Haebang

За прошедшую неделю Чан успел попробовать по-настоящему невероятное количество потрясающей еды — всё благодаря Минхо и Феликсу. От роскошного пикника в первый день до блюд азиатской, американской и европейской кухни, а также, без преувеличения, одной из лучших порций домашней корейской еды, что он когда-либо ел — всё это ощущалось как настоящее гастрономическое путешествие по миру. Сначала Чан решил, что это какой-то особый уровень гостеприимства для клиентов. Как оказалось — вовсе нет. — Ага, они всегда такие, — говорит Джисон, протискиваясь мимо Чана и похлопывая его по плечу, когда тот буквально замирает в дверях, уставившись на невероятный стол. К этому моменту угадывать сегодняшнюю кухню уже почти превращается в игру. Еда мало что подсказывает: огромная сковорода с золотистой яичницей-болтуньей, смешанной с томатным соусом и перцем, посыпанной свежей зеленью, рядом — жареные яйца, какая-то вяленая колбаса и кинза. Всё выглядит потрясающе, но Чан не может определить, откуда это. Гарниры помогают не больше: круг мягкого рассыпчатого белого сыра, чёрные и зелёные оливки, салат, разноцветные соусы и намазки, банки с домашними джемами. Ярко-красный с целыми клубниками, оранжевый с цитрусовой цедрой и ещё один — глубокого бордового цвета. Последний Чан сразу мысленно отмечает как обязательный к дегустации. Феликс, судя по всему, тоже времени зря не терял — рядом возвышается стопка круглых лепёшек, тарелка мягких булочек и что-то похожее на фаршированные блинчики. И только когда Феликс вплывает в комнату с очередным подносом свежей выпечки, Чан наконец понимает страну. Турецкие симиты он узнаёт мгновенно — по характерной форме и кунжутной корочке. А затем входит Минхо с огромным блюдом яиц-пашот на подушке из густого йогурта, политых пряным красно-оранжевым маслом и украшенных укропом. Чильбир. Когда Минхо ставит блюдо на стол, Сынмин уже поднимает изящный чайник, разливая каждому золотистый чай по красивым расписным подставкам. Турецкий чай, предполагает Чан. Пахнет он просто невероятно. — Бёрек будет готов через… — Минхо смотрит на часы, — две минуты. Но ешьте уже, пока яйца не остыли. Он улыбается и исчезает обратно на кухню. Чанбин, разумеется, первым бросается к чильбиру, безжалостно отпихивая Джисона в сторону. — Хён! — возмущённо скулит тот, хватаясь за бок так, будто его подстрелили. — Прости, Сони, каждый сам за себя, — заявляет Чанбин, сгребая себе два идеальных яйца пашот. Третье он всё же кладёт на отдельную тарелку и протягивает Джисону в качестве извинения. — Я тебя не прощаю, — драматично заявляет Джисон, тыкая в него пальцем. Остальные, впрочем, давно привыкли. Хёнджин и Феликс спокойно делят одну тарелку, тихо болтая и подкармливая друг друга. Напротив Чан замечает, как Чонин вроде бы пытается что-то сказать Сынмину, но тот уже полностью ушёл в своё персональное яичное измерение, нагружая вилку всеми видами яиц сразу и запихивая это в рот с закрытыми от счастья глазами. — Это нормально, — замечает Чонин, поймав взгляд Чана. — Он просто улетел в яичный рай. Скоро вернётся. — А, — смеётся Чан. — Яичный рай. Понял. В этот момент Минхо возвращается с огромной чугунной кастрюлей Le Creuset — потому что, конечно же, они бы потратили полмиллиона вон на кастрюлю. — Осторожно, — мягко предупреждает он, наклоняясь через Хёнджина, чтобы поставить её на стол. Внутри — тот самый бёрек: золотая спираль хрустящего теста фило с начинкой из сыра и шпината. Выпрямившись и сняв прихватки, Минхо оглядывает стол, затем вопросительно наклоняет голову… и наконец замечает Чана, всё ещё стоящего у двери. Чан моргает, пойманный врасплох — он просто засмотрелся. Минхо улыбается. — Ты голоден, хён? И сердце Чана делает маленькое сальто от одного только этого обращения. Он кивает. Минхо машет ему рукой, приглашая ближе, и отодвигает стул рядом с собой. Улыбка у него такая мягкая, такая естественная, что Чан буквально не может отвести взгляд. — Что? — спрашивает Минхо. — Я люблю тебя, — выпаливает Чан, потому что, сказав это однажды, сдерживаться уже невозможно. Минхо сияет — глаза превращаются в полумесяцы, пока Чан садится рядом. — Ты когда-нибудь ел гёзлеме? — спрашивает он. Чан качает головой. — Вообще-то, я даже не знаю, что это такое, — признаётся Чан, немного смущённо. Он не так уж много путешествовал — по крайней мере, точно не так, как, по его представлениям, Минхо, — да и возможности часто бывать в хороших иностранных ресторанах у него особо не было. Даже в Сеуле их немного, а те, что действительно стоящие, обычно не совсем подходят под категорию «зайти на завтрак». Но Минхо на его невежество никак не реагирует — лишь спокойно наклоняется через стол и перекладывает несколько кусочков одного из фаршированных блинчиков к нему на тарелку. — Это пресный хлеб с начинкой, — объясняет он. — Вариантов много. Этот — с пряной бараниной. Хочешь попробовать? Чан прикусывает губу. — А оно… очень острое? Минхо тихо, почти ласково фыркает со смеху. — Нет, просто насыщенное по вкусу, — отвечает он, а потом приподнимает бровь. — Но для начала лучше откуси немного. Чан уже почти собирается возразить, что способен и на большее, но тут же вспоминает свой прошлый печальный опыт с чужим «да это вообще не остро». Так что он просто пожимает плечами и кивает. Минхо подносит кусочек к нему, и Чан уже тянется рукой, чтобы взять самому… но Минхо тут же издаёт тихий укоризненный звук и отдёргивает еду. Чан озадаченно опускает руки обратно на колени. А потом Минхо снова подносит кусочек ближе. И Чан внезапно понимает. Минхо собирается кормить его с рук. От смущения у него тут же вспыхивают щёки. Первый укус получается, наверное, слишком осторожным для всей ситуации, но Чан предпочитает перестраховаться, когда речь идёт о чём-то, что буквально описали как «пряная баранина». Снаружи лепёшка оказывается хрустящей, с красивым карамелизированным вкусом и лёгкой тягучестью. А потом раскрывается начинка — и Чан едва не стонет. Богатая, насыщенная, ароматная баранина. Лук. Чеснок. Кумин. Свежие травы. Хрустящий сладкий перец. И островки рассыпчатой, чуть кисловатой феты. — Ну как? — спрашивает Минхо с таким видом, будто и без того всё знает. Чан смотрит на оставшуюся часть лепёшки, пока Минхо спокойно откусывает уголок. — Дай сюда, — требует Чан. Минхо смеётся и тут же поднимает гёзлеме повыше, подальше от его загребущих рук. — Не так быстро, — говорит он, проглотив. Чан немедленно надувается. — Сначала попробуй с чеменом. — С чем?.. Чан чуть воздухом не давится, а Минхо только хихикает. — Это намазка. Грецкие орехи, томаты, чеснок… Он тянется через стол, берёт миску и показывает. На вид — просто великолепно: насыщенно-красная, гладкая, с кусочками поджаренных орехов и яркой зеленью петрушки. Минхо аккуратно намазывает немного на хлеб, разглаживает ложкой и снова подносит к Чану. На этот раз тот открывает рот уже без колебаний. И вкус становится ещё лучше. Яркая кислинка пасты идеально прорезает глубокую насыщенность баранины. Чан закрывает глаза, буквально наслаждаясь. — Хорошо? — с улыбкой спрашивает Минхо. Чан открывает глаза, показывает большой палец вверх и пытается улыбнуться как можно убедительнее с полным ртом. — Это Феликс сделал? — Хлеб — он. Начинку — я, — с явной гордостью отвечает Минхо, бросая взгляд на Феликса, которого Хёнджин в этот момент высмеивает за белое пятно сливок на носу. — Это каймак, — тут же поясняет Минхо, заметив растерянность Чана. — То, что они едят. Что-то вроде густых сливок из буйволиного молока. Обычно с мёдом. — О, звучит потрясающе… Чан уже смотрит туда с откровенной завистью. — А тот хлеб, — продолжает Минхо, указывая на мягкую воздушную булочку в руке Феликса, — называется пиши. Его жарят во фритюре. И он невероятный. Желудок Чана предательски урчит. Он уже серьёзно отстаёт. — Но, — задумчиво добавляет Минхо, — на твоём месте я бы сначала занялся яйцами. Пока ещё есть шанс. Чан быстро кивает. — Они выглядят потрясающе. А это что? — спрашивает он, указывая на сковороду с мягкой яичницей, томатами и перцем. — Это называется менемен, — объясняет Минхо, забирая тарелку Чана, чтобы щедро положить ему порцию. — Просто, но невероятно вкусно. Следом он вручает ему круглую белую лепёшку. — А это базлама. Ешь, — командует он, прежде чем вернуться к собственной тарелке. Чан не заставляет себя ждать. Он отрывает кусочек хлеба, зачерпывает им менемен и отправляет в рот. И почти замирает. Вкус буквально взрывается — мягкие savoury яйца, насыщенные томаты, лёгкая дымность паприки, свежесть петрушки… Пока Чан всё ещё пытается осознать, насколько это хорошо, Минхо уже отрезает ему кусок бёрека и без лишних слов протягивает. Чан берёт автоматически. Хрустящее золотистое тесто. Богатая начинка из шпината и феты. И, боже, это даже лучше, чем выглядит. Фета — абсолютная звезда. А затем Минхо накладывает ему и чильбир: идеальное яйцо пашот на подушке из чесночного йогурта, плюс симит. Чан благодарит и откусывает. И тут же издаёт совершенно неприлично довольный звук. Текучий желток, кислинка йогурта, ароматное масло, мягкий хлеб и хрустящий кунжут… — Это просто безумие, — почти стонет он. С другого конца стола Джисон довольно смеётся. — Правда же? Минхо-хён и Ликси тратят кучу времени, чтобы научиться готовить для нас всё это, и мы очень это ценим. Феликс моментально вскидывается на своё имя и расплывается в солнечной улыбке, наблюдая, как все наслаждаются его выпечкой. Джисон с полным ртом улыбается Минхо. Минхо улыбается в ответ — тронутый, хоть и старается выглядеть спокойно. — Вы двое просто невероятные, — искренне говорит Чан. — Не думаю, что когда-либо ел что-то вкуснее вашей еды. — Аминь, — вставляет Чанбин, возвращаясь за третьей порцией. — Спасибо, — сладко тянет Феликс, надувая губы, пока Чанбин не сдаётся и не целует его. — Ты на вкус как мёд, — бормочет он. Феликс хихикает. После этого Чан окончательно перестаёт пытаться держать себя в руках и начинает пробовать всё подряд — хлеб, намазки, салаты, гарниры, мясо. Особенно он благодарен свежему салату из огурцов, томатов и зелёного перца, потому что Минхо продолжает подсовывать ему всё новые насыщенные вкусы. — О! — вдруг вспоминает Минхо. — Я же не дал тебе суджук. Он накалывает кусочек колбасы и протягивает Чану. Чан пробует. Говядина, кумин, паприка, чеснок… Он одобрительно мычит. Да, с яйцами это было бы идеально. К тому моменту, как Чан доедает всё, что положил ему Минхо, плюс всё, что навязали остальные под предлогом «ты обязан это попробовать», он наконец откидывается на спинку стула — почти побеждённый. И тут же ловит взгляд Хёнджина. Тот выразительно поднимает одну бровь, потом вторую. Чан фыркает. — Ты пиши пробовал? — спрашивает Хёнджин, указывая на свою мягкую, как облако, булочку. Чан качает головой. Хёнджин выглядит искренне оскорблённым. — Тогда ты обязан. И с каймаком и вишнёвым джемом. Это смертельно вкусно. — О… Тёмный джем — это вишня? Хёнджин сияет. — Хочешь? Он тут же разрывает пиши пополам. На одну половину — каймак и мёд. На другую — кислый вишнёвый джем. Чан сначала пробует каймак. И тут же понимает, почему все так одержимы. Густой, сливочный, чуть кисловатый, идеально сочетающийся с липкой сладостью мёда… После первого укуса он просто запихивает остаток в рот целиком. — Хорошо, да? — сияет Хёнджин. Чан, занятый переживанием гастрономического откровения, может только кивнуть. — Это невероятно. Хёнджин буквально светится. Но когда очередь доходит до вишнёвого джема… Вот тогда Чан окончательно пропадает. Джем успевает пропитать хлеб, делая его ещё нежнее, а яркая кислинка вишни с сочной мякотью буквально заставляет его глаза распахнуться шире. — Нравится? — с широкой улыбкой спрашивает Хёнджин. Чан снова кивает. — Я рад, — мягко говорит тот. — Мне нравится делиться любимыми вещами с людьми, которые мне дороги. И от этих простых, искренних слов сердце Чана вдруг становится совершенно неприлично мягким. — Я рад, что ты захотел поделиться этим со мной, — говорит Чан, обхватывая ладонями стакан с чаем и чувствуя, как тепло разливается по всему телу. Они ещё долго сидят за столом, доедая остатки роскошного завтрака, лениво перекусывая хлебом и сыром и перескакивая с темы на тему с той хаотичной лёгкостью, которая бывает только у людей, по-настоящему комфортных друг с другом. Боксёры или брифы. Что делать в ситуации с заложниками. Почему, чёрт возьми, в Сеуле теперь есть Hooters. И только когда все уже собираются начать убирать со стола, Минхо вдруг наклоняется к Чану ближе. Выражение лица у него абсолютно нечитаемое. — Можно тебя на минутку после этого? — тихо спрашивает он. Чан моргает, слегка застигнутый врасплох, но кивает. — Конечно. Минхо просто кивает в ответ и как ни в чём не бывало возвращается к своей последней порции базламы. Когда Джисон поднимается, чтобы начать относить посуду на кухню, Минхо ловит взгляд Чана и коротко кивает в сторону двери, ведущей в гостиную. Чан идёт следом. — Почему я чувствую себя школьником, которого оставили после уроков? — выпаливает он, едва они оказываются вне столовой. Минхо несколько секунд просто смотрит на него. А потом вдруг разражается таким ярким, искренним смехом, что Чан невольно улыбается тоже. — Вообще-то… ты не так уж далёк от истины, — загадочно отвечает Минхо. Чан вопросительно склоняет голову. — О? Минхо утвердительно мычит. — Это насчёт Джисона, — говорит он. — И его наказаний. — Наказаний?! — Чан широко распахивает глаза. — Ох, Чанни, — тянет Минхо с совершенно хищной улыбкой. — Ты же не думал, что я позволю ему выйти сухим из воды только потому, что у нас был клиент? Чан моргает. — За что именно?.. Минхо поднимает бровь. — Ты правда не помнишь? Вы двое. В студии. Без моего ведома? Чан тут же сглатывает — почему-то с таким чувством, будто наказывают сейчас именно его. — Но… ты же уже наказал его, — растерянно бормочет он. Минхо замирает. — Нет… — говорит он, искренне озадаченный. — Нет, не думаю, что… А потом его лицо внезапно озаряет понимание. — Ох. И это короткое «ох» почему-то ощущается для Чана опаснее всего. — Ох, Чанни-хён… Минхо опускает взгляд в пол, тихо, почти зловеще посмеиваясь, а затем снова смотрит ему прямо в глаза. — Ты ведь не подумал, что один день отказа — это для меня считается наказанием? Чан неловко переступает с ноги на ногу. Потому что. Ну. Именно так он и подумал. — Тогда… какое настоящее? — осторожно спрашивает он. Минхо улыбается. И эта улыбка обещает неприятности. — Ну, — медленно начинает он, — наказание будет двойным. Чан внимательно слушает. — Во-первых, я хочу, чтобы Джисон лично объяснил тебе, почему это правило вообще существует. Чтобы ты действительно понял, за что именно мы его наказываем. Чан облегчённо кивает. Это… на удивление разумно. Намного разумнее, чем то, что он уже успел себе вообразить. Но затем Минхо продолжает: — А потом… если ты не против… мы свяжем нашего Джисони, и мы с тобой немного повеселимся, пока он будет смотреть. Мир на секунду будто замирает. Жар мгновенно пробегает по коже Чана. Перед глазами вспыхивает слишком яркая, слишком подробная картинка. Он медленно вдыхает. — Я согласен, — отвечает он раньше, чем успевает хоть немного усомниться. — Великолепно, — с довольством говорит Минхо. И просто разворачивается обратно, будто только что не перевернул Чану весь внутренний мир. Оставшуюся уборку Чан проводит в состоянии абсолютного ментального хаоса. Он честно пытается сосредоточиться на тарелках. Правда пытается. Но это невозможно. Потому что Минхо — из всех них — остаётся для него самой большой загадкой. Тем, с кем у него было меньше всего по-настоящему близких моментов. И, возможно, именно поэтому он так безнадёжно его интригует. Минхо красив — в каком-то почти нереальном, статуарном смысле. Словно идеальная скульптура. Но куда опаснее другое: Его характер. Это убийственное сочетание невозмутимой уверенности, сахарной мягкости… и яда. — Ты в порядке? — между делом спрашивает Джисон, заметив, что чистые тарелки уже начинают скапливаться, потому что Чан подозрительно долго полирует одну и ту же. Чан опускает взгляд. И правда. Одна тарелка. Снова. Он поднимает голову. Смотрит на Джисона. А затем — через его плечо — замечает Минхо. С этой его лукавой, слишком понимающей улыбкой. — Да, всё нормально, — быстро отвечает Чан, стараясь звучать убедительно. Джисон, пусть и явно не до конца поверив, всё же отпускает тему, и они возвращаются к уборке в почти уютной тишине, пока Минхо рядом раскладывает остатки еды по контейнерам. Когда последняя тарелка вымыта, вытерта и убрана на место, Чан и Джисон практически синхронно поворачиваются к Минхо. Оба — совершенно инстинктивно — ждут дальнейших указаний именно от него. — Молодцы, мальчики, — говорит Минхо, аккуратно складывая последнее кухонное полотенце на столешнице. А затем полностью разворачивается к ним. Его взгляд скользит по Джисону сверху вниз. — Джисон. Какой сегодня день? Джисон моргает. — Понедельник. — А на прошлой неделе мы работали, верно? Джисон медленно кивает. И Чан буквально видит, как по его лицу пробегает тень обречённости. — И что это значит? Джисон сглатывает. На мгновение косится на Чана. Щёлк. Минхо резко щёлкает пальцами, и Джисон тут же возвращает взгляд обратно. — Наказания, — едва слышно шепчет он. Минхо удовлетворённо кивает. И Джисон тут же опускается на колени — прямо посреди кухни, без колебаний, взгляд поднят исключительно на Минхо. У Чана внутри что-то ощутимо переворачивается. — Какие правила ты нарушил? Джисон прикусывает губу, перебирая в памяти. — Я… кончил до разрешения Хённима. Один раз забыл заполнить дневник тревожности. И дважды — мой… мой кинк-дневник, — он краснеет, коротко стреляя взглядом в Чана. — И… я поцеловал Чан-хёна без разрешения Хённима. Минхо медленно приподнимает бровь. — Поцеловал? Джисон снова сглатывает. — И… хотел… собирался зайти дальше. До того, как Хённим поймал меня. Он инстинктивно опускает взгляд, но тут же заставляет себя снова посмотреть вверх. — Верно, — тихо отвечает Минхо. А потом просто молчит. Смотрит. Этого одного взгляда достаточно, чтобы Джисон заёрзал. Чан замечает даже больше, чем, возможно, стоило бы. — Кинк-дневник? — не выдерживает он. Слишком любопытно. — Расскажи ему, — спокойно велит Минхо, коротко кивая Джисону, не сводя с него глаз. Джисон послушно разворачивается чуть ближе к Чану, оставаясь в своей идеально ровной позе на коленях. — Я должен… — он облизывает губы; пальцы нервно дёргаются вдоль бёдер. — После каждого сеанса я заполняю дневник. Пишу, что мне понравилось, что нет… и почему. Чан моргает. — Почему? Не потому, что не понимает. Просто… наблюдать за тем, как Джисон ёрзает и краснеет, оказывается опасно увлекательно. — Чтобы Хённим знал, что мне нравится… потому что я… я не всегда умею сам это сказать. И… не всегда хорошо понимаю свои пределы в процессе. Последние слова звучат совсем тихо. Почти виновато. И именно в этот момент Чан неожиданно осознаёт нечто куда более глубокое, чем просто странный набор правил. Это не про контроль ради контроля. Это структура. Защита. Тщательно выстроенная система, в которой правила, дневники и даже наказания складываются в почти невидимую, но прочную сеть безопасности вокруг Джисона — сеть, удерживающую его именно там, где Минхо может о нём позаботиться. — Это хорошая идея, — замечает Чан, одобрительно глядя на Минхо. Минхо кивает. — Мы ведь долго работали над нашим сводом правил, правда? Он смотрит вниз на Джисона с лёгкой улыбкой, и тот сразу кивает. — Да, Хённим, — тихо отвечает он. — Это очень помогает мне. — Я рад это слышать, Джисони, — мягко говорит Минхо. — Тогда твои наказания будут следующими: как обычно, на этой неделе мы найдём время для твоего наказания тростью за оргазм без моего разрешения. Чан моргает. Тростью? И, честно говоря… он сам не понимает, почему удивлён. Учитывая, что у Минхо и Джисона буквально полноценные BDSM-отношения, удивляться строгости вроде бы поздновато. И всё же. Видимо, выражение его лица оказывается достаточно красноречивым, потому что Минхо делает паузу. — Из всех видов impact play трость — единственное, что Джисону сначала нравится, но перестаёт нравиться по мере того, сколько ударов он получает, — объясняет Минхо с лёгкой усмешкой. — Так что одна случайная «ошибка» ещё может сойти ему с рук. Но дальше это уже становится настоящим наказанием. И снова Чан ловит себя на искреннем восхищении. Не жестокостью. Продуманностью. Это не бездумная строгость — это точный расчёт, где даже наказание выстроено вокруг понимания самого Джисона. Чан и раньше не считал домов грубыми или примитивными — достаточно было посмотреть на тщательно выстроенные сцены Саны. Но у Минхо всё ощущается иначе. Мягче. Интимнее. Как будто даже дисциплина здесь — форма заботы. — За то, что ты забыл дневник тревожности, — продолжает Минхо, — тебя ждёт часовой пилатес с Чанбином. Джисон моментально обмякает. Из него вырывается такой тяжёлый выдох, что он почти смахивает на стон отчаяния. Почти. — И это будет не лёгкая тренировка, — спокойно добавляет Минхо. — Но после неё ты почувствуешь себя лучше, не так ли? — Да, Хённим… — убито отвечает Джисон. Чан едва сдерживает улыбку. — А теперь самое важное, — говорит Минхо, скрещивая руки на груди. — За то, что ты не заполнил кинк-дневник и не попросил разрешения, наказание будет общим. Джисон видимо напрягается. — Я хочу, чтобы ты начал с объяснения Чан-хёну. Максимально подробно. Почему именно ты обязан спрашивать у меня разрешение прежде, чем вступать в любой сексуальный контакт с кем-то ещё. Джисон моргает. — Чан-хёну?.. Перспектива явно кажется ему куда более пугающей, чем пилатес. — Да, — просто отвечает Минхо. — Он будет частью нашей жизни. А значит, должен понимать причины наших правил. После короткой паузы Джисон кивает. — Хорошо, Хённим. Минхо удовлетворённо кивает в ответ. — Тогда пойдёмте в гостиную. У тебя уже наверняка болят колени, а Чан, я уверен, тоже не откажется присесть. — Да, Хённим. Спасибо, Хённим. И даже сейчас Джисон не встаёт первым. Он ждёт, пока Минхо двинется с места. Чан идёт за ними следом, не упуская ни одной детали. В гостиной Минхо сначала устраивает Джисона — подложив под его колени подушку на полу. Так естественно. Так привычно. Словно это не наказание, а отточенный ритуал. Затем Минхо проводит ладонью по его волосам и целует в макушку. И вот это почему-то цепляет Чана сильнее всего. Не власть. Не контроль. А эта тихая, почти домашняя нежность. После этого Минхо выпрямляется и жестом приглашает Чана сесть на диван. Чан устраивается. Минхо опускается рядом — расслабленно, вытянув ноги, скрестив руки. Полный контроль. Полное спокойствие. Он кивает Джисону. — Ну, начинай, — говорит он, и Джисон кивает. — Правило такое, — осторожно говорит он, — всякий раз, когда я собираюсь заняться сексом или любым другим интимным контактом, я должен подойти к Минхо-хённиму и сказать ему, что я хочу сделать и с кем я хочу это сделать. Он моргает, глядя на Чана, и через мгновение Чан кивает. — Хорошо, — говорит он. — Если я объясню достаточно подробно и буду достаточно ясно и связно говорить, хённим никогда не скажет мне «нет», — говорит Джисон, и брови Чана взлетают вверх. — О? — спрашивает он удивленно. Он предполагал, что решение о том, разрешить Джисону или отказать, всегда остается на усмотрение Минхо. — Да, — говорит Джисон, кивая. — Минхо-хённим не хочет мешать мне делать то, что я действительно хочу; это правило существует для того, чтобы помешать мне делать то, чего я не хочу. Чан моргает. — Почему? — спрашивает он, бросая взгляд на Минхо, который наблюдает за Джисоном с лёгкой улыбкой на губах. — Эм... — говорит Джисон, впервые с начала объяснения слегка запинаясь. — Дело... дело в том, что я просто... меня затягивает, — признаётся он неохотно, снова краснея. — И... и я очень легко погружаюсь в сабспейс, так что... например, раньше, когда я ходил в клубы... — Дорогой, — мягко вставляет Минхо, — тебе не обязательно рассказывать ему обо всём этом, если ты не хочешь. Извини, если я заставил тебя думать, что ты обязан. — Нет, хённим, — быстро говорит Джисон, качая головой. — Я... я хочу. Я хочу, чтобы он знал. Он поднимает взгляд на Минхо, который кивает. — Хорошо, тогда, любимый, — говорит он, — но помни, что нужно остановиться, если тебе станет плохо. — Хорошо, хённим, — говорит Джисон, затем снова смотрит на Чана. — Раньше, — говорит он, — когда я выступал в клубах и тому подобное, — доминанты со мной разговаривали, общались или что-то в этом роде, и я — я уже начинал срываться уже от этого. А потом, когда — когда они хотели, э-э, потусоваться или что-то в этом роде, я просто говорил «да». На всё. У Чана сжимается желудок. Мысль о том, что молодой, уязвимый Джисон идёт развлекаться и в итоге делает то, чего не хочет, ощущается как осколок стекла посреди груди Чана. — Это было не специально! — быстро уточняет Джисон. — Я всегда им отвечал «да», очень четко. Они никак не могли знать, что мне это на самом деле не нравилось. И, честно говоря, долгое время даже я сам не знал, что мне это не нравится. Мне так нравилось находиться в сабспэйсе, что я как бы замалчивал подробности того, что там происходило. Джисон сглатывает, опуская взгляд на колени. Чан молчит, ожидая, что Джисон снова заговорит. — Полагаю, я просто думал, что быть сабмиссивом — это именно об этом, — наконец говорит он тихим, полным сожаления голосом. — Как Чонин, — бормочет Чан, даже не желая произносить это вслух. Джисон моргает. — Да, — говорит он. — Как Чонин. И… — он усмехается. — И точно так же, как Минхо-хённим научил Чонина быть сабмиссивом, делая при этом всё, что он хочет, и только то, что он хочет, Хённим научил и меня. Он потрясающий, — говорит Джисон, глядя на Минхо с почти благоговейным обожанием. — Это потрясающе, — соглашается Чан, кивая. — Это самый минимум, — слегка резко говорит Минхо. — Называть себя Доминантом — это не то, к чему следует относиться легкомысленно. Прежде всего, Доминирование — это, или должно быть, обязательство делать своих сабмиссивов счастливыми, здоровыми и в безопасности. — Значит, на самом деле он мой раб, — иронизирует Джисон, а Минхо цокает языком. — Тише, ты, — говорит он не без нежности. — Теперь объясни, как это правило обеспечивает твою безопасность. — Ах, да, — говорит Джисон. — Да, хённим. Эм, в общем, когда Минхо-хённим узнал, что я ввязываюсь в эти ситуации — что, знаешь, было очевидно, потому что, э-э, при первой встрече я сказал ему, что он может делать со мной все, что захочет, и что у меня нет жестких ограничений, — говорит он торопливо, стыдясь воспоминания. — Но в любом случае, — продолжает Джисон, покраснев, — когда он узнал, он спросил, не хочу ли я стать его сабмиссивом на постоянной основе. — Что было неправильно с моей стороны, — вмешивается Минхо, качая головой. — Мне не следовало спрашивать так рано, и особенно, когда он был… ну, в таком состоянии. Но, видимо, я думал, что смогу его исправить, — говорит он с кривой усмешкой, — или что мне это нужно. — И ты это сделал, — говорит Джисон, улыбаясь, а Минхо хмурится. — Тебе никогда не нужно было в себе ничего исправлять, любовь моя, — говорит он. — Ты же знаешь это, правда? Джисон спокойно кивает. — Конечно, хённим. Но ты помог мне стать самым счастливым и здоровым. Я бы ни за что на свете не изменил того, как это произошло. Взгляд Минхо смягчается. Он без ума от него — возможно, даже больше, чем Джисон. Чан улыбается. — Продолжай, — подталкивает Минхо. — Ты говорил… — Первое правило, которое Хённим мне дал, заключалось в том, что я не буду проводить сессии ни с кем другим, — говорит Джисон. Кажется, Минхо собирается что-то сказать, но Джисон перебивает его, не дав ему высказаться. — Звучит резко, — говорит он, — и Минхо-хённим любит себя корить за то, что „пытается контролировать всю мою жизнь“ или что-то в этом роде, но, если честно, это был единственный способ перестать попадать в такие ситуации. — Не знаю, — говорит Минхо, снова хмурясь. — С тех пор я придумал несколько более эффективных способов. — Пожалуйста, Хённим, — говорит Джисон, — похвали себя. Ты спас меня от новых травм, и точка. Минхо вздыхает, но кивает. — Ты поступил правильно, — добавляет Чан, и на губах Минхо появляется едва заметная улыбка. — Ну, в общем, — говорит Джисон, не отрывая глаз от Минхо, — очевидно, что я собирался заниматься сексом не только с Минхо-хённимом, — говорит он с улыбкой и лёгким пожиманием плечами, — поэтому Минхо придумал это правило. — Чтобы убедиться, что ты не собираешься делать ничего без здравого, осознанного согласия, — понимает Чан, кивая в знак понимания. — Именно, — усмехается Джисон. — Мы выдаём это за мою просьбу о разрешении, но на самом деле это просто способ хённима позаботиться обо мне, позволяя мне делать то, что я хочу. Они смотрят друг на друга влюблёнными взглядами, которые Чан ожидал бы увидеть у молодожёнов. Чан хочет повесить их фотографии на стену. — Это… очень мило, — говорит он, и Джисон смотрит на него, не меняя выражения лица. — Минхо-хённим такой милый, — просто говорит он, и Чан не может возразить. — Хорошо, — внезапно говорит Минхо, хлопая себя по бёдрам. — Теперь настало время для следующей части твоего наказания. — Беру свои слова обратно, — бормочет Джисон, выглядя как олень, застигнутый светом фар, и Чан фыркает от смеха. — Для этой части, — говорит Минхо, — мы поднимемся наверх. Ползи, — приказывает он, и Джисон сглатывает, наблюдая, как Минхо разворачивается и направляется в коридор, прежде чем сделать, как ему велено, его щёки краснеют от стыда. Чан смотрит ему вслед — хотя такая покорность ему лично не очень-то по душе, он получает огромное удовольствие от того, как Джисон беспрекословно выполняет каждый приказ Минхо, в своём непоколебимом доверии к тому, что Минхо знает, что для него лучше. На построение такого доверия уходят годы — может быть, однажды у Чана будет что-то подобное с ними. Через секунду он следует за ними в коридор, проходя мимо Джисона и идя в ногу с Минхо по широкой лестнице. Он знает, что ему не кажется, как Джисон давится воздухом, ползя за ними, словно собака. — Он такой милый, правда? — говорит Чан, чувствуя, что физически не может сдержать похвалу, и Минхо тихонько хмыкает. — Да, — говорит он с сомнением, — пока не перестанет быть таким. Тогда он становится настоящей угрозой. Чан тихо смеется. — Могу себе представить, — говорит он. Они добираются до лестничной площадки, и Джисон, карабкаясь, встаёт следом. Чан немного жалеет его, но, в глубине души, он знает, что Джисон наслаждается моментом, так что жалеть его нет причин. Без слов Минхо ведёт их в свою с Джисоном спальню, холодно наблюдая, как Джисон забирается внутрь. — Садитесь, — говорит он, поворачиваясь к Чану с тёплой улыбкой — контраст поразительный. Чан делает, как ему сказано, устраиваясь у изголовья. В то же время Джисон собирается забраться на матрас, положив руки на край, и Минхо неодобрительно стонет. — Что ты делаешь? — злобно спрашивает он, и Джисон замирает. — Спускайся. На колени, на пол. Кровать для меня и нашего гостя. Джисон отшатывается, садится на корточки и ошеломлённо смотрит на Минхо. — Да, Хённим, — говорит он, качая головой, словно пытаясь прояснить мысли. — Прости, Хённим. — Прости, кто? — спрашивает Минхо, и Джисон на мгновение моргает, растерянно, а затем резко вздыхает. — Прости, Чан-хённим, — шепчет он, и штаны Чана становятся теснее. Хённим. К этому можно было бы привыкнуть. В глубине души вспыхивает искорка любопытства. — Эй, Минхо, — говорит он совершенно непринужденно, как будто они просто сидят в своей комнате. Минхо издает тихий ответный звук из другого конца комнаты, где он роется в комоде. — Когда он должен называть тебя Хённимом, а когда просто Хён? — Ну, — говорит Минхо, доставая из ящика толстый свёрток мягкой хлопковой верёвки, — обычно, когда мы проводим сессию, это Хённим, а в остальное время — Хён, но поскольку границы не так чётко определены, чаще всего, когда у него что-то не получается, он называет меня Хённим. Минхо зловеще ухмыляется, и Чан вздрагивает. — О, — говорит он. Хотя Чан в этой сессии не ведет — или, по крайней мере, не явно, — в доминантном образе Минхо есть что-то такое, что всегда выводит его из равновесия. Минхо подносит верёвку к Джисону, приседая перед ним. Он обхватывает подбородок Джисона пальцами, осматривая его лицо в тусклом свете. Джисон податлив, позволяя Минхо двигать его туда-сюда. — Как думаешь, какое наказание тебя ждёт? — спрашивает Минхо, с силой впиваясь большим пальцем в подбородок Джисона. — Э-э, — говорит Джисон, переводя взгляд с веревки на кровать, затем обратно на лицо Минхо. — Хённим собирается меня связать? — спрашивает он с надеждой, и Минхо мрачно усмехается. — Да, — отвечает он, — но что потом? Джисон моргает. — Не знаю, — говорит он. — Что бы ни захотел сделать со мной хённим. — С тобой? — недоверчиво спрашивает Минхо, в его голосе слышится насмешка. — Нет, малыш, — говорит он приторно-сладким и ужасно снисходительным тоном. — Зачем тебе что-то от меня? Ты и так прекрасно справляешься без моего участия, не так ли? Нет, я тебя не трону. — О-о, — издаёт Джисон тихий всхлип. По резкому тону Минхо, его резким словам и жёсткой хватке Чан понимает, что Джисон быстро погружается в сабспэйс. — Я буду играть с Чан-хёном, — легкомысленно говорит Минхо. — Мы же повеселимся, правда? — Он поднимает взгляд на Чана, и тот кивает. Минхо улыбается. — Но не волнуйся, — говорит он, — хённим поможет тебе оставаться на своём месте. Он поднимает моток веревки, развязывает его и позволяет витку свободно обмотаться вокруг его руки. — Руки за спину, — говорит он, и Джисон быстро подчиняется. Не говоря ни слова, Минхо начинает завязывать аккуратные, простые наручники на запястьях Джисона, продвигаясь вверх по предплечьям, аккуратными короткими рядами веревки, доходящими до локтей. Время от времени он останавливается, чтобы проверить натяжение и задать Джисону несколько вопросов о том, как он себя чувствует. Через несколько минут веревка заканчивается, и Минхо аккуратно завязывает ее, заправляя один из свободных концов в руку Джисона. — Держи его крепко, — говорит Минхо. — Если потянешь, все развяжется. Чан на мгновение задумывается над этим небольшим, продуманным действием — для человека с тревожным расстройством, как у Джисона, должно быть очень полезно получить быстрый выход из ситуации. — Хорошо, — говорит Минхо, выпрямляясь. — С этим разобрались. Чан поднимает брови. — Знаешь, — говорит он, — когда ты достал веревку, я действительно думал, что ты сделаешь что-нибудь… посложнее. — О нет, — говорит Минхо, качая головой. — Нет… Ему бы это слишком понравилось. Джисон вздыхает, и Минхо с Чаном обмениваются многозначительными взглядами. — Итак, — говорит Минхо, — нам нужно обсудить несколько вещей, прежде чем мы начнем. — Да, — говорит Чан, кивая. Это он точно знает. — Стоп-слова, — объявляет Минхо. — Ты знаешь систему светофора? — Да, — говорит Чан. — Это то, что Сана обычно использует с новыми или краткосрочными клиентами. — Объясни мне, — говорит Минхо. — Зеленый — продолжай, желтый — пауза, красный — остановись, — говорит Чан, и Минхо кивает. — Отлично, — говорит он, и Чан слегка краснеет. — Полагаю, нам не нужно обсуждать какие-либо жесткие границы, поскольку я не планировал заниматься никакими извращениями, но есть ли что-нибудь конкретное, что ты хотел бы мне сказать? Что-то, чего ты не хочешь делать сегодня? Что-то, чего ты хочешь? Чану не приходится долго думать. — Можно я тебя трахну? — выпаливает он, и Джисон издает жалкий тихий звук из другого конца комнаты. Минхо опускает взгляд, тихо фыркая и смеясь. — Забавно, что ты спрашиваешь, — говорит он, — потому что это любимое занятие Джисона. Думаю, ему было бы довольно… поучительно увидеть, что получают парни, когда ведут себя хорошо. Взгляд Чана метнулся к Джисону. Он всё ещё стоял на коленях, руки были связаны за спиной, но щёки покраснели, глаза стали немного мутнее, а рот слегка приоткрыт. Он смотрел на них обоих, жадно переводя взгляд с одного на другого. Минхо опустился на край кровати и, ползя на четвереньках, приблизился к Чану. Это совсем не похоже на щенячье ползание Джисона — Минхо двигался как пантера, грациозно расхаживая по матрасу, пока не оказался прямо рядом с Чаном. — Можно тебя поцеловать? — спросил он, и Чан заговорил, даже не приняв сознательного решения. — Конечно, — выдохнул он, и Минхо тихонько усмехнулся, схватил Чана за воротник и прижал их губы друг к другу. Это удивительно целомудренный поцелуй, лишь нежное прикосновение губ к губам, едва заметное движение языка и зубов. Почему-то это только ещё больше возбуждает Чана. Возможно, дело в том, что он так давно этого ждал от Минхо, ждал Минхо, хотел позволить Минхо завладеть им. Минуту спустя Минхо забирается к Чану на колени, садится ему на бёдра, не прерывая поцелуя, и поднимает руки, чтобы расстегнуть свою рубашку. Он на мгновение отстраняется, чтобы снять рубашку, шелковистая ткань которой свисает с края кровати, затем хватает Чана за запястья, кладёт руки на тело Минхо и снова соединяется с его губами. Под пальцами Чана Минхо — худощавое телосложение, от широких плеч до тонкой талии. Его руки зарываются в волосы Чана, фиксируя его именно там, где этого хочет Минхо. С каждым прикосновением рук Чана к его коже Минхо тихонько мурлычет, греховно покачивая бедрами у него на коленях. Когда пальцы Чана находят его соски, Минхо ахает, и Чан слышит в ответ тихий стон Джисона. Он моргает, открывая глаза, позволяя Минхо целовать его, поднимаясь по челюсти, чтобы посмотреть на Джисона. Джисон уже выглядит ужасно. Его колени раздвинуты еще шире по ковру, член непристойно выпирает из спортивных штанов, а нижняя губа прикушена докрасна. Когда Чан встречается с ним взглядом, его глаза расширяются. — Пожалуйста, — шепчет он, как раз в тот момент, когда Минхо кусает Чана за мочку уха. — Черт, пожалуйста, я… — Тише, — твердо говорит Минхо, и Джисон опускается, закрывая рот. Однако его взгляд не отрывается от них двоих, и между жадным взглядом Джисона и телом Минхо сверху Чан чувствует, как его возбуждение нарастает. — Притронься ко мне, — говорит он, просто чтобы проверить, послушает ли Минхо, и тот слушается. — Разденься, — отвечает он и сползает с колен Чана, чтобы снять свою одежду. Когда они снова оказываются вместе, это голая кожа к голой коже, и Чан не может сдержать вздох, когда Минхо садится ему на колени, его упругие ягодицы оказываются на бедрах Чана, а член почти касается члена парня напротив. — Можешь передать мне смазку? — спрашивает Минхо, затем облизывает ладонь и берет член Чана. Чан запрокидывает голову назад, резко всхлипывая сквозь зубы. Минхо умело работает с ним, с нужной скоростью и интенсивностью, чтобы разогреть его, не перегружая, с резким поворотом головки, от которого у Чана загораются искры. — Чан, — говорит Минхо слегка раздраженно, и глаза Чана приоткрываются. Он смотрит на Минхо, ошеломленный. — Смазка? — спрашивает Минхо, и Чан тихонько угукает. — Извини, — бормочет он, глядя на тумбочку, где, к счастью, смазка находится под рукой. — Приятно, — говорит Чан в качестве оправдания, хватая флакон с дозатором и передавая его Минхо. — Наверное, да, — говорит Минхо, слегка сжимая флакон, и Чан стонет, борясь с желанием закрыть глаза от удовольствия. Несправедливо, что они хотят закрыться, когда Минхо рядом, словно воплощение эротической мечты. Без лишних слов, Минхо выдавливает немного смазки на пальцы свободной руки, затем тянется назад и, услышав беспомощный стон Джисона, засовывает палец внутрь. Чан поднимает взгляд на лицо Минхо, слегка удивленный тем, как быстро и легко тот это делает. Минхо приподнимает бровь. — Что? — спрашивает он, проводя языком по острым краям зубов. — Я делаю это часто. Чан чуть не взрывается на месте, беспомощный перед натиском мысленных образов Джисона, трахающего Минхо разными способами — Минхо, говорящий Джисону, как это делать, используя его как игрушку для собственного удовольствия. — К тому же, — тихо говорит Минхо, — я подготовился в душе сегодня утром. Я мечтал о том, как ты меня трахаешь, — небрежно добавляет он, и Чан хнычет. — Ты такой сексуальный, — тупо говорит он, за неимением более разумной мысли в своей голове. Минхо усмехается, его смех насыщенный и мрачный, и он особенно злобно дрочит член Чана. — Ты сможешь сдержаться, пока я буду трахать себя твоим членом? — Он небрежно спрашивает, и Чан стонет. — Черт, — хнычет он, — не если ты будешь так говорить, а так я постараюсь. Минхо снова смеется. — Все в порядке, — говорит он. — Просто расслабься и позволь мне доставить тебе удовольствие. Но предупреждаю, — шепчет он, наклоняясь к уху Чана, — я не собираюсь останавливаться, пока не кончу. На этот раз Чан и Джисон стонут одновременно. — Хённим, — говорит Джисон дрожащим голосом, — пожалуйста, если он… ты же знаешь, как хорошо я могу тебя трахнуть, Хённим. Джисон слегка приподнялся на коленях, словно пытаясь приблизиться к ним, не отходя от того места, где его поставил Минхо. Его бедра дрожат. — И что? — скучающим тоном говорит Минхо. — Так… — Джисон облизывает губы, делает прерывистый вздох. — Если Чан-хённим кончит раньше тебя, я могу… я могу трахнуть тебя после? — Это звучит как вопрос, и Минхо чуть ли не смеется Джисону в лицо. — Я уже говорил тебе, — говорит он, и Чан вздрагивает от его властного тона, — тебе не нужен я для секса. Ты знал правила — если ты так сильно хотел переспать со мной, тебе следовало сделать так, как тебе сказали, как это делает Чанни-хён. У Чана от удивления отвисает челюсть — Минхо выглядит над ним как бог, и это сводит его с ума. — Возьми себя в руки, — выплевывает Минхо, и Джисон жалобно всхлипывает. — Ты мог бы позволить ему… — бормочет Чан шепотом, и Минхо неодобрительно цокает языком. — Он сам решил нарушить правила, — коротко говорит он. — Кто-то должен привлечь его к ответственности. Чан кивает, испуганный. — Хорошо, я готов, — говорит Минхо, и глаза Чана расширяются. — У-уже? — спрашивает он. — Я же говорил, что делаю это часто, правда? — говорит Минхо с лукавой улыбкой, вытаскивая пальцы и используя излишки смазки, чтобы смазать член Чана. Чан дрожит от горячего, влажного скольжения. Он не знает, как переживет, когда Минхо будет на его члене. — Пожалуйста, — внезапно взмолился Джисон, громче, чем раньше, сильно дергая за путы. — Это несправедливо, хённим, пожалуйста. — Это несправедливо, Джисони, — рассеянно бормочет Минхо, вытирая пальцы салфеткой, опираясь руками на плечи Чана и принимая нужную позу. Готовый использовать Чана, трахнуть себя на его члене. Чан чувствует почти головокружение от желания и предвкушения. — Пожалуйста, — снова стонет Джисон. — Я… я хотел, чтобы наш первый раз в качестве парней был… чтобы мы были вместе. Внезапно кровь Чана застыла в жилах. — Красный, — прошептал он. В тот же миг, как Минхо отпустил его, его руки тут же исчезли, а уже через секунду Минхо мягко соскользнул с его колен и опустился рядом, встав перед ним на колени. — Что случилось? — спросил он, голос вернулся к своему обычному, хотя и слегка обеспокоенному тону. Чан замер, внезапно потеряв дар речи. — Прости, — наконец выдавил он, и Минхо тут же покачал головой. — Нет, дорогой, — сказал он, — не за что извиняться. Хочешь рассказать нам, что пошло не так? Чан снова не мог подобрать слов. — Просто… — начал он, а затем замолчал. — Успокойся, любимый, — мягко сказал Минхо. — Джисон, иди сюда. Спустя несколько секунд к ним присоединяется Джисон, а затем Минхо помогает ему развязать веревку на руках, массируя следы, которые она оставляет на коже. — Эм, — наконец говорит Чан, и они оба смотрят на него. — Простите… — Не надо… — Нет, я извиняюсь за то, что испортил вам сессию, — настаивает Чан, — потому что ты даже не… ну, понимаешь, не задел меня чем-то, я просто…— Он делает паузу, покусывая губу. —То, что сказал Джисон, — бормочет он, — что это будет наш… наш первый раз вместе… как пары… я не знал. Проходит пауза. — Ах, — говорит Джисон, и когда Чан поднимает на него взгляд, он выглядит настолько невыносимо нежным, что это сбивает с толку. — Ты хотел, чтобы это было особенным? Чан неохотно кивает. — Хён, — говорит Минхо, выглядя потрясённым. — Это так мило. Чан не знает, что делать, всё ещё чувствует себя неуверенно, поэтому зарывается лицом в ладони. Джисон тут же отдёргивает его руку, осыпая лицо нежными поцелуями, а затем Минхо обнимает Чана за талию, крепко прижимая его к себе, и вскоре Чан начинает хихикать вместе с ними. — Ты такой очаровательный, — говорит Джисон, прижимаясь носом к щеке Чана. — Это ты так говоришь, — подшучивает Чан, щипая пухлую щёчку Джисона, и тот сияет. — Ну, слушай, — говорит Минхо, — я рад, что ничего серьёзного не случилось, но раз уж мы здесь… ты уверен, что тебя ничего больше не беспокоило? — Мы не будем против, — добавляет Джисон, и Чан тут же качает головой. — Я на сто процентов уверен, — говорит он. — На самом деле, я отлично проводил время… Он замолкает, отчасти надеясь подтолкнуть их к продолжению разговора, не говоря об этом вслух, но они не клюют на приманку. — Рад, что тебе понравилось, — радостно говорит Джисон. Чан внутренне вздыхает. — Тебе ещё что-нибудь нужно, любимый? — спрашивает Минхо с платонической заботой. — Я хочу… — Чан замолкает, щёки краснеют от смущения. После всего, что только что произошло, это кажется нелепым. — Что именно? — спрашивает Джисон, широко раскрыв глаза. — Что бы это ни было, мы это сделаем. — Чего бы я не захотел? — невольно подшучивает Чан, многозначительно поднимая бровь, и на лицах обоих появляется понимание. — Ох, — выдыхает Джисон, его рука на шее Чана вдруг начинает поглаживать чуть сильнее, а большой палец скользит по чувствительной коже у ключицы. — Ах, ты хочешь…? — настороженно спрашивает Минхо. — Ты уверен? Ты только что сказал стоп-слово… — Да, я уверен, — говорит Чан с непоколебимой уверенностью. — Давай не будем забывать, что я поставил стоп-слово, потому что я слишком сильно вас люблю, — шутит он, и они нежно смеются. — Ну, хорошо, тогда, — говорит Минхо, — что ты хотел сделать? Чану нужно лишь немного подумать. — Я хочу заняться с тобой сексом, — говорит он, — а потом я хочу, чтобы ты позволил Джисону заняться с тобой сексом. Минхо на секунду прищуривается, прежде чем изобразить раздраженный вздох. — Хорошо, — говорит он, драматично закатывая глаза, но при этом улыбается. — Черт возьми, — говорит Джисон, сияя от счастья. — Тебе бы почаще поучаствовать в моих наказаниях, хён. — Даже не думай об этом, — говорит Минхо, но тут Джисон наклоняется и быстро целует Минхо в губы, и Минхо не может сдержать улыбку. — Точно, — говорит Минхо, сверкая глазами. — На чём мы остановились? Они продолжают с того места, где остановились, Минхо сидит на коленях у Чана. Джисон любезно добавляет новую порцию смазки — и если его рука задерживается на члене Чана чуть дольше, чем необходимо, никто не жалуется. Затем он встает, наконец, снимая всю одежду. — Ты издаешь такие приятные звуки, — шепчет Минхо, проводя пальцем по линии челюсти Чана, пока тот снова раздвигает ноги, просто чтобы убедиться. — Ты готов? — спрашивает он. Он снова возбужден — все они готовы. Медовый месяц — это сильный наркотик, предполагает Чан. — Я готов, — говорит Чан, разрываясь между взглядом на лицо Минхо и взглядом вниз, туда, где он вот-вот опустится на член Чана. Джисон обнимает Чана за плечо, и это было бы мило, если бы не то, как он целует, лижет и сосет нежную кожу шеи Чана. Джисон прерывает свои ласки, чтобы наблюдать, прислонившись щекой к плечу Чана, как Минхо наконец — наконец — прицеливается, позволяя члену Чана проникнуть в его отверстие. Ощущение невероятное, но почему-то наблюдать за Минхо еще невероятнее. Он принимает Чана внутрь себя с долгим, дрожащим вздохом, закрывая глаза. Достигнув основания, он на секунду замирает, прежде чем начать вращать бедрами по кругу, запрокидывая голову назад и широко открывая рот от удовольствия. Он смотрит на Чана, его глаза прикрыты и томны, а затем он улыбается этой самодовольной улыбкой, которая заставляет Чана подумать, что если бы они учились в одной школе, он бы точно влюбился в Минхо. Отбросив случайную мысль, Чан вновь сосредоточил взгляд на Минхо. Тот, откинувшись назад и опираясь рукой на его бедро, начал медленно двигаться, лишь слегка подаваясь навстречу. Джисон отпустил руку Чана и шагнул к Минхо, отчего Чан лишь нахмурился. — Куда ты… о, чёрт… куда ты идёшь? — бормочет Чан, его речь прерывается от того, как перехватывает дыхание каждый раз, когда Минхо снова опускается на его член. Джисон оглядывается через плечо на Чана, в его глазах читается жалость. — При всём уважении, — говорит он, — мне кажется, ещё немного стимуляции, и тебе конец. — Эй! — говорит Чан, притворно обиженно. — Я не настолько… ах! О, чёрт, ммм… чёрт, Минхо, детка, Боже, это так… — Он обрывает фразу, обвиняюще прищурившись. — Ты меня подловил, — признаёт он, и Минхо ярко смеётся. — Извини, — говорит он без зазрения совести. — Ты лёгкая мишень. Чан смеётся, и ему даже не до этого доказывается, что это довольно точная оценка. — А то, как ты двигаешься, — это просто безумие, — говорит он, голова всё ещё кружится от того, как Минхо обхватил его, плавно покачивая бёдрами. Джисон стоял рядом с ними, тихо посмеиваясь, мягко касаясь губами груди Минхо и играя пальцами с другим соском. Свободная рука Минхо поднялась к его затылку, притягивая ближе, и он посмотрел на Джисона сверху вниз — взглядом, полным жгучей страсти. — Черт, как хорошо, — тихо говорит он, и Джисон стонет, его рука скользит вниз между ног. — Не трогай, — приказывает Минхо, отрывая рот Джисона от своей груди рукой, запустив ее в волосы, и рука Джисона снова опускается на матрас, пальцы впиваются в простыни. — Хороший мальчик, — говорит Минхо, поглаживая щеку парня. Через мгновение Минхо наклоняется к Чану, обнимая его за шею, и начинает подпрыгивать на коленях Чана, восхитительно покачивая бедрами с каждым толчком. Чан не может сдержать стоны, удовольствие от Минхо рядом с ним в сочетании с видением того, как он скачет на члене Чана, словно какая-то суккуб, превращает мозг Чана в кашу. — Боже мой, — задыхаясь, восклицает Чан, — ты такой… нх… такой чертовски… сексуальный. — Он такой, правда? — внезапно промурлыкает Джисон прямо у уха Чана, и у Чана перехватывает дыхание. Он кивает, и тот тихонько усмехается. — Тебе нравится? — спрашивает Джисон, и в его голосе слышится отчаяние. Чан рассеянно вспоминает, что Джисон собирается заняться сексом с Минхо, и что ему нельзя прикасаться к себе в это время. Какая сладкая пытка. Руки Чана скользят по широким мускулистым плечам Минхо, никак не находя места для остановки, постоянно меняя положение, когда Минхо делает что-то особенно невероятное — а, судя по всему, это всё, что он делает. — Т-так… ах, так хорошо, — шепчет Чан, приближаясь всё ближе и ближе к оргазму. Пальцы Джисона скользят по его телу, по грудным мышцам, соскам, прессу, по дрожащей чувствительной коже боков. Беспомощно Чан начинает двигаться в влажном жаре тела Минхо, встречая его на полпути. — Не двигайся, — рявкает Минхо, и Чан замирает, хныкая. — Ты сбиваешь меня с ритма, — презрительно жалуется Минхо. Чан смотрит на него, на неземное красивое лицо Минхо, лишь смутно замечая, как тот кусает губу, как он встречается с затуманенным взглядом Чана. Что-то в Минхо каждый раз сбивает Чана с толку — это сочетание смертоносной красоты и жесткой, но дисциплинированной любви. — Вот это уже лучше, — выдыхает Минхо, греховно двигаясь на члене Чана, позволяя ему проникать внутрь именно туда, куда он хочет. Чан беспомощен под ним, под ними обоими, его оргазм сжимается внутри его живота. — Я близок, — выдыхает он, а затем стонет, когда Минхо злобно сжимает его. Беспомощные тихие стоны Чана, кажется, забавляют Минхо, и он усмехается своим мрачным, злобным смехом, который только разжигает в Чане страсть. — Черт, Минхо, пожалуйста… Когда Чан кончает, это не столько нежный катарсис, сколько взрыв, похожий на падение с обрыва, сильный удар адреналина в сочетании с почти нереальным удовольствием, от которого Чан прижимается к Минхо, беспомощно скуля, пока его ногти царапают спину Минхо. Это своего рода животный экстаз, которого Чан, кажется, никогда раньше не испытывал. — Черт, — шепчет Джисон у уха Чана, и когда тот переводит на него свой затуманенный взгляд, Джисон широко раскрывает глаза и краснеет от возбуждения. — Черт, — говорит он. — Минхо-хён, посмотри на него. Он такой… черт. — Очень красноречиво, — протягивает Минхо, совершенно ничем не затронутый. Он осторожно поднимается с Чана, растягиваясь на кровати, головой к изножью, ноги соблазнительно раздвинуты. Он щелкает пальцами, и Джисон выпрямляется, все его мышцы напрягаются. — Давай, — говорит Минхо, — ты сказал, что хорошенько меня трахнешь, так что давай уже. Джисону не нужно повторять дважды. Он практически бросается на Минхо, выравнивается и быстро входит, шипя от удовольствия, и задает быстрый темп, двигая бедрами все глубже и глубже. — Черт, это… ты… сперма Чан-хёна, — невнятно стонет Джисон, и Минхо смеется, а Чан слегка кружится от осознания того, что Джисон вводит его сперму обратно в Минхо. — Да? — говорит Минхо, задыхаясь от смеха. — Сперма Чан-хёна? Джисон кивает, и Минхо снова смеется. — Так мокро, — шепчет Джисон, и, должно быть, попадает в особенно удачное место, потому что у Минхо перехватывает дыхание, и он издает тихий стон. — Вот так, детка, просто… — Он перекидывает ногу через плечо Джисона, гибко напрягая мышцы, чтобы изменить угол, и затем стонет высоким, сладким звуком. — Прямо там, — выдыхает он, и Джисон кивает, поворачивая голову, чтобы поцеловать внутреннюю сторону колена Минхо, ускоряя темп до невероятной скорости. Чан наблюдает за всем этим, находясь в состоянии эйфории от собственного оргазма, его взгляд скользит от длинных, прекрасных конечностей Минхо к легкой мягкости его живота, к его идеальному члену, к его заднице, к заднице Джисона, к спине Джисона и к его обманчиво широким плечам. — Черт, хённим, — бормочет Джисон, его взгляд скользит по телу Минхо так же, как и взгляд Чана. — Ты такой чертовски хороший, — бормочет он, — всегда такой хороший, ты… ты идеальный, хённим, я люблю тебя, я люблю тебя… — Он стонет, энергично двигая бедрами, даже несмотря на то, что его глаза крепко зажмуриваются от натиска удовольствия. — Я тоже люблю тебя… ммм… дорогой, — говорит Минхо, его самообладание слегка пошатывается. Он тоже покраснел, руки подняты над головой, пальцы цепляются за нижний край простыни, сжимаясь почти до кулака каждый раз, когда Джисон занимает нужную позицию. Чан не может оторвать от них глаз. Заниматься сексом с новым парнем — это одно, но наблюдать, как два твоих новых парня занимаются сексом друг с другом? Это совсем другое. Каждый их трюк, чтобы возбудить друг друга, каждая укоренившаяся привычка, каждый шепот «Я люблю тебя» — всё это словно произведение эротического искусства. — Ты собираешься кончить, Хённим? — цедит Джисон, и Минхо кивает. — Да, малыш, — говорит он, — будь хорошим мальчиком и продолжай трахать хёна, вот так, хорошо? Джисон кивает, кусая губу, и делает в точности, как ему сказано, снова и снова проникая в Минхо. Он весь в поту, его спина покрыта потом, бедра дрожат, но темп ни на секунду не замедляется. — Почти готово, — бормочет Минхо, — почти, милый, почти… совсем чуть-чуть… о, черт… Наблюдать, как Минхо кончает на члене Джисона, — это почти религиозное событие. Его спина выгибается, как у кошки, пальцы ног сжимаются, и он издает высокий, прерывистый стон. Дело в том, что это, кажется, длится вечно, его член подпрыгивает и пускает сперму по всему животу, волны удовольствия непрерывно вырываются из него, и кажется, что прошла целая вечность. — Черт возьми, — выдыхает Чан, когда его голос начинает затихать. — Это было… — Простатический оргазм, — выдыхает Минхо, задыхаясь, пока Джисон медленно и осторожно продолжает его трахать. — Мой длился недолго, — размышляет Чан, хмурясь, а Минхо хихикает. — В силе мышц корпуса танцора есть что-то особенное, — шутит он, и глаза Чана расширяются. — Черт, может, мне тоже стоит начать танцевать, — говорит он, и они оба смеются. Затем Джисон тихонько всхлипывает, и Минхо вдруг вспоминает, что тот еще не кончил — или делает вид, что вдруг вспомнил. Джисон выглядит измученным, волосы прилипли ко лбу от пота, и Чан не может не пожалеть его. В конце концов, он прилагает немало усилий, чтобы Минхо чувствовал себя хорошо. — Ах, детка, — нежно мурлычет Минхо медленным, приторным голосом. — Хочешь кончить? Джисон кивает, и Минхо долго и протяжно мычит. — Ну, ты меня неплохо трахнул, — говорит он, — так что… полагаю… Ты можешь кончить внутрь меня, любимый. — Спасибо, хённим, — выдохнул Джисон, но не ускорил темп, как ожидал Чан, а просто продолжал медленно и глубоко трахать Минхо, зацепив пальцами колени парня и наблюдая, как его член снова и снова погружается в отверстие Минхо. По внезапному порыву Чан опустился на колени, подошёл сзади к Джисону и поцеловал его влажное плечо. Его руки скользнули вниз по бокам парня, нашли его бёдра, обхватили их, направляя его томные толчки. — Давай, Сони, детка, — прошептал Чан, глядя через плечо Джисона, чтобы встретиться взглядом с Минхо, и Джисон вздрогнул. — Разве ты не хочешь кончить? Хочешь наполнить своего хённима? — Да, — выдыхает Джисон, — я близок… Ещё несколько медленных движений бёдрами — и Джисон сорвался с тихим, протяжным стоном, крепче сжимая пальцами мягкие бёдра Минхо, пока тело того едва заметно дрожало от последних отголосков наслаждения. Закончив, он тяжело обмяк над ним, и Чан едва не последовал за ним, в последний момент удержавшись лишь затем, чтобы опуститься рядом более плавно и грациозно. — Тебе понравилось, малыш? — тихо спрашивает Минхо, и Джисон в ответ издаёт невнятный звук. Рука Минхо поднимается к затылку Джисона, нежно почесывая его кожу головы. — Да, наверное, понравилось, — вздыхает он. Они лежат там в тишине некоторое время, просто наслаждаясь послесексуальным блаженством. — Знаешь, я тут подумал, — бормочет Чан, — если бы мы учились в одной школе, я бы точно влюбился в Минхо. — Я тоже, — без колебаний отвечает Джисон. — Я тоже, — говорит Минхо, и наступает момент, после которого все начинают смеяться. Сессия, возможно, прошла не совсем так, как задумывалось изначально, но Чан не променял бы её ни на что другое.