искусство… И вдруг Чан понимает. Связь, которая есть между Хёнджином и Чонином, выходит за пределы всего человеческого. Это больше, чем влечение, больше, чем похоть — это нечто, что давно переросло физическое. Два настоящих художника, парящих где-то на высоком метафизическом уровне, вращающихся друг вокруг друга, как двойная звёздная система. И это прекрасно. — Конечно, — отвечает он тихо. — Я бы очень хотел. — Вы хотите, чтобы мы были здесь? — спрашивает Джисон. — Конечно! — закатывает глаза Хёнджин. — Это не было бы «заниматься любовью» без вас всех. — Оу, — тянет Феликс, целуя его в щёку. Хёнджин смеётся и перебирается на диван ближе к Чонину, почти устраиваясь у него на коленях. — Готов? — спрашивает он, мягко касаясь его носом. — О… ты имел в виду прямо сейчас? — Разговоры о чувствах меня заводят, — отвечает Хёнджин, и все смеются. Он берёт Чонина за лицо и притягивает к себе для мягкого поцелуя. Остальные наблюдают спокойно, словно по негласному соглашению давая Хёнджину решать, что будет дальше. Никто не жалуется — наблюдать, как целуется Хёнджин, почти как смотреть сцену из фильма. Он тянется к Чонину так, будто не может иначе, его пальцы зарываются в его волосы, между бровями появляется едва заметная складка удовольствия. Чонин тихо всхлипывает, и Хёнджин отвечает приглушённым стоном, притягивая его ближе. Чонин без сопротивления следует за ним, снова соединяя их губы. Чан наблюдает, как руки Хёнджина скользят вниз, крепче обнимая его, притягивая ближе. — Я люблю тебя, — выдыхает Чонин между поцелуями, словно не может сдержаться. — Хён, я люблю тебя… — Я тоже тебя люблю, малыш, — говорит Хёнджин, едва сдерживая слезы. Внезапно Чан тоже начинает испытывать эмоции. Хотя, может, и не так уж и неожиданно — в конце концов, он только что признался в любви. Чан улыбается. — Хочу доставить тебе удовольствие, — губы скользят по краю губ Хёнджина, пока он медленно, осознанно двигает бёдрами вниз — почти лениво, будто проверяя, как тот отзовётся на каждое его движение. — Можно я сделаю тебе минет? — спрашивает он, и Хёнджин стонет. В то же время чья-то рука находит руку Чана и скользит вниз к его ладони. Чан поднимает взгляд, и Джисон сияет, глядя на него. — Да, — говорит Хёнджин, и Чан оглядывается как раз вовремя, чтобы увидеть, как он проводит пальцами по волосам Чонина, пока тот опускается на колени на ковер. Пальцы Джисона подергиваются, нежно сжимая ладонь Чана — реакция на эту выразительную позу. Чонин сразу же набрасывается на штаны Хёнджина, стягивая их вниз по ногам, небрежно складывая и отбрасывая в сторону. Как только штаны оказываются вне поля зрения, губы Чонина касаются колена Хёнджина, пальцы скользят вверх и вниз по его икрам, а Хёнджин смотрит на него сверху вниз, его пухлые губы приоткрыты, язык выглядывает между ними. — Красавчик, — выдыхает Хёнджин, откидывая волосы Чонина назад, чтобы увидеть его глаза. — Ты красивый, — просто говорит Чонин, и Хёнджин издает нежный тихий звук, его губы изгибаются в улыбке. Чонин не торопится, нежно целуя внутреннюю сторону бедер Хёнджина, глядя на него своими широко раскрытыми, невинными глазами. Член Хёнджина напрягается в ткани трусов, но Чонин не прикасается к нему — по крайней мере, пока Хёнджин не попросит его об этом. Всё это время Чан чувствовал присутствие Джисона рядом, ощущал, как они прижались друг к другу плечами, ощущал, как Джисон лениво играл пальцами. Джисон подтянул колени к груди, ноги на сиденье дивана — только Чан видел, что он незаметно засунул свободную руку себе на колени, поглаживая свой заметный бугорок. — Прикоснись ко мне, — наконец вздохнул Хёнджин, и Чонин тут же оказался рядом, зацепив пальцами за пояс трусов, лёгкое дрожание его рук выдавало его собственное желание. Когда он широко облизал ладонь и обхватил ею член Хёнджина, тот сделал прерывистый вздох… и Джисон застонал. Он выглядел развратно, раскинувшись на диване, одна нога опущена на ковёр, глаза прищурены, пока он наблюдал, как Чонин медленно дрочит член Хёнджина. — Что? — задыхаясь, спросил Джисон, заметив взгляд Чана, с лукавой улыбкой на своих красивых губах. — Разговоры о чувствах тоже меня возбуждают. Чан не ожидал, что засмеётся, поэтому звук вырвался у него из горла, а затем застрял в горле, когда Джисон положил их соединённые руки на колени Чана, его пальцы выскользнули и обхватили его бедро. Освободившаяся рука Чана скользит к затылку Джисона, заставляя его вздохнуть, крепко сжимая его. Они наблюдают, как длинные пальцы Чонина скользят вверх и вниз по члену Хёнджина, кончики пальцев дразнят головку, рука Джисона сжимает бедро Чана, поднимаясь выше, хватка Чана на его шее усиливается. — Можно я тебе отсосу? — спрашивает Чонин Хёнджина, и Чан чуть не говорит «да», так ему хочется это увидеть. Хёнджин кусает губу, кивает, и все наблюдают, как Чонин наклоняется и нежно целует бок члена Хёнджина. Он продолжает в том же духе, нежные поцелуи-бабочки на нежной коже, дыхание Хёнджина углубляется, веки опускаются, когда он проводит пальцами по волосам Чонина. — Они такие красивые, — выдыхает Джисон, и когда Чан смотрит на него, он засовывает руку в штаны, медленно поглаживая свой член. За ним, на другом диване, Минхо и Феликс склоняют головы, тихо разговаривая и обмениваясь нежными поцелуями. — Да, — шепчет Чан, переводя взгляд с Минхо и Феликса на Хёнджина и Чонина. — Они прекрасны. Все замечают момент, когда Чонин впервые облизывает член Хёнджина, потому что Хёнджин тихонько ругается себе под нос, его голос наполовину хрипит от желания. Джисон затаивает дыхание, и Чан поддается искушению погладить свой член через штаны. — Ах, — говорит Джисон, рука на бедре Чана поднимается еще выше. — Хён… Хён, позволь мне… — Его пальцы находят пуговицу ширинки Чана, вопросительно замирая там. Чан прикусывает губу, кивая, и Джисон быстро расстегивает штаны. — Подожди, — говорит Чан, внезапно вспомнив, и Джисон замирает, вопросительно склоняя голову. — Разве ты… разве тебе не нужно сначала спросить Минхо? — О, — говорит Джисон, быстро моргая. — О, да… да, я… ​​должен. Эм, просто… подожди секунду, пока я… — И затем он встает и подходит к другому дивану, где Минхо и Феликс целуются. — Хён, — говорит Джисон, настойчиво дергая Минхо за рукав. — Хм? — говорит Минхо, отрываясь от поцелуя. Он выглядит необычно растерянным, волосы растрепаны, а зрачки расширены. — Можно… с Чан-хёном? — спрашивает Джисон, неопределенно жестикулируя, и взгляд Минхо становится более острым. — Чего ты можешь? — спрашивает он, притворяясь невежественным. — Знаешь, — хнычет Джисон. — Нет, не знаю, — легкомысленно отвечает Минхо. — Тебе придётся мне сказать. — Э-э… — Джисон запинается, внезапно смущённый перспективой произнести это вслух. — Я хочу… хочу прикоснуться к нему и… и довести его до оргазма, — бормочет он, краснея. — Почему? — настаивает Минхо, приподнимая бровь, и Джисон краснеет ещё сильнее. — П-потому что, — говорит он, смущённо прикрывая место, где его член выпирает из спортивных штанов. — Потому что он… он мой парень, и я… — Джисон облизывает губы, закрывая глаза. — И он мне так нравится, и я думаю, что он очень сексуальный, и я хочу доставить ему удовольствие, — заканчивает он шёпотом. Минхо задумчиво мурлычет. — Это мило, Сони, — говорит он слегка снисходительно, и Джисон вздрагивает. — Ну, хорошо проведи время, — говорит Минхо, поворачиваясь к Феликсу. — Спасибо, хённим, — говорит Джисон, тут же подбегая и забираясь на колени к Чану, притягивая его к себе для поцелуя. Чан отвечает взаимностью, недоумевая по поводу энтузиазма Джисона. — Но ради бога, — громко добавляет Минхо, и Джисон прерывает поцелуй, чтобы оглянуться через плечо. — Пожалуйста, следи за диванами, — говорит Минхо. — Тебе повезло, что я разрешаю вам всем оставаться… — Заткнись, — говорит Феликс, резко поворачивая лицо Минхо к своему и прижимая их губы друг к другу. Брови Чана взлетают вверх, а затем поднимаются ещё выше, когда Минхо не сопротивляется, когда он позволяет Феликсу толкнуть его на спину и оседлать. Может быть, у Феликса всё-таки есть доминантная жилка… Затем Джисон снова целует Чана, страстно и неаккуратно, с чрезмерным использованием языка и зубов. Чану это нравится — нравится, как Джисон просто делает то, что ему приятно, без тревоги и смущения. Это говорит о том, насколько они все открыты и чувствуют себя комфортно друг с другом и с ним. Вскоре Джисон целует Чана в щёку, вдоль челюсти, прикусывая мочку уха. Чан ахает, потрясённый всплеском удовольствия, который пронизывает его от этого действия. — Можно я тебя потрогаю? — тихо и страстно спрашивает Джисон в ухо Чана. — Ммм… да, — выдыхает Чан, когда пальцы Джисона поднимаются вверх по его бёдрам, и он снова принимается стягивать с него штаны до бёдер. Вскоре Джисон обхватывает мокрой от слюны рукой член Чана, крепко и быстро сжимая головку. Это невероятное удовольствие, и Чан не может сдержать тихих стонов от чрезмерной чувствительности. — Ты так красиво стонешь, — шепчет Джисон, глядя вниз, туда, где головка члена Чана скользит в его кулаке. — Хочу записать все твои красивые стоны и вложить их в трек, — говорит он, и Чан хнычет при этой мысли. — Хочу, чтобы все это слышали, и слышали тебя, и… и хотели тебя. — Черт, — шепчет Чан, и Джисон тихонько мурлычет «мм-мм» в знак согласия, отстраняясь, чтобы посмотреть Чану в глаза. — Да, они бы тебя хотели, — говорит он, покачивая бедрами, чтобы прижать свой член к мышце бедра Чана, тихонько задыхаясь. — Ты получишь столько… м-м… столько запросов на коллаборации, люди… люди, которые думают, что смогут трахнуть тебя так же, как я, — стонет Чан себе под нос, заряженный энергией от этой мысли. Рука Джисона всё ещё энергично и быстро двигается на его члене, приближая его всё ближе и ближе к оргазму, но Чан пока не хочет кончать. — Медленнее, — говорит он, — чёрт, и… и не так сильно, Боже мой, ты… ты заставишь меня кончить ещё до того, как Йенни возьмёт член Хёнджина в рот. — А если это то, чего я хочу? — спрашивает Джисон, но всё равно замедляется, выбирая гораздо более размеренный темп — такой, который всё ещё приятен, но не доведёт Чана до оргазма за минуту. Они слышат жалобный стон из другого конца комнаты, и оба поворачивают головы в сторону звука, обнаружив Сынмина, склонившегося над подлокотником дивана, а Чанбина на подушках позади него, ласкающего его так, словно завтра не наступит. Судя по всему, Сынмин получает удовольствие, беспомощно стоня, пока Чанбин ласкает его языком и пальцами. Есть что-то такое в том, как Сынмин теряет самообладание, что зажигает Чана изнутри — и, похоже, то же самое происходит с Джисоном, судя по тому, как сжимаются его бедра и как дергается его рука вокруг члена Чана. Оба внимательно наблюдают, рука Джисона лениво двигается по члену Чана. — Пожалуйста, малыш, — бормочет Хёнджин, и когда они смотрят друг на друга, Чонин всё ещё томно лижет его, глядя сквозь ресницы. Но как только Хёнджин просит об этом, Чонин берёт его член в рот, насаживаясь глубоко. — Ах… ах, вот так, любимый, — стонет Хёнджин, напрягая бёдра, прижимаясь к дивану, и откидывает волосы Чонина с лица. Чонин стонет, закрывая глаза. Он держит свой член в руке, медленно поглаживая его, проворачивая руку над головкой при каждом движении вверх. Его бёдра двигаются, проникая в его собственную хватку плавно и уверенно, так что Чан ерзает от возбуждения. — Я люблю тебя, — слышит Чан из другого конца комнаты, и его взгляд скользит к источнику звука. Это Феликс — он всё ещё наклоняется над Минхо, опираясь руками на его грудь. Минхо держит в одной руке их члены, и смотрит на Феликса, его глаза затуманены, губы приоткрыты, он поглаживает их, пока Феликс входит в его кулак. — Я тоже тебя люблю, мой Ликси, — шепчет Минхо, — очень сильно. А-а, черт, детка, ты такой приятный. — Он почти стонет, и это ослепительно возбуждает — видеть, как милый маленький Ликси обладает такой властью над ним. — Выглядит забавно, — комментирует Джисон, разглядывая Минхо и Феликса, а затем бросая взгляд на Чана. — Можно? — Чан кивает, не задумываясь, и Джисон спускает свои спортивные штаны, прижимая свой твердый член к члену Чана, обхватывая их обоих рукой. Пальцы Джисона не совсем обхватывает их члены, что одновременно очаровательно и невероятно возбуждающе. Чан стонет, выгибая бедра навстречу Джисону, и тот подпрыгивает у него на коленях, этот образ только еще больше возбуждает его. — Черт, Бинни, я люблю тебя, — стонет Сынмин. Чан чувствует, как на его лице появляется улыбка — похоже, Феликс положил начало новой тенденции. — И я тебя тоже, детка, — шепчет Чанбин, прежде чем снова погрузиться в ласку языком и пальцами, а Сынмин беззащитно стонет под ним, беззащитный перед натиском удовольствия. Его пальцы впиваются в подлокотник дивана, ногти царапают ткань. С каждым признанием в любви их движения ускоряются, звуки в комнате становятся громче и бесстыднее. — Ох… черт, детка, — стонет Хёнджин, — это так чертовски хорошо, сделай это еще раз… черт, да, ты такой хороший, такой красивый, детка, я… ​​я так сильно тебя люблю. — Чонин отстраняется, чтобы ответить. — Я тоже тебя люблю, хён, — говорит он хриплым голосом, и Хёнджин запускает пальцы ему в волосы. — Знаю, малыш, — говорит он, — но, пожалуйста, не останавливайся. Чонин фыркает от смеха, прежде чем снова взять его член в рот, удваивая усилия, чтобы принять Хёнджина как можно глубже, касаясь носом его нижней части живота. Чан снова смотрит на Джисона, чувствуя, как напрягается его тело, приближаясь к оргазму. Джисон улыбается ему, нежный изгиб губ, эти круглые щеки и большие глаза, и почему-то это привлекательнее всего остального, что он мог бы сделать в этот момент. — Я люблю тебя, — выпаливает Чан, чувствуя себя уязвимым, зная, что Джисон не ответит взаимностью, но все равно желая — нуждаясь — сказать это. Джисон улыбается шире. — Я приду к этому, — обещает он, прижимаясь лбом к лбу Чана. — Я буду любить тебя так сильно. — Его пальцы сжимают их члены, его толчки ускоряются. — Ты близок? — тихо спрашивает он, и Чан кивает, закрывая глаза. — Да, — задыхаясь, говорит он, — а ты? — Я тоже, — говорит Джисон. Ещё несколько толчков, ещё несколько движений запястьем Джисона, и они оба кончают — почти одновременно. Чан запрокидывает голову назад, глядя в глаза Джисону, когда удовольствие обрушивается на него, словно удар в живот, его член дёргается в хватке парня и изливается на пальцы. — О, чёрт, да — чёрт, ах, Хён — Хён, ты идеален, о, о боже, — бормочет Джисон, кончая, его слова прерываются тихими звуками удовольствия, веки трепещут, бёдра подёргиваются, он трахает себя в кулак. Джисон продолжает ласкать их, пока остаточные ощущения не перерастают в чрезмерную стимуляцию, и затем, к счастью, отпускает, потянувшись за салфеткой, чтобы вытереть руку. Чан счастливо вздыхает, позволяя голове склониться набок, чтобы наблюдать за остальными. Сынмин кончает первым, отчаянно стоная, когда кончает себе в руку. Это героическая попытка свести беспорядок к минимуму, но Чан не может представить, что это слишком эффективно, и подозревает, что завтра Минхо будет с ними ругаться из-за дивана. Затем кончает Хёнджин, с закрытыми глазами, запрокинутой головой и приоткрытыми губами, издавая тихий стон, когда кончает в горло Чонина — тот следует вскоре за ним, скуля вокруг размягчающегося члена Хёнджина и пачкая свои спортивные штаны. Феликс кончает почти одновременно, размазывая сперму по футболке Минхо — тот неодобрительно смотрит на него, но затем Феликс опускается на колени, наклоняется над Минхо, чтобы довести его до оргазма, и внезапно Минхо, кажется, перестаёт обращать на это внимание. Когда он кончает, у него розовые щёки, дрожащий вздох и рука в волосах Феликса. Все они сонно наблюдают, как Чанбин поднимается на колени на подушки дивана и вытаскивает свой член из штанов, медленно и целенаправленно работая им, прикусывая пухлую нижнюю губу. Он поднимает бровь, глядя на Сынмина, когда его дыхание начинает учащаться, и Сынмин кивает, открывая рот и послушно высовывая язык. — Хороший щенок, — говорит Чанбин, начиная быстрее дрочить, и Сынмин скулит. — Ты готов? Сынмин восторженно кивает, и Чанбин ругается про себя, свободной рукой обхватывая челюсть Сынмина, чтобы удержать его на месте, пока тот кончает, извергая струи спермы ему на язык. Все это время взгляд Сынмина не отрывается, его широко раскрытые, невинные глаза сверкают, глядя на Чанбина. Это настолько возбуждает, что Чан почти думает, что у него снова может встать. После этого они еще некоторое время остаются там, растворяясь в диванах, безвольные и довольные. — Это было чудесно, — говорит Сынмин, облизывая губы, — но я ужасно устал. — Который час? — сонно спрашивает Феликс, сползая с дивана на пол, положив голову на колени Минхо. — Почти два часа ночи, — говорит Чанбин и зевает. — Черт, — устало говорит Феликс. — Пора спать. — Да, — говорит Сынмин, но не собирается подниматься наверх. Проходит минута, все понимают, что нужно двигаться, но парализованы инерцией. Как и следовало ожидать, именно Минхо подталкивает их к действию. — Хорошо, — говорит он, поднимаясь с дивана, не утруждая себя застегиванием брюк. — Вставайте. — Он поднимает на ноги желеобразного Феликса, а затем щелкает пальцами прямо рядом с ухом Хёнджина. — Хён! — жалуется Хёнджин, защищаясь. — В постель, — твердо говорит Минхо. — Все вы. Я не хочу, чтобы завтра кто-нибудь жаловался на боли из-за того, что поленился подняться наверх. И вот они идут. Они остаются в своих импровизированных парах, Чан следует за Джисоном в свою комнату с Минхо. Минхо заходит почистить зубы и умыться, но затем исчезает в комнате Феликса, а Чан и Джисон падают в постель и засыпают через несколько минут. /// На следующее утро Чан просыпается с ощущением обновлённости и надежды, переполненный счастьем ещё до того, как успевает окончательно прийти в себя и вспомнить, почему именно. Он остаётся и немного болтает с заспанным Джисоном, прежде чем вернуться в свою комнату, чтобы почистить зубы и принять душ. Как только он выходит из душа, чувствуя себя чуть более «человеком», Чан набирает номер Саны, устраиваясь на кровати, скрестив ноги, и с нетерпением наблюдая, как тянется гудок. — Ну? — тут же спрашивает Сана, как только звонок соединяется. — Я им сказал… — Я знаю, что ты сказал, — перебивает Сана, звуча так, будто вот-вот взорвётся от нетерпения. — Но что они ответили? Они тебя отвергли? Они тебя похитили? Мне нужно кого-то побить? Я знаю одного человека… — Они сказали «да»! — перебивает Чан, смеясь. — Прости, забыл, что ты ещё не в курсе. — Забыл?! — визжит Сана. — Я тут с вчерашнего дня с ума схожу от волнения! Как ты мог забыть? Чан лихорадочно перебирает в голове благородный способ сказать: «Я был занят двумя отдельными оргиями и ещё разок был отлюблён сверху». Ничего приличного не находится. — Ну я… то есть… это же непросто — жонглировать семью парнями! — жалобно тянет он, и Сана фыркает. — Белоснежка справлялась, — парирует она. Чан моргает в телефон. Пауза. А потом они оба взрываются смехом. — Знаешь, — хихикает Чан, — раз уж ты заговорила… мы не так уж и разные. Домик в лесу, голос как у ангела… — Не льсти себе, — хохочет Сана. — Ты не самый прекрасный на свете. — Ладно, Злая Королева, — отвечает Чан, и они снова распадаются в смехе, смеясь куда сильнее, чем того требует ситуация — как умеют только лучшие друзья, которые знают друг друга всю жизнь. — Я за тебя рада, — говорит Сана, когда наконец переводит дыхание, и у Чана сжимается сердце. Он благодарен за семь новых удивительных людей в своей жизни, но они никогда не заменят ту, что была рядом всё это время. Сана — его правая рука, его «с первого дня», безусловно самый важный человек в его жизни. И именно поэтому ему нужно кое-что ей сказать. — То, что я хотел сказать раньше, — осторожно начинает Чан, — это то, что я им сказал… что я их люблю. На том конце линии становится тихо. Чан считает секунды, зная, что она ответит — рано или поздно. Сана всегда отвечает. Раз… два… три… — Чёрт возьми, Чан, — стонет Сана, и Чан фыркает. — Ты вообще слышал про «держаться спокойно»? — Нет, — притворно тянет он. — А что это? Сана смеётся, и этот звук будто зажигает Чана изнутри. Он скучал по ней — и понимает, что будет скучать только сильнее с каждым днём до их новой встречи. Он прикусывает губу. — Я, наверное, ещё немного здесь останусь, — говорит он, морщась, когда Сана резко вдыхает. — О, — произносит она, звуча абсолютно не удивлённой и абсолютно спокойной, и Чан понимает, что она притворяется. — Круто, — добавляет она. — Я скучаю по тебе, — выпаливает Чан прежде, чем они снова начнут прятать чувства за шутками, прежде чем станет слишком поздно признаться, что они нужны друг другу. — Я бы вернулся домой, если бы это имело смысл, — говорит он, — но не имеет. Логистически. Они живут так далеко, и они заняты неделями подряд; мы должны быть вместе, пока можем. — Понятно, — говорит Сана, и в голосе слышно облегчение. — Да, это логично. Пауза. — Но Чанни… — ноет она, и Чан невольно улыбается её игривому тону. — Я хочу посмотреть следующую серию «Делового предложения»! Я уже неделю жду! — Посмотри сама! — парирует он, прекрасно зная, что она никогда не нарушит их традицию смотреть дорамы по четвергам вместе. — Это не то же самое, — жалуется Сана. — Не то, — соглашается Чан. — Но я скоро вернусь, и мы устроим марафон и досмотрим всё за один день. Сана ахает, и Чан почти видит, как у неё загораются глаза. — Правда? — радостно спрашивает она. И это понятно: Чан всегда настаивал на одной серии за раз, тогда как Сана проглотила бы весь сезон за один присест. — Правда, — сквозь зубы говорит он, прощаясь со своим идеально выстроенным расписанием, и Сана смеётся ярко и звонко. — Ты лучший, — говорит она. — Я лучше положу трубку, пока ты не передумал. — Нет, не клади! — кричит Чан в телефон, смеясь. — Тогда пообещай, — говорит Сана. — Скажи: я, Бан Чан, торжественно клянусь… — Ради всего святого, Сана, — смеётся он, — это же не… не деловое предложение! Сана заливается смехом, и у Чана уже болят щёки от улыбки. — Ты прав, — говорит она, задыхаясь от смеха, — это куда важнее. — Ладно, — сдаётся он с притворным вздохом. — Я, Бан Чан, торжественно клянусь, что посмотрю весь «Деловое предложение» с тобой, Минамото Сана. Наступает длинная пауза. — За один день, — подсказывает она, и Чан тяжело вздыхает. Попался. — За один день, — сдаётся он, уже смиряясь со своей судьбой. — Ура! — радуется Сана. — Ладно, мне правда пора идти, так что я рада, что мы всё решили. — А я нет, — ворчит Чан. — Я знаю, — безжалостно отвечает она, и он тихо смеётся. Он надеется, что она никогда не изменится. — Скоро поговорим, ладно? — говорит он. — Люблю тебя, нуна, — добавляет он, прежде чем успевает передумать. — Я тоже тебя люблю, — мягко отвечает Сана. — Пока, Чанни. — Пока, Сана. Когда звонок обрывается, Чан на мгновение просто сидит и думает о своей жизни. Неделю назад у него всё было в порядке. Была Сана, была стабильная работа, и немного времени на музыку. Но чего-то не хватало. Ему не нужно было ни секса, ни даже романтической любви в привычном смысле. И всё же — чего-то не хватало, чего он не мог назвать. И теперь Чан может честно сказать: он счастлив. Безумно, до головокружения счастлив. Его окружают люди, которых он любит — партнёры, друзья, семья — и будущее кажется ему самым захватывающим, каким оно когда-либо было. Он улыбается и идёт к своим парням.