Haebang

Парни приехали в Сеул, чтобы официально познакомиться с Саной примерно через два месяца после начала их отношений. Сначала они пригласили её к себе домой, но она категорически отказалась, «потому что я не хочу есть за столом, за которым, как я знаю, вы трахали моего лучшего друга». Сначала это было не совсем правдой — кухонный стол был одной из немногих поверхностей, до которых Чан ещё не добрался, — но как только она это сказала, Джисон поставил себе цель доказать её правоту. Он нагнул Чана на столе и вылизал его, а затем хорошенько трахнул прямо на кухонной поверхности… предварительно заверив Минхо, что ничего подобного он делать не собирается. Чан всё это время никак не мог перестать хихикать — по крайней мере, до того момента, пока у Джисона окончательно не лопнуло терпение и он не стал с ним чуть жёстче. После этого Чан уже не мог перестать стонать. В качестве наказания Джисона фактически поставили на работу горничной, заставив его неделю убирать всё, что они попросят. Чан отделался безнаказанно, хотя и не без косого взгляда Минхо, который лишь с неохотой поверил Джисону, когда тот признался, что это была исключительно его идея — что, собственно, и было правдой, но в свою защиту Чан с радостью согласился. И вот, официально отказавшись от обеденного стола, они все отправляются в Сеул, чтобы навестить Сану. Это суббота, потому что Минхо наотрез отказался преодолевать пробки в будний день, и они забронировали номер, в котором смогут разместиться все семером — или, скорее всего, все восьмиром, поскольку Чан никогда не откажется от ночи в шикарном отеле. Поездка на машине — это что-то среднее между самым веселым приключением Чана и седьмым кругом ада. Все они забираются в минивэн Чанбина с тонной закусок и холодильником, полным напитков. Естественно, группа разделяется на две части — раздражающих и раздражаемых. — Мы уже приехали? — нараспев тянет Джисон, хотя с начала поездки не прошло и получаса. — Джисон, — предупреждающе произносит Минхо с пассажирского сиденья, но сегодня, похоже, Джисон совершенно не собирается обращать на это внимание. — Да? — невинно откликается он, явно притворяясь, и Минхо лишь закатывает глаза с привычной нежностью. — Ничего, — отвечает он. Чан улыбается — за последние месяцы он успел понять, что Минхо виртуозно умеет управляться с их с Джисоном динамикой, ни на секунду не позволяя ей испортить общее веселье. — Давайте играть в «Я вижу»! — внезапно предлагает Феликс. — Я первый! Я вижу своим маленьким глазом кое-что на букву… Он бросает на Чана настолько очевидный взгляд, что это уже становится смешно. — Ч! — Чан, — сухо отвечает Сынмин. — Правильно! — восторженно объявляет Феликс, будто искренне поражён. — Как ты догадался? — Ты им одержим, Феликс, — беззлобно замечает Сынмин. Феликс тут же захлопывает рот, потому что спорить с этим сложно. В последнее время он и правда стал подозрительно прилипучим, и Чан втайне начинает подозревать, что Чанбин уже не единственный здесь, кто в него влюблён. — Я вижу своим маленьким глазом, — монотонно продолжает Сынмин, — кое-что на букву Т. Чан с первого же момента понимает, что это какой-то подвох, но всё равно решает рискнуть. — Tree? Дерево? — предполагает он. Сынмин качает головой. — Tyre? Шина? — пробует Феликс. Снова нет. — Toyota? — предлагает Чонин. Сынмин не выдерживает и фыркает от смеха. — И где именно ты видишь Toyota? — спрашивает он, указывая в окно. Чонин пожимает плечами. — Не знаю. Я вообще не понимаю, как работает эта игра. Это всё-таки вызывает у Сынмина смех — яркий, звонкий, с ослепительно белыми зубами напоказ. И Чонин тут же расцветает в тихой, безнадёжно влюблённой улыбке. — Tarmac? Асфальт? — устало предполагает Минхо, уже звуча так, будто заранее смирился. — Не-а, — нарочито раздражающе тянет Сынмин. — Та… те… ти… — бормочет Феликс, хмурясь. — То… эвакуатор! — И снова спрошу, — озадаченно говорит Сынмин, — где ты видишь эвакуатор? — В своём воображении, — чопорно отвечает Феликс. Сынмин снова фыркает. — Светофор! — вдруг восклицает Хёнджин, радостно указывая вперёд, уверенный, что наконец-то угадал. — Он не мог видеть его, когда загадывал, дорогой, — мягко объясняет Чанбин. Хёнджин мгновенно сдувается, надувая губы. — Tower? Башня? — пробует Чанбин. Сынмин загадочно мычит. — Уже теплее. И тут Джисон едва не пробивает крышу машины, подпрыгивая на сиденье так, насколько это вообще возможно. — Telephone pole! Телефонный столб! — орёт он, сияя от восторга. Сынмин уже в голос смеётся. — Так близко, и всё же так далеко. Джисон возмущённо плюхается обратно. — Telegraph pole? Телеграфный столб? — предполагает Минхо. — Нет. — Transmission pole? — в отчаянии пробует Джисон. — Нет, — повторяет Сынмин, теперь уже ухмыляясь, как Чеширский кот. — Telecommunications pole, — невозмутимо выдаёт Минхо, оборачиваясь назад. Но стоит Сынмину начать качать головой, как Минхо тяжело вздыхает. — Просто скажи уже. Мы всё равно никогда не угадаем. — Это был… — с откровенно мерзко-довольной улыбкой объявляет Сынмин, — трансформатор. Все дружно моргают в полном замешательстве. Сынмин просто указывает в окно. Чан, если честно, всё ещё не совсем понимает, на что именно он показывает — судя по лицам остальных, они тоже. — На каждом столбе электропередачи есть такой. Минхо закатывает глаза с усталой нежностью. Чанбин стонет. Джисон цветисто матерится, сокрушаясь, что снова купился на «эту румпельштильцхенскую загадочную хрень Сынмина». Хёнджин театрально освистывает его, размахивая большим пальцем вниз прямо перед его лицом. А Чан замечает, как Чонин тихонько улыбается себе под нос — явно втайне восхищённый безупречной способностью Сынмина действовать всем на нервы. Остальная часть поездки проходит в целом без особых происшествий — но при этом невероятно весело. В ход идут закуски, и все дружно предаются гастрономическому хаосу, несмотря на настойчивые попытки Минхо убедить их оставить место для обеда. Чанбин заставляет Феликса кормить его сушёным кальмаром прямо за рулём; Джисон открывает пачку Kkokkalcorn, надевает конусообразные снеки на каждый палец и размахивает ими у Чана перед лицом, а потом обманом заставляет Хёнджина съесть убийственно острый чипс; Чонин залпом осушает банку 7-Up. Чан смеётся так сильно, что едва может дышать. И любит их всех так сильно, что это почти больно. Они приезжают примерно к полудню, сворачивая на длинную, эффектную подъездную дорожку перед домом Саны. По меркам города дом огромный — тот самый ультрасовременный стиль, будто сошедший со страниц архитектурного журнала. Чанбин уважительно присвистывает. — Неплохое местечко. — Не лучше твоего, — пожимает плечами Чан. — Да, но на один доход, и в Сеуле? — вскидывает брови Чанбин. — Я слышал, у неё потрясающий бухгалтер, — невозмутимо отвечает Чан. Чанбин звонко смеётся, открывая дверь машины. Они открывают багажник, чтобы достать подарки для Саны. Багажник забит под завязку — вполне предсказуемо, у Чонина и Хёнджина с собой по полноценному чемодану, — но, к счастью, Минхо предусмотрительно сложил всё нужное спереди. Чан, выстраиваясь вместе с остальными в некое подобие организованной очереди и ожидая, пока Минхо вручит ему подарок, внезапно чувствует себя ребёнком из «Звуков музыки». — Это так странно, — хихикает он. Минхо ухмыляется. — Привыкай. И только. Чан невольно улыбается про себя. Его жизнь с этими семью — странная, хаотичная, совершенно нетрадиционная… и он никогда не был счастливее, пока они всей процессией шествуют к входной двери. Его, разумеется, выталкивают вперёд. Чан тихо смеётся себе под нос и звонит в дверь. — Боже мой! — восклицает Сана, распахнув дверь. — Белоснежка? Я-то думала, моё отравленное яблоко тебя прикончило! — О нет, Злая Королева, — тут же подхватывает Чан тоненьким театральным фальцетом, — меня пробудил от сна поцелуй истинной любви! — Господи твою ж мать, — отвечает Сана всё тем же злодейским голосом. Чан тут же разражается смехом. — Слава богу, — внезапно вставляет Минхо. Сана и Чан одновременно поворачиваются к нему. — Я немного переживал, что ты окажешься… ну, знаешь… нормальной, — небрежно поясняет он. — Но теперь вижу, что ты такая же странная, как и мы. И улыбается. У Чана от этого моментально теплеет внутри — видеть, как быстро Минхо одобряет кого-то важного для него, почему-то особенно приятно. — Так и есть, — солнечно улыбается Сана. — Наконец-то приятно познакомиться как следует. Заходите! Она отступает в сторону, и вся их шумная процессия начинает втягиваться внутрь, разуваясь в прихожей. Восемь пар обуви, выстроенных рядком, вероятно, выглядят слегка нелепо… но Чан уже настолько привык к подобным зрелищам, что почти не замечает. — У тебя чудесный дом, — вежливо говорит Джисон, следуя за ней в просторную кухню-столовую открытой планировки. — Интерьер просто… йо, это что, машина для слашей?! — ЕЩЁ БЫ! — тут же взрывается Сана, мгновенно подстраиваясь под его энергию, пока Джисон пулей несётся к аппарату, бодро урчащему на кухонной стойке. — Жесть! — орёт он. — Какой вкус? — Голубая малина, — отвечает Сана, приподнимая бровь, пока снимает с полки два керамических стакана в виде фирменных Slurpee. — Будешь? — Да! — восторженно выпаливает Джисон… а потом замечает Минхо в дверях. — Пожалуйста, — поспешно добавляет он. — Хён! У Саны-нуны есть машина для слашей! Минхо замирает в дверном проёме с приоткрытым ртом. А потом— — Круто! Вскоре они уже всей толпой сгрудились вокруг кухонного островка, потягивая слаши из самых разных кружек и стаканов — к сожалению, у Саны только два фирменных стакана, — пока Джисон изо всех сил пытается убедить всех купить такую же машину. — Это инвестиция! — яростно настаивает он. — Каким образом? — невозмутимо интересуется Сынмин, скорее из любопытства, чем из скепсиса, отпивая из кружки с маленьким керамическим баскетбольным кольцом для маршмеллоу. — Мы могли бы… — Джисон уже нарезает круги вокруг островка, очевидно словив сахарный приход. — Бро, мы могли бы продавать слаши! Сынмин смотрит на него с такой нежностью, что она собирается в мелких морщинках у глаз. — Кому? — Всем, чувак! Джисон драматично разводит руками так широко, что Чанбин едва успевает убрать с пути кружку в виде банки томатного супа Campbell’s, спасая её от встречи с шахматным полом. — Мы могли бы открыть… типа… палатку со слашами на улице! Как американцы! — Это… интересная идея, Сони, — говорит Минхо, тщетно пытаясь скрыть улыбку. — Мы подумаем. — Ура! Джисон подпрыгивает и делает щелчок пятками в воздухе. Чан, разумеется, не может не расхохотаться вместе со всеми. Чонин тут же тоже вскакивает, пытаясь повторить, Феликс немедленно решает, что тоже обязан попробовать, и уже через минуту вся компания стоит на ногах, соревнуясь в самых идиотских трюках. Чанбин как раз демонстрирует фокус с «невидимой коробкой», будто перешагивая через несуществующее препятствие, когда его желудок внезапно издаёт громкое урчание. — Чёрт, — выдыхает Сана, глянув на свои чёрно-белые часы с котом. — Простите, я совсем отвлеклась. Она хлопает в ладоши. — Так, пора заняться делом! Обед, который приготовила Сана, в основном состоит из полуфабрикатов — готовые кимбапы, забавные маленькие сэндвичи, рамён, токпокки, супы быстрого приготовления и упаковки манду для микроволновки. И вся компания тут же включается в процесс сервировки, превращая всё это из «капиталистического пищевого ада» в нечто куда более эстетичное и напоминающее милое кафе. А потом, совершенно из ниоткуда, Минхо начинает по-настоящему готовить. Он выуживает из глубин холодильника Саны зелёный лук, варит яйца всмятку, чтобы облагородить рамён, обжаривает и отпаривает манду… Потому что, конечно же, именно так он и поступает. Все девятеро не умолкают ни на секунду — болтают, смеются, перекидываются шутками и устраивают мини-игры на ходу, пока из всего этого постепенно не складывается по-настоящему впечатляющий стол, задействовавший почти весь причудливый арсенал Саниных тарелок и мисок. Особенно в восторге оказывается Чонин — главным образом от набора керамики, выглядящей так, будто её слепили из гигантских капустных листьев. В результате рамён отправляется в огромную капустную миску, а манду аккуратными рядами выкладываются на капустные же «листья». Соусы для макания тоже появляются — собранные буквально из того немногого, что у Саны нашлось. — Я часто заказываю доставку, — пожимает она плечами. — Это полезно для местной экономики. Кимбап, заботливо разложенный Хёнджином, оказывается на сервировочном блюде в форме палитры художника, а маленькие треугольные сэндвичи занимают своё место на доске, наполовину деревянной, наполовину из синей смолы, оформленной под песчаный берег. — Это горы! — радостно объявляет Феликс, с восторгом ставя сэндвичи вертикально на ребро. Тток отправляется в миниатюрную лодочку с крошечными деревянными вёслами, а немногочисленные закуски, которые им всё же удаётся наскрести, аккуратно устраиваются по секциям серебряного подноса, который Сана, как выясняется, когда-то украла из их старшей школы. — Он был нужен моей коллекции, — заявляет она в своё оправдание. — У тебя даже коллекции не было, — парирует Чан. — Значит, нужно было с чего-то начать! В итоге все рассаживаются за столом перед этим очаровательно разномастным безумием: странные тарелки с декоративными скульптурными элементами, миски, похожие на две случайно слипшиеся миски, кружки, существующие будто вопреки логике. — О, Shin Ramyun, — благоговейно произносит Джисон, поднимая миску к лицу и глубоко вдыхая аромат. — Я скучал по тебе, старый друг. Он переводит взгляд на Сану. — До ближайшего 7-Eleven от нас ехать полчаса. Сана потрясённо ахает, будто услышала о настоящей трагедии. — Твоя жизнь, должно быть, ужасно тяжела, — с глубокомысленным сочувствием кивает она. — Так и есть, — тяжело вздыхает Джисон. Минхо тут же закатывает глаза. — Эй, — укоризненно тянет он, — я тут сколько времени каждый день готовлю тебе буквально изысканную еду, и всё, что понадобилось, чтобы впечатлить тебя, — это Shin Ramyun? — Это была моя первая любовь, — невозмутимо отвечает Джисон, шумно втягивая лапшу. А затем театрально стонет от удовольствия. — Всё так же хорош спустя столько лет, — добавляет он с набитым ртом. Минхо лишь качает головой, улыбаясь. — Ладно, придётся купить тебе ещё перед отъездом. — И Buldak Bokkeummyeon! — тут же встревает Чонин, указывая палочками в свою миску; его лицо уже пылает от остроты, но он каким-то образом выглядит абсолютно счастливым. Чан его решительно не понимает. — Конечно, — кивает Минхо. — И растворимый ттокпокки! — добавляет Хёнджин, поднимая тток, густо покрытый тёмным соусом чачжан. — Хорошо, — отвечает Минхо, и в его глазах словно начинает медленно угасать свет. — И сырный ттокпокки тоже, — поднимает палец Феликс, продолжая жевать. — И Jin Ramen— — ВАМ ВООБЩЕ НРАВИТСЯ МОЯ ГОТОВКА ИЛИ НЕТ?! — внезапно восклицает Минхо, драматично швыряя палочки на стол. Лукавая ухмылка в уголках его губ, правда, моментально выдаёт, что он ни капли не обижен, но играет он всё равно на совесть — хмурит брови, сжимает кулаки, изображая глубочайшее оскорбление. — Да, Минхо-хён, — деревянным голосом отзывается Хёнджин. — Мы прям ну совсем обожаем твою еду. — Айщ, — фыркает Минхо, шутливо шлёпая его по руке. Хёнджин реагирует так, будто его только что приложили бейсбольной битой. — Ай! — вопит Хёнджин, драматично указывая на Минхо. — Он на меня напал! Вызывайте полицию! Сана мгновенно подхватывает спектакль. Она изображает, будто набирает 112 на собственной ладони, прижимая её к уху. — Алло? Алло?! — в панике восклицает она. — Моего друга изувечил безумный психопат! Хорошо, спасибо. Она медленно поворачивается к Хёнджину с трагически серьёзным выражением лица. — Не волнуйся, Джинни. Армия уже выехала. Этот мини-спектакль затягивается возмутительно надолго, то и дело возвращаясь в самых неожиданных моментах обеда. И Чан улыбается каждый раз. Ему до невозможности нравится наблюдать, как его лучшая подруга и его парни вместе ведут себя как абсолютные идиоты. Он до сих пор не до конца может поверить, что после стольких лет, когда у него была только Сана, ему каким-то чудом повезло наткнуться на целую группу людей, с которыми он совпал настолько идеально. Это похоже на сон. Он естественно вписался во все аспекты их жизни… и теперь совершенно ясно видит, что они так же идеально вписались в его. Сам обед оказывается неожиданно потрясающим — особенно благодаря всем минховским кулинарным улучшениям, гарнирам и «я просто тут кое-что добавил». В итоге они съедают абсолютно всё, хотя Сана закупила еды с расчётом явно на большее. — Вообще-то я надеялась, что останется хоть что-то на завтра, — печально говорит она, тыкая палочками в последние размякшие клочки лапши на дне миски. — Остатки? — фыркает Минхо. — Я не слышал этого слова уже много лет. — У нас тут как минимум три бездонные ямы, — заявляет Феликс, указывая на Чана, Чанбина и Чонина. — Четыре, если есть яйца, — добавляет он, кивая на Сынмина. — Пища богов, — с важным видом подтверждает Сынмин. — Пять, если есть чизкейк, — гордо вставляет Джисон, поднимая руку. — Это не считается бездонной ямой, если ты сначала съедаешь больше, чем способен выдержать, а потом выблёвываешь всё на ковёр, — бормочет Минхо. Улыбка Джисона мгновенно меркнет. — А, точно… про эту часть я забыл. Убирать после еды почти нечего — настоящей готовки было не так уж много, — так что Сана очень быстро начинает буквально загонять их всех в гостиную. — Боже мой! — выдыхает Чонин, едва переступив порог. — У тебя есть кресла-мешки?! — Ну конечно, — пожимает плечами Сана так, будто это столь же обязательный предмет мебели, как стол или стул. Чонин ныряет в ближайший мешок головой вперёд. Раздаётся мягкий «хрумф», смешок, возня — и спустя несколько секунд он уже кое-как устраивается внутри, словно его частично поглотила мебель. Остальные реагируют не сильно спокойнее. Джисон буквально летит через комнату, выкрикивая «МОЁ!», стоит ему заметить свободный мешок; Хёнджин и Феликс тут же зарываются в один вдвоём; даже у Минхо и Сынмина заметно загораются глаза при виде этого уютного абсурда. Чанбин останавливается рядом с Чаном, скрещивая руки на груди и с тёплой усмешкой наблюдая за хаосом. Чан косится на него. — Если бы я знал, что они так перевозбудятся из-за кресел-мешков, я бы отменил наш ужин в мишленовском ресторане и просто сводил вас в IKEA. Он, конечно, шутит. Ужин был прекрасен. Даже несмотря на то, что Чонин тогда опрокинул вино прямо в пасту Чана. Если уж на то пошло — это даже раскрыло вкус. Чанбин тихо смеётся. — Похоже, мы и правда редко выбираемся куда-то. Чан неопределённо мычит. На то, что они живут за городом, есть свои причины, и в целом они действительно счастливы. Но всё же это требует жертв. Даже несмотря на постоянных гостей, Чан знает: всем им не хватает того, чтобы люди были ближе. Он знает, что Хёнджин и Чонин скучают по шопингу. Что Чанбин и Джисон скучают по клубам. Почти два года в ретрите — и они все согласны: пора что-то менять. Они обсуждали разные варианты компромисса между нынешней жизнью и жизнью Чана. Самый очевидный, как выразился Сынмин, — второй дом в городе. Деньги у них есть. Но наличие денег ещё не означает, что разумно покупать или арендовать целую недвижимость ради пары месяцев в году. Были и разговоры об отелях — вроде того, где они остановятся сегодня. С финансовой точки зрения это устойчивее, чем долгосрочная аренда. Но цены за ночь совершенно абсурдны, если учитывать, сколько времени они реально собираются проводить в городе. Не говоря уже о том, что найти номер на восемь человек — тот ещё квест. Поэтому текущий план — не окончательный, но с учётом энтузиазма Минхо и Сынмина уже почти высеченный в камне — заключается в том, чтобы переселить Чана в другую недвижимость. В такую, где хватит места для всех. Чан считает эту идею откровенно нелепой. Во-первых, он один человек. Зачем ему, чёрт возьми, особняк? Потому что это точно будет особняк — минимум пять спален. Он просто не знал бы, что делать один в таком доме. Скорее всего, в итоге он практически поселился бы у Саны. Во-вторых… Чан просто морально не готов к идее, что ему буквально купят дом. Сынмин даже предложил, что он сможет платить им аренду, если так будет комфортнее, но это не делает ситуацию менее сюрреалистичной. Чан никогда в жизни не принимал подачек. И хотя он прекрасно понимает, что всё это — от любви, внутри всё равно что-то протестует. — Хёнджин-хёни, — внезапно раздаётся голос Чонина из недр кресла-мешка, которое, кажется, почти полностью его поглотило. — А можно в новом доме тоже будут такие? В новом доме. На этом этапе уже начинает казаться, что дом они купят вне зависимости от степени Чанова сотрудничества. — Конечно! — сияет Хёнджин. Чонин восторженно ликует. Чан решает временно выбросить эту тему из головы. Потому что сейчас слишком хорошо. Просто быть здесь. Со всеми своими любимыми людьми. Они с Чанбином каким-то образом умещаются в последний свободный мешок вдвоём — и даже с запасом. Что особенно впечатляет, учитывая, сколько времени они оба в последнее время проводят в спортзале. (Если это обычно заканчивается сексом… что ж, это ведь тоже кардио.) Когда они наконец уезжают — в половине десятого, потому что у Саны утром клиент, а значит, ей необходим её драгоценный beauty sleep, — сердце Чана кажется переполненным до краёв. Все счастливые, шумные, хихикающие, они добираются до отеля. Отель оказывается настолько нелепо роскошным, что больше напоминает декорации из какого-нибудь подросткового фильма о супербогатых школьниках. Они отдают машину парковщику, багаж — коридорному… И сразу же поднимаются в номер безо всякой регистрации. Чан мысленно списывает это на магию богатых людей. Самое безумное — каким-то образом коридорный всё равно успевает раньше них. Когда они открывают дверь, багаж уже внутри. Это, честно говоря, чертовски круто. А потом… Потом выясняется, что их «номер» — это вообще не номер. Это, скорее, гостиничная квартира. Они входят в прихожую. В прихожую. Которая ведёт в гостиную. В гостиную. Заполненную роскошной мебелью и настолько изысканным декором, что Чану уже начинает казаться, будто он случайно зашёл не туда, а прямиком в чью-то элитную недвижимость. Все остальные, не обращая внимания ни на секунду, проходят мимо гостиной и устремляются в спальню, а Чан следует за ними. В комнате четыре огромные кровати, по одной в каждом углу — хотя комната настолько большая, что кровати на самом деле не в углах. Чан понимает, что это, по сути, четыре обычных гостиничных номера, только без перегородок между ними. Едва они переступают порог, как все тут же валятся на простыни, распластываясь по кроватям с довольными стонами. — Ах, как чудесно, — вздыхает Хёнджин, лежа на одной из кроватей, наполовину заваленный горой изысканных вышитых подушек. — Как думаешь, мы могли бы сдвинуть их все вместе и сделать мега-кровать? — спрашивает Феликс, разглядывая каркасы кроватей. Обычно это невозможно, но эти каркасы простые, минималистичные, без изножья. — Не вижу причин, почему бы нам не попробовать, — говорит Чанбин с лукавой улыбкой, выпрямляясь и разминая руки — свои мощные, татуированные руки, ммм — готовясь к тяжелой работе. Они без особых проблем перемещают три кровати, наполовину поднимая, наполовину таща их по дорогому ковру. Они почти незаметно соединяются. Однако, прежде чем они успевают закончить расстановку мебели, они сталкиваются с препятствием в лице Хван Хёнджина. — Джинни, — говорит Чонин, тыкая Хёнджина в ягодицы. — Вставай. Нам нужно передвинуть кровать. — Я слишком красив, чтобы вставать, — говорит он, все еще лежа лицом вниз в куче подушек. И, ну, с этим не поспоришь. Поэтому они толкают кровать через всю комнату, а Хёнджин все еще лежит на ней. Он вскрикивает, когда кровать впервые шевелится, испуганный, а затем начинает хихикать, выпрямляясь и махая им рукой, словно доброжелательный король. — Да здравствует король Хван! — говорит Джисон, опускаясь на колени рядом с только что образовавшейся огромной кроватью и кланяясь до пола. — Королевский советник Ли Минхо-хённим, — говорит он, всё ещё почтительно опустив голову, его речь до смешного формальна, — могу ли я сделать Его Высочеству потрясающий, умопомрачительный, сногсшибательный минет? Минхо смеётся, садится на край кровати и протягивает руку к Джисону. — Можете, — говорит он столь же комично формально, и Джисон берёт его за руку, позволяя Минхо поднять его на кровать. — Ух ты, — говорит Хёнджин, когда Джисон устраивается между его ног, тут же принимаясь целовать его выпуклость, — очень приятный сюрприз. Откуда это взялось? — Гостиничные номера меня возбуждают, — говорит Джисон, пожимая плечами, — как и то, что ты мой Король. Он начинает расстегивать штаны Хёнджина, и Феликс фыркает. — Почему мне кажется, что это как-то связано с каким-то странным порно, которое ты смотришь? — говорит он, и Джисон обиженно фыркает. — Брат, — говорит он, — это связано с эстетически красивым окружением и атмосферой роскоши, чувак! Если кто здесь и извращенец, так это ты! — Может быть, — говорит Феликс, приподнимая бровь, и забирается на кровать за Джисоном. Глаза того расширяются, и он смотрит через плечо, как Феликс приближается к нему, расхаживая по кровати, словно пантера к своей добыче. — Эй, — говорит Минхо, щелкая пальцами. — Прояви Его Высочеству должное уважение. — Он говорит это полушутя, но Джисон тут же краснеет и снова обращает внимание на Хёнджина. Он издает тихий всхлип, когда Феликс хватает его за талию, а затем ахает, когда пальцы Феликса скользят под пояс его спортивных штанов, спускаясь к ягодицам. — О, и это я извращенец? — усмехается Феликс, увидев, что Джисон без нижнего белья, и, более того, у него вставлена ​​пробка — должно быть, он носил её весь день. Джисон краснеет ещё сильнее, когда Феликс начинает играть с пробкой, кончики его ушей горят ярко-красным, пока он усердно ласкает член Хёнджина, облизывая его, пуская слюни, как возбуждённый щенок. — Хён, — тихо говорит Чонин, и когда Чан смотрит на него, он понимает, что Чонин обращается именно к нему. — Да, малыш? — мягко отвечает он, и щёки Чонина краснеют от этого ласкового обращения. — Эм… — Чонин ёрзает, всё ещё стесняясь. Его голос мягкий и неуверенный, и Чан знает, что он скажет «да» ещё до того, как услышит просьбу. — Ты… трахнешь меня? — Чонин делает паузу, кусая губу, и Чан даёт ему время подобрать слова. Чонин сглатывает. —…Папочка? Вспышка желания пронзает Чана. Он должен признать, что за последние несколько месяцев он очень вжился в эту роль. Невозможно понять, почему — то ли это то, что понравилось бы Чану в любом случае, то ли ему просто нравится, как сильно это нравится Чонину, как сильно тот расслабляется, когда они находятся в этих ролях. Чан подозревает, что и то, и другое. Для Чонина прозвище — мощный инструмент. Оно не связано с какими-либо конкретными сексуальными предпочтениями; это просто способ сказать им, что он хочет, чтобы они были к нему нежны, чтобы они заботились о нем, не прибегая к многочисленным словам. — Конечно, милый, — говорит Чан, перебирая пальцами волосы Чонина и нежно поглаживая его кожу головы. Тот тихо вздыхает, закрывая глаза. — Спасибо, — говорит он, и Чан издает тихий звук. — Не нужно меня благодарить, — говорит он, как говорил уже много раз. — Мне нравится доставлять своему малышу удовольствие, — Чонин моргает, открывая глаза. — Да? — игриво спрашивает он, глядя на Чана своими сексуальными, томными лисьими глазами. — Да, — отвечает Чан, притягивая Чонина к себе. Его руки ложатся на талию Чонина, под его большую футболку, именно туда, где ему нравится, большие пальцы поглаживают мягкую кожу круговыми движениями. Они нежно целуются — Чонин не любит такой влажной и грязной близости, как некоторые другие. Или, вернее, не до тех пор, пока не станет совсем отчаянным. Его губы сначала двигаются мягко, сладко, застенчиво, и Чан отвечает тем же, ожидая, пока Чонин решит углубить поцелуй. Они всё ещё слышат остальных — грубые, тихие грязные разговоры Феликса, влажные звуки губ Джисона и нежные стоны удовольствия Хёнджина. — Ты можешь взять глубже, — рычит Феликс. — Давай, Сони, покажи своему Королю, на что ты готов ради него. Мгновение спустя Хёнджин жалобно хнычет, и Чонин приоткрывает рот, прижимаясь к губам Чана, тихий вздох щекочет его губы. Язык Чонина высовывается, проникая в рот Чана, а тот тихонько мурлычет, сжимая руками талию. Руки Чонина ложатся поверх рук Чана, крепко сжимая их, а затем он ведет их обратно к кровати, позволяя Чану уложить себя. Впервые в жизни места для всех них предостаточно. Хёнджин, Джисон и Феликс разлеглись на одном огромном матрасе, а с другой стороны Минхо и Сынмин уложили Чанбина без рубашки на колени между собой, мастурбируя им обоим. — Какая хорошенькая шлюшка для нас, — тихо и грубо говорит Сынмин, и Чанбин краснеет. — Просто хочу доставить тебе удовольствие, — шепчет он, наклоняясь, чтобы облизать член Сынмина. — Верно, — говорит Минхо, крепко сжимая волосы Чанбина, направляя его или, может быть, удерживая на месте. — Прелестная маленькая игрушка. Чанбин стонет, беря член Сынмина в рот. Сынмин закрыл глаза и тяжело вздохнул. — Вот так, — сказал он, — возьми его глубже, хороший мальчик. Ах, смотри, — сказал он, глядя на Чана и Чонина прищуренными глазами. — У тебя есть зрители, хён. Устрой для них хорошее шоу. Чанбин снова застонал, быстрее покачивая головой, его рука оторвалась от основания члена Сынмина и погладила его через штаны, в то время как другая рука мастурбировала Минхо. — Папочка? — тихо спросил Чонин. — Да, детка? — ответил Чан, всё ещё глядя на Чанбина, всё ещё предоставляя ему желанную аудиторию. Чонин фыркнул, схватил Чана за челюсть и силой повернул его голову к себе. — Ты хочешь трахнуть меня или нет? — спросил Чонин, приподняв бровь. — Конечно, милый, — сказал Чан, задрав рубашку Чонина и прижавшись губами к его груди. Чонин задрожал. — Я просто наблюдал за Бинни; ты же знаешь, ему нравится, когда за ним наблюдают. — Да, а мне нравится, когда меня трахают, — говорит Чонин, извиваясь под Чаном и прижимая свой твёрдый член к животу парня. Он такой сорванец; Чан так сильно его любит. — Ладно, ладно, — Чан фыркает от смеха, затем лижет сосок Чонина, заставляя его ахнуть. — Нгх… папочка, — стонет Чонин, положив руки на плечи Чана и глядя на него прищуренными глазами. — Чувствительный, малыш? — спрашивает Чан, уже зная ответ. Чонин кивает, кусая губу. — Хочешь, чтобы папочка продолжал? — Чонин делает паузу, затем качает головой. Чан смотрит на него с ожиданием. — Потрогай меня? — наконец говорит он. С остальными, Чан думает, он бы, наверное, сдержался, немного подразнил. Но с Чонином всё совсем не так. Когда дело касается их макнэ, Чан слаб, совершенно не способен сказать ему «нет». — Хорошо, дорогой, — говорит он, помогая Чонину спустить модные брюки-карго и трусы. — Мм…а, — задыхается Чонин, когда Чан сжимает его член в одной большой руке, крепко поглаживая его. — П-папочка, можешь… можно, пожалуйста, э… — Чонин краснеет, закрывая глаза. Удивительно, что Чонин всё ещё стесняется секса, учитывая его работу. На самом деле, другие говорят, что Чонин гораздо сильнее стесняется, когда спит со своими парнями, чем с незнакомцами. В каком-то смысле это логично. Чонин борется не с физическим актом, а с эмоциональным — с близостью, любовью, откровенностью. — Что случилось, милый? — Чан мягко спрашивает, отпуская член Чонина и нежно проводя руками по мягкой коже его бедер. Ему хочется сказать Чонину, что он любит его, но он знает: стоит только произнести это вслух — и тот тут же смущённо замолчит, поэтому он прикусывает язык. — Твой… твой рот, — говорит Чонин, прячась за руками. — Хорошо, — говорит Чан, решив не раздувать из этого проблему. Он без лишних слов берет Чонина в рот, посасывая его и проводя языком по всей длине. Чонин ахает, а затем стонет. — Привет, Йенни, — говорит Сынмин, подходя и обнимая Чонина за талию, оставляя Минхо одного доставлять удовольствие Чанбину. Чонин тихонько одобрительно мурлычет. — Хм, — задумчиво мурлычет Сынмин. — Тебе хорошо, милый? — Мм-хм, — одобрительно мычит Чонин, глядя в глаза Чану, руки в его волосах, не направляя и не дергая, скорее, стараясь оставаться в равновесии. Сынмин заглядывает через плечо Чонина, встречаясь взглядом с Чаном. Он поднимает бровь, и Чан медленно моргает. — Думаешь, папочка позволит тебе трахнуть его в рот? — внезапно спрашивает Сынмин, и Чонин издает резкий звук, его бедра рефлекторно дергаются. Чан подхватывает эту мысль, его взгляд темнеет — он хочет этого. Он хочет, чтобы его малыш использовал его рот. — Думаешь, он согласится? — настаивает Сынмин, и Чонин ахает. — Ах… я… я не знаю, — бормочет он, пока Чан всё глубже всасывает его член, чувствуя, как головка члена Чонина ударяется о заднюю стенку горла. Это то, что он обнаружил в себе за последние несколько месяцев — он обожает сосать член, и у него это хорошо получается. — Почему бы тебе не спросить его? — говорит Сынмин, лукаво улыбаясь. — Ты же знаешь, что он тебя любит, детка. И ты знаешь, какой он, папочка. Он сделает всё, если ты вежливо попросишь. — О, чёрт, — шепчет Чонин себе под нос, снова закрывая глаза. Его пальцы сжимают волосы Чана, и тот улыбался бы, если бы мог. — П-папочка, — неуверенно говорит Чонин, его бёдра уже слегка покачиваются. — Папочка, можно… можно… ты позволишь мне… м-можно я трахну тебя в рот? — шепчет он в конце, стыдясь. Чан не затягивает, не дразнит. Он восторженно кивает, издавая тихий звук «мм-хмм» вокруг члена Чонина. Вибрации заставляют Чонина всхлипывать, мышцы живота заметно сокращаются. Чан не может дождаться, когда он кончит. — Давай, детка, — подбадривает Сынмин, и Чан понимает, что он сам покачивает бедрами, прижимаясь к Чонину, его член уютно расположился между ягодицами, по тому, как Чонин беспомощно стонет, позволяя Сынмину двигать его, как тряпичную куклу. — Вот так, дорогой, — нежно мурлычет Сынмин. — Вот так — используй папочкин рот. Его толчки неловкие — Чонин всегда немного неловкий, когда ему этого очень-очень хочется. Его член неумело входит и выходит из рта Чана, иногда слишком легко, иногда немного смещенно, задевая зубы Чана, иногда слишком глубоко, вызывая у него рвотный рефлекс. Чану это нравится, гораздо больше, чем то, как Чонин трахал его, когда он был просто клиентом. Вскоре Чонин начинает издавать те прекрасные жалобные звуки, которые он всегда издает, когда вот-вот кончит, влажные тихие вздохи и мягкие, задыхающиеся стоны. — Хорошо? — усмехается Сынмин, его руки скользят вверх и вниз по бокам Чонина. — Ты собираешься кончить в рот папочке? — Н-нет, — говорит Чонин, голос его дрожит, а толчки становятся неуверенными. — Папочка собирается… я хочу, чтобы папочка меня трахнул. — О, ты хочешь? — дразнит Сынмин. — Ну, тебе лучше вытащить член, прежде чем кончишь. — Не хочу, — говорит Чонин. — Так приятно… — Теперь он двигается медленно, нежно и неглубоко проникая в ожидающий рот Чана, доводя себя до предела. — Знаю, малыш, — говорит Сынмин, — но разве папочкин член не будет ещё приятнее? Чонин стонет, замирая и бессмысленно кивая. — Нам нужно подготовить тебя, милый, — тихо говорит Сынмин. Чан прекрасно знает, что если Чонина одновременно будут ласкать пальцами, пока он находится во рту у кого-то, он кончит гораздо раньше, чем захочет. Чонин вытаскивает член, и Чан напрягает слегка болящую челюсть. — Спасибо, папочка, — застенчиво шепчет Чонин. — Было очень приятно. — Мне тоже было хорошо, малыш, — говорит Чан с мягкой улыбкой. — А теперь иди сюда, — говорит он, отодвигаясь назад и садясь на колени к изголовью кровати. Чонин послушно ложится на колени Чана, в идеальном положении, чтобы ласкать его пальцами. Сынмин передает Чану бутылочку смазки, которая, кажется, появилась из ниоткуда (как это часто бывает), и Чан смазывает пальцы, с интересом наблюдая за остальными. Джисон все еще неаккуратно сосет член Хёнджина, и Чан не может точно разглядеть, трахает ли он его пальцами, но Хёнджин стонет громко и бесцеремонно, так, как он стонет только тогда, когда у него что-то внутри. Джисон тоже громко стонет, потому что Феликс лижет его, держа внутри, похоже, два пальца, одновременно облизывая и посасывая анус Джисона. Зная Феликса и зная Джисона, Чан подозревает, что Феликс скоро его трахнет. Минхо смеется над Чанбином — конечно же, смеется — пока Чанбин пытается засунуть свой член ему в рот со связанными за спиной руками. При ближайшем рассмотрении видно, что руки Чанбина связаны поясом гостиничного халата. Чан фыркает от смеха. Однако Чанбин чувствует себя как рыба в воде, его собственный член стоит твёрдо и без движения между ног, пока он делает всё возможное, чтобы угодить Минхо. — Папочка, пожалуйста, — хнычет Чонин, отчаянно извиваясь на коленях Чана. — Всё в порядке, малыш, — успокаивает Чан, его чистая рука скользит вверх и вниз по задней части бедра Чонина. — Папочка рядом. — Он легко вводит палец, и Чонин удовлетворенно вздыхает. Сынмин возвращается к Чонину, соскользнув с кровати, чтобы полностью раздеться, и без слов подносит два пальца ко рту Чонина. Тот облизывает пальцы, неаккуратно посасывая, а Сынмин тихонько мычит. Это безмолвный вопрос и ответ — Сынмин спрашивает, хочет ли Чонин чего-нибудь в рот, и Чонин отвечает утвердительно. Через мгновение Сынмин вынимает пальцы и затем перемещается на нужное место, направляя свой член между красивыми губами Чонина. Сынмин и Чонин стонут в унисон, и Чан добавляет ещё один палец, медленно и размеренно трахая Чонина. — Такой идеальный малыш, — шепчет Сынмин, поглаживая волосы Чонина, пока неглубоко проникает ему в рот. Чан крутит пальцами внутри него. — Ты так хорошо принимаешь нас, мой любимый. Чонин беспомощно стонет, переполненный похвалой, удовольствием и чувством наполненности. Он сжимает пальцы Чана, и именно так тот понимает, что скоро ему захочется, чтобы его как следует трахнули. Это лишь одна из многих их маленьких причуд, которые он перенял за эти недели. — Хороший мальчик, — нежно говорит Сынмин, — делает Хёну так приятно. — Чонин стонет вокруг него, и Сынмин тихонько мычит. — Ты хочешь, чтобы папочка уже трахнул тебя? — спрашивает он проницательно, осторожно отрывая Чонина от своего члена. — Да, — задыхаясь, говорит Чонин, — да, пожалуйста, я… ​​я хочу этого, хочу, чтобы папочка был внутри меня. — Теперь он менее стесняется, хотя и переполнен желанием, но это не мешает ему краснеть, когда слова вырываются из его рта. — Хорошо, милый, — говорит Чан, вытаскивая пальцы и обнимая Чонина за талию, чтобы поднять его. Такое грубое обращение всегда превращает Чонина в кашу, он становится немного тихим и с затуманенным взглядом, обнимая Чана за шею и усаживаясь ему на колени. Чан поднимает Чонина к себе на колени, выравнивается и входит без слов, зная, что Чонин не будет настроен затягивать. Они оба вздыхают, когда он входит до самого основания, вздох Чонина становится немного более прерывистым, немного более жалобным, когда его руки пытаются ухватиться за плечи Чана. — Вот так, — говорит Сынмин, обнимая Чонина за спину и нежно целуя его в щеку. — Давай, милый, — шепчет он, нащупывая бедра Чонина, чтобы начать медленные движения. Это мучительно медленно, совсем недостаточно, чтобы Чан кончил, но Чонину это нравится. Он тихонько стонет от трения члена Чана внутри себя, слегка наклоняет бедра, принимая его обратно, и издает стоны. — Тебе хорошо, малыш? — шепчет Чан, откидывая волосы с лица Чонина. Тот кивает, целуя ладонь Чана. — С тобой всегда хорошо, папочка, — шепчет он, а затем стонет, когда Чан попадает в особенно приятное место внутри него. Чонин откидывается назад, позволяя Сынмину принять на себя его вес, стремясь к удовольствию, находя удобный для себя угол, поднимается и снова и снова принимает член Чана внутрь себя. — Ещё, — выдыхает Чонин, толкая Сынмина везде, где только может, и Сынмин каким-то образом понимает, что он имеет в виду, и откидывается назад, позволяя Чонину полностью лечь. Чан берёт инициативу в свои руки, нежно толкаясь, пытаясь повторить то, как Чонин трахал себя, когда был сверху. Чонину, кажется, это нравится, он долго и тихо стонет, переплетая пальцы с пальцами Сынмина. Он снова начинает ласкать член парня ртом, безмолвно прося, и Сынмин кивает. — Хорошо, детка, — шепчет он себе под нос. — Ущипни меня, если тебе нужно передохнуть. — Хорошо, — говорит Чонин, а затем он заглатывает член Сынмина, практически вверх ногами, и Сынмин шипит. — Черт возьми, — бормочет он. — Мне это чертовски нравится. Его язык, и его… его горло… и… а-а… — Да? — говорит Чан, продолжая спокойно трахать Чонина. Он оценивает их положение. — Минни, — говорит он, и Сынмин тихонько отзывается. — Иди сюда. — Он манит Сынмина, предлагая ему наклониться над телом Чонина. Сынмин сразу понимает, что задумал Чан, и тихо, довольно выдыхает. Он начинает ласкать член Чонина ртом, облизывая его по всей длине, и Чонин громко и беспомощно стонет, обхватив член Сынмина ртом. Когда тот берет кончик в рот, все трое стонут. Это зрелище просто ошеломляет: Сынмин сосет член Чонина, а его собственный член находится во рту младшего, пока Чан его трахает. Чан стонет и ускоряет темп. Каждый толчок проталкивает член Чонина в рот Сынмина, и рука Чана останавливается на затылке Сынмина, притягивая его еще глубже. — Черт, — говорит Хёнджин, жадно глядя на них, пока Джисон делает ему минет. Его голос хриплый, и Чан понимает, что он близок к оргазму, просто по звуку. — Это так возбуждает. — И не говори, — усмехается Чан, чувствуя, что от этого зрелища он может сойти с ума, или, по крайней мере, кончить. Как и ожидал Чан, Феликс трахает Джисона, сильно и глубоко впиваясь в него, заставляя его стонать вокруг члена Хёнджина. Взгляд Хёнджина мечется от Джисона и Феликса к Чану, Сынмину и Чонину, словно он не может решить, на что смотреть. Когда Хёнджин вскоре после этого испытывает оргазм, он вынимает член, изливая сперму струями на ожидающий язык Джисона, на его губы, на щеку. Он рычит грязные слова похвалы, крепко вцепившись пальцами в волосы Джисона, и тот стонет сквозь это, а Феликс жёстко и быстро входит в него. Как только Хёнджин заканчивает, Феликс ещё больше ускоряет свои толчки, и Джисон стонет, прижимаясь грязным лицом к бедру Хёнджина. Чан снова смотрит вниз на Сынмина и Чонина, на блаженное лицо Сынмина и на то, как Чонин подёргивается под ними, поднимая руки к спине Сынмина, впиваясь ногтями в его кожу. Сынмин смотрит на Чана своими большими круглыми щенячьими глазами, демонстрируя, как хорошо он принимает член Чонина, а Чан запускает пальцы в волосы Сынмина, шепча слова похвалы. — Ты так хорошо справляешься, Сынминни, — говорит он. — Доставаешь ему такое удовольствие, дорогой, так хорошо работаешь для папочки. Несмотря на все утверждения Сынмина о том, что ему на самом деле не нравится вся эта история с «папочкой», именно он из них троих получает первое место. Он хнычет, когда Чан произносит это имя, закрывает глаза и кивает головой, решив произвести впечатление, но всего через мгновение он отстраняется, хныкая в тазобедренную кость Чонина. — Чёрт… чёрт, детка, твой рот, — задыхаясь, рычит Сынмин, быстро и сильно дроча Чонину, пока тот не кончил, изливая сперму на кулак Сынмина и на щеку Чана, сжимающего его член. Сынмин вытащил член изо рта младшего, и тот влажно сглотнул. — Папочка, — простонал он хриплым голосом. — Т-так хорошо, папочка, не останавливайся, п-кончи в меня, пожалуйста… Чан застонал, трахая Чонина сильнее и быстрее, стремясь к пику наслаждения. Он уже не за горами — особенно когда Чонин так с ним разговаривает. — Пожалуйста, папочка, — всхлипнул он, его измученный член всё ещё стоял и подёргивался. Он обхватил ногами талию Чана, подбадривая его двигаться ещё сильнее, ещё глубже. — Наполни меня, — говорит Чонин, — я хочу… хочу, чтобы папочке было хорошо, и я хочу, чтобы папочкина сперма была внутри меня. Оргазм Чана обрушивается на него, как удар в живот, удовольствие разливается по всему его телу, когда он проникает глубоко, так глубоко, как только может, наполняя Чонина своей спермой. Чонин стонет под ним, его отверстие подрагивает вокруг члена Чана, а Чан бормочет, рассказывая Сынмину и Чонину, как они хороши для него, как хорошо они справились. Когда Чан приходит в себя, он вытаскивает член и падает рядом с Чонином, тяжело дыша. Он поворачивает голову и одаривает Чонина бездыханной улыбкой. Чонин хихикает, переплетая пальцы с пальцами Чана. С другой стороны он держит руку Сынмина, и это прекрасно — они все связаны. Они с каким-то странным платоническим любопытством наблюдают, как у Джисона, похоже, второй оргазм, и его член извергает жалкое количество спермы на и без того грязный живот. Вскоре после этого кончает Феликс, ругаясь как сапожник — его ругательства настолько странные, что Чан и Чонин начинают смеяться. — Чёртов Иисус, сука, — задыхаясь, говорит Феликс, приходя в себя после окончания оргазма. — Поэтично, — говорит Джисон с большей нежностью, чем руганью, заправляя прядь влажных волос Феликса за ухо. — Шекспир без парика, — говорит Хёнджин, и все начинают хихикать, даже те, кто ещё не закончил, например, Минхо и Чанбин. Минхо теперь сидит на коленях у Чанбина, их члены сжаты в его кулаке, скользкие от предсеменной жидкости, руки Чанбина все еще связаны и беспомощны за спиной. Оба хихикают, когда Чанбин кончает, издавая смесь стонов и смеха, от которой Минхо теряет контроль еще больше, как раз в тот момент, когда он переступает грань. — Думаю, смеяться во время оргазма — мое любимое чувство, — задыхаясь, говорит Чанбин, без труда развязывая пояс, чтобы освободить руки, и начинает ласкать Минхо во время его оргазма. — Аминь, — говорит Минхо, немного поскуливая от удовольствия или чрезмерного возбуждения, в зависимости от того, что из этого. Чанбин вскоре отпускает его, и они вместе падают в маленькую кучку хихикающего счастья. Все вместе идут в ванную, куда их загоняет Минхо, и забираются в огромную душевую кабину. Душевые лейки повсюду: на потолке и на всех стенах,плюс съемные, которые Джисон и Феликс используют как пистолеты, чтобы «стрелять» друг в друга. Как только они все умылись, они выстраиваются в очередь у раковин «для него» (и «для него»), чтобы почистить зубы, пытаясь говорить, не вставая с места, а затем разыгрывая нелепые пантомимы, когда не понимают друг друга, а затем снова забираются на огромную кровать, кучей мягких конечностей и мокрых волос. Чан оказывается лицом к лицу с Чанбином и ухмыляется, потому что есть одна вещь, которую только Чанбин может дать ему прямо сейчас. — Я люблю тебя, — говорит Чан, улыбаясь в предвкушении ответа. — Я тоже тебя люблю, — тихо говорит Чанбин, широко улыбаясь. Чан протягивает руку и легонько тыкает его в нос. — Я люблю тебя больше, — говорит он, и Чанбин хватает его за руку, прижимая её к своей груди. — Нет, я люблю тебя больше, — говорит он глупым голосом, и Чан заливается смехом. Придя в себя, он смотрит на Чанбина, испытывая мучительную нежность. — Мне нравится быть влюбленным в тебя, — шепчет он. — И мне нравится быть влюбленным в тебя, — отвечает Чанбин, нежно прижимаясь носами друг к другу в эскимосском поцелуе. — И мне чертовски надоело, что вы двое влюблены друг в друга, — устало говорит Сынмин с другой стороны Чана, и Чан и Чанбин одновременно издают два мелодраматических возмущенных вздоха. — Да как ты смеешь? — восклицает Чанбин, нарочито переигрывая ради смеха. — Просто завидуешь, — подхватывает Чан, высовывая язык. — Может, и завидую! — парирует Сынмин. Чанбин фыркает. — Завидуешь чему? — всё так же шутливо спрашивает он. — Ты его даже не любишь. Это только я— — А может, люблю! — перебивает Сынмин громко и отчётливо. Чан моргает. — Чего? Он резко садится в постели, ошеломлённо глядя на Сынмина сверху вниз. А тот лежит совершенно спокойно, с непроницаемым лицом. — Бан Чан, — серьёзно произносит он, приподнимаясь на локте, и Хёнджин издаёт тихий писк — смесь шока и восторга. — О боже мой, — шепчет он. Сынмин его игнорирует. — Я знаю тебя шестьдесят семь дней, — говорит он Чану, который застыл как вкопанный, не в силах отвести потрясённого взгляда. — Когда-то я, возможно, рассмеялся бы при мысли, что можно влюбиться так быстро. Сердце Чана колотится в груди, как безумное, и он не может сдержать эту дурашливую, сияющую улыбку, расползающуюся по лицу при одном только слове «любовь». — Я бы отмахнулся от своих чувств, — продолжает Сынмин, — списал бы их на детскую увлечённость. — Это вообще-то полная чушь, — вмешивается Чонин. — Ты же самый безнадёжный романтик из всех, кого я— — Но я знаю, что мои чувства настоящие, — громко говорит Сынмин, полностью игнорируя его. — Я не могу спорить с доказательствами. Чан чувствует такую нежность, что от неё почти больно. — С доказательствами? — спрашивает он, широко улыбаясь. — С доказательствами, — кивает Сынмин. — Всё эмпирически подтверждено. Частота, с которой я думаю о тебе. Количество времени, которое я провожу с тобой. То, как моё тело реагирует на твоё присутствие. Но есть и большее — то, что нельзя измерить. То, что я чувствую, когда ты рядом. Насколько мне важно твоё мнение. Как сильно я хочу, чтобы ты был счастлив… как сильно я сам хочу делать тебя счастливым. Из всех этих данных возможен лишь один рациональный вывод. Он смотрит Чану прямо в глаза — абсолютно серьёзно. Чану кажется, что сердце вот-вот разорвётся. — Я отчаянно влюблён в тебя, — говорит Сынмин. И в ту же секунду, как слова слетают с его губ, Чан уже на нём — впивается в его губы поцелуем, хватается за него везде, куда только может дотянуться, держит так крепко, словно, если постарается сильнее, сможет пробраться прямо ему в душу. Чан чувствует улыбку на губах Сынмина — и точно знает, что Сынмин чувствует его улыбку тоже. Пальцы Сынмина скользят в ещё влажные волосы Чана, мягко запрокидывая его голову, чтобы целовать его до полного безумия. Это прекрасный поцелуй. И прекрасный момент. Наверное, он был бы ещё романтичнее, если бы остальные не вопили вокруг так, будто их любимая команда только что выиграла чемпионат.