Haebang

Как только Сынмин признаётся в любви, это словно прорыв плотины. И не проходит и двух недель, как они все отправляются смотреть дом в Сеуле — огромное место на холме, и с той самой секунды, как они встречают Чана на нелепо огромной подъездной дорожке, он понимает: что-то происходит. — Чанни! — напевает Феликс, распахивая дверцу машины и буквально вываливаясь наружу, почти бегом направляясь к Чану. Он врезается в него так сильно, что они едва не теряют равновесие, обвивает руками его шею и укладывает подбородок ему на грудь, улыбаясь снизу вверх. — Привет, Ликси, — говорит Чан, отвечая ему улыбкой с ямочками. — Ты чего такой счастливый? — Ничего, я просто— — Феликс обрывает себя, будто прикусывает язык. — Ты классный, — говорит он вместо этого и мягко целует Чана. Такая прилипчивость — не редкость. Совсем нет. Что действительно странно — так это то, что никто из остальных не пытается перетянуть внимание Чана на себя; они просто смотрят, улыбаются и позволяют Феликсу полностью его занять. Очень подозрительное поведение с их стороны. Они вместе идут к дому, разглядывая фасад, пока пересекают мощёную дорожку. Для Чана это уже почти перебор — сплошные балконы, балюстрады и колонны — но он старается держать открытый ум, зная, что остальные куда привычнее к такой роскоши. Ландшафтный дизайн неплохой, хотя и немного чрезмерный. Дорога закольцована вокруг вычурного фонтана… Чан думает, что это немного безвкусно. Камни отполированы до блеска, почти как зеркало, и он невольно задумывается, не становятся ли они скользкими, когда идёт дождь. Извилистая дорога была обсажена деревьями, скрывающими её от основной улицы, а дорожка, по которой они идут, обрамлена низкими живыми изгородями и аккуратными клумбами. Минхо бросает осуждающий взгляд на два высоких топиария по обе стороны от крыльца, и Чан тихо усмехается, следуя за остальными вверх по ступенькам, пока Феликс цепляется за его руку. Они звонят в навороченный электронный звонок, и дверь распахивается, являя улыбающуюся риелторшу в костюме с юбкой, который, наверняка, стоит больше, чем вся аренда Чана. Впрочем, если она продаёт такие дома, неудивительно — комиссионные там, должно быть, бешеные. — Добрый день! — приветствует она, и все отвечают ей тем же. Её взгляд останавливается на Чане, глаза расширяются, и она вежливо кланяется. — Меня зовут Пак Джихё. Они проходят по дому, комната за комнатой. Он неприлично огромный, со всеми этими «богатскими» помещениями — фойе, гостиные, восемь отдельных ванных комнат при спальнях. Пока им проводят экскурсию, Чан бредёт вперёд с приоткрытым ртом от изумления, благодарный за то, что Феликс ни на секунду не отпускает его руку, потому что иначе Чан мог бы подумать, что ему это всё снится. Джихё — просто огонь: шутит, разряжает атмосферу, и с ней невероятно легко. И при этом она совсем не навязчивая — даже указывает на минусы дома, что удивляет Чана и окончательно завоёвывает его доверие. — А это у нас винный погреб, — говорит она, закатывая глаза и меняя голос на нарочито пафосный, отчего парни смеются. — Можно использовать для хранения вина, но, по-моему, он лучше подойдёт как комната для ферментации, или холодильник для ухода за кожей, или убежище на случай апокалипсиса, или склад энергетиков прямо в доме. У Чонина загораются глаза, и он поворачивается к Минхо, но тот рубит идею на корню ещё до того, как Чонин успевает открыть рот. — Абсолютно нет, — говорит он, но улыбается тепло. — Ну вот… — дуется Чонин, но Минхо целует его в линию роста волос, и тот снова улыбается. — Или, — задумчиво добавляет Джихё, постукивая пальцем по губе, — можно всё тут снести и сделать крутой подвал. Ну, знаете, что-то вроде мужской берлоги. — Или что-то вроде подземелья, — ухмыляется Джисон. Чан ожидает, что Джихё смутится, но она только смеётся и подмигивает, прежде чем развернуться и повести их дальше по цокольному этажу. Планировка тут интересная — поскольку дом встроен в склон холма, то то, что спереди выглядит как подвал, сзади оказывается с панорамными окнами от пола до потолка. Девятеро из них заходят в лаунж-зону, и Чанбин присвистывает. — Вот это вид, — говорит он, и все согласно гудят. — О, круто! — восклицает Феликс, утаскивая Чана к окну. — Отсюда всё видно! — Он прижимается к стеклу, разглядывая панораму города. — Думаю, стоит сделать такой вид приоритетом в поиске дома, — замечает Сынмин, кивая. После этого они поднимаются наверх и осматривают спальни. Все одинаковые, как под копирку, будто сделаны по одному шаблону. С одной стороны — чистый холст для каждого. С другой… немного скучно, не так ли? — Как видите, здесь хватит комнат для каждого из вас, — говорит Джихё. — О, нет, — рассеянно отвечает Джисон, — мы будем делить. — А, конечно, Джисон-щи, — улыбается Джихё. — Комнаты очень просторные — места хватит для ночёвок. — Ну, типа да, — говорит Феликс, и его лицо на мгновение становится более закрытым. — Можно устраивать ночёвки, но некоторые из нас будут делить комнаты постоянно. Джихё моргает. — О, как соседи! — говорит она, всё ещё улыбаясь, но уже слегка теряясь. — Не как соседи, — ровно отвечает Феликс, и Чан рядом с ним начинает нервно ёрзать, чувствуя, как пальцы Феликса сильнее сжимают его руку. — Тогда… — Джихё начинает паниковать. — Очень близкие друзья? — она неловко указывает на Чана и Феликса. Феликс хмурится. — Мы не друзья. — А-а, — заикается Джихё. — Точно. Тогда вы… как братья? Феликс мрачнеет. — Мы не как братья, ты чё, гомофобка — я в него влюблён! У Джихё отвисает челюсть — одновременно с Чаном. — Мне так жаль! — восклицает она, широко распахнув глаза. — Я — я не гомофобка, честно — просто я привыкла всё время всё «ноу-хомоить» — ну, типа, вы, ребята, очевидно такие… квирные — но большинство клиентов меня бы уволили, если бы я хотя бы намекнула — я имею в виду — я вообще-то лесбиянка! Она замирает, словно сама удивилась, что это сказала. Они все переглядываются, не совсем понимая, что сказать. А мозг Чана застрял на признании Феликса, прокручивая его снова и снова. — Слава богу, — вздыхает Хёнджин, разрывая напряжение. — Я терпеть не могу натуралов. Джихё смотрит на него в шоке. А потом — — Я тоже! — она поднимает руку для хай-файва, и Хёнджин с энтузиазмом отвечает. Мозг Чана наконец начинает работать. — Ты влюблён в меня? — выдыхает он. И только теперь Феликс, кажется, до конца осознаёт, что сказал. — О— — он моргает, потом ещё раз, разворачивается к Чану полностью, берёт его за руки. — Я собирался тебе сказать, — говорит он, — просто не… на просмотре дома. Чан смеётся, чуть истерично, а Феликс улыбается — лицо светится счастьем. — Но да. — Да? — выпаливает Чан, невольно копируя его выражение. — Да, — кивает Феликс. — Я в тебя влюблён. Это так просто. Так легко. И Чан так сильно влюблён. — Я тоже в тебя влюблён, — говорит он, кивая в ответ, и они, должно быть, выглядят как идиоты — стоят, держатся за руки и улыбаются, как дураки. — Ты — лучшее, что со мной когда-либо случалось, — говорит Феликс, потом поднимает руку, останавливая Чонина. — В равной степени лучшее, — уточняет он, — вместе с этими придурками — и, как и они, ты делаешь меня таким счастливым, и я — я тебя так сильно л-люблю, и— Вдруг его глаза наполняются слезами, губа дрожит. — О нет, — говорит Чан, и у него самого сжимается горло. — Не плачь, Ликс— Потому что у него самого уже наворачиваются слёзы, голос дрожит — и вот они уже стоят, держатся за руки и плачут друг на друга. — Ты — ты такой замечательный человек, — всхлипывает Феликс, вытирая слёзы с веснушчатых щёк, — и ты как… как пляж, и л-л-л… лето, и дом— — Боже мой, — воет Чан, шмыгая носом и притягивая его в объятия, потому что словами сейчас не справиться. — Ты — ты моё солнце, — выдавливает он, и они снова оба плачут. — Я тебя люблю. Остальные в основном молчат, пока Чан покрывает лицо Феликса солёными поцелуями — в волосы, в щёки, куда дотянется. Только Хёнджин, как и ожидалось, рыдает ещё сильнее, чем они, и Сынмин, который изо всех сил делает вид, что не плачет, хотя шмыгает носом, и— — Подождите, а вы почему плачете? — внезапно спрашивает Чан, немного приходя в себя. — Я не знаю! — рыдает Джихё, тщетно пытаясь вытереть слёзы, размазывая макияж. — Я вообще обычно не плачу! И уж точно не на работе! Но я просто обожаю квир-любовь! — Йааас, — всхлипывает Хёнджин, щёлкая пальцами — беззвучно, потому что пальцы мокрые от слёз. Чан нервно хихикает. — Мы такие… развалины, — говорит он, улыбаясь, обнимая всё ещё плачущего Феликса. — Я тебя люблю, — снова говорит Феликс, и Чан сияет, пока Джихё снова разражается рыданиями. — Вы б-будете покупать дом? — всхлипывает она, тыкая в планшет. Все разражаются смехом. — Настоящий профессионал, — говорит Чанбин с теплотой. — Думаю, это не наш вариант. Если у кого-то нет сильных возражений? — Нет, не тот, — соглашается Минхо. — Но спасибо за экскурсию. Он мягко сжимает плечо Джихё, и она хихикает сквозь слёзы. — Обращайтесь, — говорит она, потом смотрит на Чана и Феликса — и снова начинает плакать. — О боже, я катастрофа. Я пойду. Они провожают её до машины, Джисон убеждается, что она немного успокоилась, прежде чем она садится за руль своего навороченного «Мерседеса». — Я буду скучать по Джихё, — говорит Чан, когда они идут к своей машине, и остальные странно на него смотрят. — Что? — спрашивает он. — Джихё — наш риелтор, — говорит Джисон. — Да, — кивает Чан, всё ещё не понимая. — Наш риелтор, — повторяет Минхо, — на весь период поиска. Чан моргает. — Вы такие богатые, — говорит он. Минхо моргает. — Ну… да, — пожимает плечами. Они переглядываются — и вдруг сгибаются пополам от смеха. Остальные тоже. Рука Джисона ложится Чану на плечо, Феликс держит его за предплечье, Минхо каким-то образом умудряется ухватить его за задницу — конечно же — и Чан чувствует себя настолько окружённым любовью и светом, что готов снова расплакаться. /// После этого просмотра Чан снова приезжает в ретрит. Если всё пойдёт по плану с поиском дома, это будет последний раз, когда он приезжает сюда перед переездом. Это немного странно — будто должно быть немного грустно-сладко, как конец целой эпохи… Но на самом деле нет — совсем нет. Всё ощущается так же, как обычно. Они ведь не продают этот дом, и Чан сможет приезжать сюда в любое время. Прямо сейчас они ужинают вместе, все восьмеро — к этому Чан уже давно привык. Перед каждым из них лежит лепёшка, такая большая, что почти свисает с краёв тарелки. Минхо ходит вокруг стола, выкладывая разные блюда прямо на лепёшки. Чан с интересом разглядывает свою. Она тонкая и немного губчатая, с пузырьками на поверхности и странным серо-бежевым цветом. — Это называется инджера, — объясняет Минхо, накладывая щедрую ложку чего-то оранжевого на лепёшку Хёнджина и двигаясь дальше по столу. — Это заквасочный хлеб из Восточной Африки, в основном из Эфиопии и Эритреи. — Круто, — улыбается Чан. Ему всегда нравится, когда Минхо рассказывает про еду, которую он раньше не пробовал. Странно, но у Джисона лепёшка другая — светлее и намного более гладкая. Когда Минхо замечает взгляд Чана, он объясняет, даже не прекращая раздавать еду: — Феликс делает для Джисона немного другую, потому что его напрягают эти дырочки, — говорит он спокойно. — Это всё ещё инджера, но туда добавляют пшеничную муку к традиционной тефовой и меньше закваски, поэтому пузырьков меньше. — А, понятно, — кивает Чан. Его до сих пор греет изнутри то, как его парни заботятся друг о друге, как знают все привычки и мелочи и запоминают каждую деталь. — Минхо-хён, — ноет Хёнджин, ковыряя край своей лепёшки. — Я только вчера ногти сделал, — он шевелит пальцами с белым френчем. — И они испачкаются, если есть руками, — заканчивает за него Минхо. — Знаю, малыш — я достал для тебя перчатки. — О! — оживляется Хёнджин, заметив коробку. Это те самые прозрачные перчатки, которыми они обычно едят жареную курицу. Он аккуратно надевает их и довольно шевелит пальцами. — Спасибо, хён! — Всегда пожалуйста, дорогой, — отвечает Минхо, заканчивая раздавать блюда. У Чана на тарелке оказывается целая палитра еды, и Минхо начинает по очереди всё объяснять, пока остальные внимательно слушают. — Итак, это китфо, — говорит он, указывая на одно из блюд, — сырая рубленая говядина, замаринованная в специях и топлёном масле с травами. Рядом — йеабаша гомен, это приправленные листовые овощи, и сыр айибе. Китфо насыщенного кирпично-красного цвета, айибе белый и рассыпчатый, зелень блестит от масла. У Чана слюнки текут. — Это оранжевое — мисир ват, тушёная красная чечевица со специями. А салат — тиматим, с помидорами и луком, обычно с острым перцем, но я сделал со сладким, — добавляет он, бросая взгляд на Чана и Хёнджина. — А это… — Минхо поворачивает тарелку, — это куриные тибс — что-то вроде жаркого с овощами и смесью специй бербере. Всё выглядит невероятно аппетитно. У Чанбина урчит живот, и Минхо шикает на него, вызывая смех. — Я ещё не закончил, — говорит он, и Чан смеётся, влюблённый по уши. — Китфо тоже считается тибс. И вот это — цада тибс, то есть «белые тибс». И, честно, с вами так сложно готовить — приходится буквально выживать, чтобы найти что-то не слишком острое для вас, детки. Они смеются, а у Чана внутри всё тает. — В общем, — продолжает Минхо, улыбаясь, — это маринованная баранина с луком, чесноком и розмарином. А это — азифа, салат из зелёной чечевицы. Всё, можно есть. Они благодарят его и начинают есть, и улыбка Минхо в этот момент — одна из самых красивых вещей, что Чан видел. Чану нужно немного привыкнуть — он привык к приборам, а тут нужно есть руками. Получается не очень аккуратно, и остальные, конечно, находят это ужасно смешным. — Чан-хён, у тебя тут немного… — ухмыляется Чанбин, указывая на уголок рта. Чан смотрит на него с каменным лицом — соус у него уже везде. — Правда что ли, — сухо отвечает он, и Чанбин хохочет, а Минхо подходит с салфеткой и начинает вытирать его руку. — С тобой столько возни, — бурчит он, но Чан только улыбается. Еда оказывается невероятной — насыщенной вкусами специй, трав, мяса и овощей, а кисловатая инджера идеально всё объединяет. — Чан, на это больно смотреть, — говорит Минхо. — Положи. Чан слушается, и через секунду Минхо уже отрывает кусочек лепёшки, накладывает на него еду и подносит к его рту. Чан смотрит на это, почти косоглазит от близости. — А? — выдыхает он. — Открой рот, — тихо говорит Минхо ему на ухо. Чан кусает губу, встречается взглядом с Хёнджином и краснеет от его тёмного, хищного взгляда. — Будь хорошим мальчиком, хён, — добавляет Минхо, и рот Чана сам собой открывается. Он отворачивается от Хёнджина — но попадает прямо под взгляд Минхо. Еда попадает в рот, но Чан почти не замечает вкуса — его отвлекает ощущение, как его зубы задевают пальцы Минхо, как язык касается их. У него кружится голова… а потом становится почти опасно хорошо, когда он видит, как у Минхо приоткрывается рот, и тот проводит языком по губе. — Хороший мальчик, — говорит Минхо, чуть сбито дыша, и Чан просто снова открывает рот, без слов прося ещё. Минхо тихо усмехается. — Боже, ты сведёшь меня в могилу, — бормочет он, но всё же продолжает, чередуя — то кормит себя, то Чана — до самого конца ужина. С каждым кусочком Чан зацикливается на ощущении контакта — между своим ртом и кожей Минхо, между губами и этими умелыми руками, которые он так любит. Это всегда влажное скольжение, слюна скапливается у Чана во рту, пальцы Минхо заходят чуть глубже, чем на самом деле нужно. Это горячо. Остальные внимательно наблюдают, изредка что-то комментируя, но в основном просто молча смотрят. Быть вот так под наблюдением, под взглядами мужчин, которых они любят, заводит их обоих сильнее, чем было бы иначе, думает Чан — к концу ужина он твёрдый как камень, и, судя по всему, Минхо не в лучшем положении. — Джисони, — говорит Минхо почти рассеянно. — Давай начнём убирать. — Да, хён, — Джисон встаёт, как всегда послушный. В его спортивных штанах отчётливо виден силуэт — его стоящий член упирается в ткань неприлично явно, но, кажется, его это вообще не волнует. Он начинает собирать тарелки, всё ещё поглядывая на Чана и Минхо краем глаза. — Мы пойдём трахаться, — бесстыдно заявляет Феликс, поднимая их с Чанбином переплетённые пальцы. — Кто-нибудь хочет присоединиться? — Ага, — тут же отвечает Хёнджин, вскакивая как ужаленный. Его энтузиазм заставил бы Чана рассмеяться, если бы он не был так поглощён своим желанием. Втроём они вылетают из комнаты, уже буквально наваливаясь друг на друга, а Сынмин с Чонином тихо ускользают следом, перешёптываясь о том, какой фильм посмотреть, оставляя Чана и Минхо за столом, пока Джисон суетится, собирая остальную посуду. Минхо смотрит на Чана, его тёмный взгляд скользит от глаз к губам. — Нам стоит помочь ему, — вдруг говорит Чан, и Минхо тихо фыркает. — Ты такой милый, — говорит он — настолько искренне, что Чан краснеет — и поднимается, уходя за Джисоном на кухню. Чан через секунду спешит за ним, включаясь в уборку. Втроём они работают как хорошо отлаженный механизм. За последние месяцы Чан понял, что ему правда нравится этот процесс, нравится эта предсказуемая, системная рутина. Это так отличается от того, как он убирался один у себя дома — ему нравится быть с ними в команде, и, конечно, нравится похвала, которая приходит потом. — Спасибо, что помогаешь нам, Чан-хён, — говорит Минхо, взъерошивая ему волосы. — Всегда пожалуйста, — отвечает Чан. — Эм… Он немного мнётся — его застенчивость, похоже, единственное, что совсем не меняется со временем. — Я, эм… вы… свободны? Это настолько очевидно, что он с тем же успехом мог сказать: хотите вдвоём меня сейчас трахнуть. Но они не смеются, не поддразнивают его. Минхо просто задумчиво мычит, потом вздыхает. — Дело в том, — говорит он спокойно, — Джисону полагается наказание за то, что было на днях. Чан сглатывает. Они, возможно, немного отвлеклись тогда в студии и в итоге трахались прямо на столе… не спросив Минхо. Чану неловко — он понимает, что это правило важно для Джисона, и не может не чувствовать, что это была его вина. И ему ещё хуже от того, что он сам никогда не участвует в наказаниях, никак не помогает поддерживать эту структуру. Чан хмурится, прикусывая губу. — Я могу помочь? — вдруг спрашивает он, и Минхо удивлённо смотрит на него, а потом начинает хихикать. — Милый, — говорит он, явно забавляясь, — это порка тростью. Если под “помочь” ты имеешь в виду “в очередной раз сорвать наказание Джисона, потому что ты слишком мягкий, чтобы причинить ему боль”, то придётся отказаться. — Смогу, — выпаливает Чан. — Я… я сделаю это; я причиню ему боль. Я хочу помочь. Минхо задумчиво мычит, внимательно рассматривая его — выражение лица, язык тела. Чан стоит прямо, не мнётся. Минхо кивает. — Ладно, — говорит он медленно. И вот так Чан оказывается в их «подвале», с любопытством наблюдая, как Минхо снимает со стены довольно зловещую трость. Он уже бывал здесь раньше, но мельком — обычно эта комната предназначена для наказаний Джисона или для каких-то особенно жёстких сцен. Мебель с виниловой обивкой легко чистить — по крайней мере, так Чан слышал. — Итак, — говорит Минхо, щёлкая запястьем и ударяя тростью по ладони, никак не реагируя на боль. — У нас в доме есть правило, когда дело касается болевых практик. — Чан кивает, внимательно слушая. — Прежде чем ты сделаешь что-то с другим, ты должен позволить мне сделать это с тобой. Глаза Чана расширяются, но он не даёт своей первой реакции вырваться наружу. Вместо этого он подавляет её и даёт себе секунду подумать. Задача доминанта — понимать. Минхо всегда это говорит. Понимать своего саба, его потребности, и понимать, что именно ты делаешь, чтобы эти потребности удовлетворить. И почти сразу всё становится ясно. Как доминант, Чан должен понять, что он делает с Джисоном — когда бьёт его тростью. Понять физические ощущения и эмоциональные. — Хорошо, — говорит он. — Сколько ударов? Минхо смотрит на него с одобрением. — Джисону полагается десять. Ого. Значит, Джисон дважды на этой неделе не спросил разрешения. Чан сглатывает. — Мне обязательно… — начинает он и замолкает неловко. Он сделает это — ради Джисона, конечно сделает. Но звучит это совсем не весело. — Тебе стоит начать с пяти, — твёрдо говорит Минхо. — Джисон привык к боли. Джисон любит боль. И даже ему не нравятся десять ударов. — Понял, — говорит Чан, одновременно испытывая облегчение и какое-то странное чувство стыда за то, что он сам не выдержит того же наказания, которое собирается дать Джисону. Он глубоко вдыхает — Минхо сказал бы, что этот стыд доказывает, что он хороший дом, что ему действительно важно. В итоге Чан оказывается перегнувшимся через мягкую скамью, штаны спущены до колен, и уже сама эта поза унизительна. Ему почти хочется плакать, и он даже представить не может, насколько хуже было бы, если бы он оказался здесь за нарушение правил. Джисон стоит на коленях в углу, молча — ему велели — ещё одна пара глаз, усиливающая неловкость Чана. — Я не буду тебя щадить, — говорит Минхо ровно. — С тростью всё накапливается… особенно если не следить, куда бьёшь. Тебе нужно понять, как боль будет нарастать у Джисона, поэтому ты получишь пять ударов с той же силой, что и он. И я не буду предупреждать перед каждым — ожидание тоже часть наказания. — Хорошо, — чётко говорит Чан, хотя ему хочется прошептать. — Хорошо, — повторяет Минхо. — Красный значит…? — Стоп, — отвечает Чан, — жёлтый — пауза и обсуждение, зелёный — можно продолжать. — Отлично, — говорит Минхо. — Цвет? — Зелёный. С этого момента начинается ожидание. Вопреки самому себе, живот Чана напрягается, готовясь к удару. Он пытается расслабиться, но это совершенно невозможно. Все его чувства обостряются до предела — будто, если он постарается достаточно сильно, сможет услышать мысли Минхо. Это настолько мучительно, что первый удар почти приносит облегчение. Единственное предупреждение — характерный свист трости, прежде чем она опускается на его ягодицы, оставляя за собой полосу жгучей, жалящей боли. Чан ахает — и тут же морщится от самого себя за этот звук, чувствуя себя маленьким, бесполезным. Ему ещё повезло, что это не настоящее наказание — бог знает, он бы уже улетел в сабспейс на бешеной скорости. — Цвет? — спрашивает Минхо, и если он хоть немного обеспокоен, по голосу это никак не понять. От этого Чану становится ещё хуже, он почти сжимается в себе от этой раскалённой добела неловкости. — Зелёный, — отвечает он, и это чудо, что голос не дрожит. И он снова ждёт — но теперь это уже другое ожидание, потому что ощущение трости ещё свежо в памяти. Он начинает представлять эту боль, будто она перемещается вверх и вниз по его бёдрам, почти галлюцинируя этим колючим жжением. Почти… похоже на возбуждение. Второй удар ложится рядом с первым — и ощущается одновременно так же и совсем иначе. Так же — потому что это всё та же огненная полоса. И иначе — потому что первый удар вспыхивает снова, как свежий синяк, ноющий и жгучий одновременно. На этот раз Чан сдерживает звук, но прикусывает губу так сильно, что боль почти сравнима с той, что внизу. — Цвет? — Зелёный, — говорит он. На этот раз голос всё же дрожит. Он ждёт. Это уже не похоже на возбуждение. Теперь в голове только одна мысль — не издать ни звука, когда Минхо ударит, не выдать, что ему больно. Третий удар всё равно заставляет его вскрикнуть. Он приходится на верхнюю часть бёдер, там, где они переходят в ягодицы, и, слишком сосредоточившись на том, чтобы молчать, он не успевает его предугадать. Боль гораздо острее, чем раньше — резкая, пронзительная. Кажется, она останется с ним надолго. — Цвет? — быстро спрашивает Минхо. Чану нужно сделать вдох, прежде чем ответить. — Зелёный. — Осталось два. Ты отлично справляешься. Похвала действует как бальзам, чуть притупляя боль в избитом теле. Но не помогает с тем, что у него в голове — Чан уже по-настоящему боится следующего удара, весь напряжённый, как натянутая струна. Минхо выдерживает паузу дольше — и Чан невольно впечатляется. Минхо явно понимает, что он сейчас чувствует. И тут до него доходит: вот зачем домы должны сами проходить через то, что делают с сабами. И ровно в тот момент, когда Чан думает, насколько Минхо внимателен как дом, тот бьёт снова. — Да блять! — вырывается у Чана, и Минхо тихо смеётся. Этот удар пересекает предыдущие следы — и теперь Чан по-настоящему понимает, что Минхо имел в виду, говоря, что боль накапливается. Чан не драматичный человек. Правда. Особенно когда дело касается боли. Но там, где полосы пересекаются, ощущение такое, будто в него стреляют — будто боль пробивает кожу, жир, разрывает мышцы и уходит прямо в кость. Минхо всё ещё тихо смеётся, и именно в этот момент Чан чувствует раздражение. Он злится — молча, даже осознавая, насколько это нелогично. Он сам согласился. Это должно помочь ему. Просто ещё один взгляд в голову наказанного саба. Он это понимает. И всё равно злится. — Цвет? — спрашивает Минхо, и в голосе слышится веселье. Чан прищуривается, там, где Минхо не видит, и специально тянет с ответом, представляя, как тот чуть-чуть начинает волноваться. — Зелёный, — бурчит он наконец. И раздражается ещё сильнее, когда Минхо никак не реагирует. Пятый удар он ждёт уже почти как школьник в наказании — с кипящими мыслями о том, как он отомстит Минхо, перемешанными с осознанием, насколько это глупо, и с унижением от того, что его так выбило из колеи то, что даже не настоящее наказание. Последний удар застаёт его врасплох — не потому, что больно, и не из-за неожиданности, а потому что, когда боль взрывается в теле, Чан вдруг чувствует… облегчение. Злость исчезает. Неловкость растворяется. Боль остаётся — но почти превращается в наслаждение. — Вау, — выдыхает Чан, когда Минхо помогает ему лечь на живот на скамью, опускаясь перед ним так, чтобы их лица были на одном уровне. — Молодец, — говорит Минхо первым, и это как холод на раскалённую кожу. — Как ты? Чан долго молчит, прежде чем ответить. — Хорошо?.. — говорит он наконец. И, кажется, он единственный, кого это удивляет — Минхо просто кивает, убирая волосы с его лица. — Это выброс эндорфинов, — объясняет он. — Пусть Джисон намажет тебя мазью? Поможет и сейчас, и потом. — Ага, — тихо отвечает Чан. После этого появляется одна из их коробок с набором для ухода после — и Чан даже не знает, почему это его удивляет: конечно, у него должен быть полноценный aftercare, когда он переходит из роли саба в более доминирующую. Следующие полчаса они проводят, аккуратно помогая Чану прийти в себя — болтают, шутят (фразу «боль в заднице» произносят столько раз, что Чан сбивается со счёта), перекусывают. Немного странно делать всё это, сидя на мебели из секс-подвала, но Чан уже неплохо справляется со «странным». Когда Минхо решает, что Чан снова в состоянии быть домом, первое, что он делает — настаивает, чтобы Чан ударил его. — Зачем? — спрашивает Чан, удивлённый. Минхо закатывает глаза. — Чтобы я знал, что ты бьёшь его достаточно сильно, — говорит он, как будто это очевидно. И это действительно очевидно — то, что Минхо проверяет, не слишком ли сильно Чан ударит Джисона. Чан улыбается, чувствуя эту неизменную заботу, спрятанную под резкостью и закатанными глазами. — А, — говорит он, и в голосе слышится улыбка. Минхо начинает объяснять ему саму технику — углы, силу, точку удара. Чан узнаёт, что нельзя бить выше середины ягодиц, чтобы не задеть почки. Узнаёт, что Минхо использует синтетическую трость, а не ротанговую — потому что натуральные требуют ухода и со временем трескаются. — Джисон, раздевайся и устраивайся на скамье. Чан, давай ко мне, — говорит Минхо, отворачиваясь и опираясь на комод. Чан хмурится. — В одежде? — уточняет он. Минхо фыркает. — Я тут не для того, чтобы страдать. Логично. Чан осторожно прикладывает трость к ягодице Минхо, прикидывая, куда ударить. Внезапно его накрывает сомнение — немного не по себе от мысли причинить Минхо боль. Но он отбрасывает это, делает вдох и заносит руку. — Эм, — говорит Минхо. Чан замирает. — Мы ничего не забыли? Чан перебирает в голове — и понимает. — Цвет? — быстро говорит он. — Молодец, — тепло отвечает Минхо. — Зелёный. А у тебя? Чан моргает. — Зелёный, — отвечает он, слегка удивлённо — но потом вспоминает: Минхо всё ещё дом. — Отлично. Давай. Теперь, когда цвет подтверждён, сомнения исчезают. Чан даже начинает ловить себя на том, что ему интересно попробовать, научиться. Он заносит руку и бьёт. Звук получается чёткий, глухой, но Минхо сразу качает головой. — Сильнее. Чан бьёт снова. — Лучше. Но можешь ещё сильнее. Третий удар — Чан чувствует, как работают мышцы, как движение становится точнее. Это даже чем-то похоже на спорт. А спорт Чан всегда любил. Удар. — Вот так, — говорит Минхо. — Ещё раз, чтобы убедиться, что это не случайность. Чан повторяет — и Минхо довольно кивает. — Идеально. Молодец. — Спасибо, — автоматически отвечает Чан, чувствуя странную смесь гордости, возбуждения и желания попробовать это по-настоящему. К этому моменту Джисон уже на месте — ждёт. — Джисон, — говорит Минхо, и голос у него становится другим. Глубже, жёстче. — Тебя ждёт наказание — десять ударов. Почему? — Потому что я дважды не попросил разрешения перед сексуальной активностью, — тихо отвечает Джисон. — Какой именно? — Я… отсосал Чанбину-хёну… и… позволил Чану-хёну… трахнуть меня… Он краснеет. Чан сам не понимает, сколько в нём возбуждения от воспоминания, а сколько — от того, как Джисон сейчас выглядит: виноватый, послушный. — Верно, — говорит Минхо холодно. — Есть что добавить? — Нет, хённим. — Цвет? — Зелёный, хённим. — Передаю тебя Чану-хёну. Минхо кивает Чану. Первый удар — почти никакой реакции. Только едва слышный выдох. Второй — лёгкое вздрагивание. — Мне… сильнее? — спрашивает Чан. Минхо качает головой. — Всё правильно. Боль накапливается. Можешь ниже попробовать. Чан кивает. Он знает, как это чувствуется. Следующий удар ложится под ягодицы. На этот раз Джисон стонет — тихо, но явно с удовольствием. И ёрзает. Внутри у Чана что-то вспыхивает — возбуждение… и лёгкое раздражение. Это же наказание. Он бьёт снова — по тому же месту. Джисон вскрикивает — уже больше боли. Чан улыбается. Потом бьёт выше — специально. Джисон дёргается, сбивается дыхание, и он начинает тереться о поверхность. — Пять, — говорит Минхо. — Цвет, Джисон? — Зелёный, — слишком быстро. И голос уже совсем другой — хриплый, сбитый. Чан поражён. Пять ударов — и он звучит так, будто его уже час трахали. Следующий удар — и Джисон вскрикивает сквозь зубы, продолжая тереться. Чан тихо смеётся. — Нравится? Джисон всхлипывает. — Так не пойдёт, да? Ответа нет — только ожидание. Следующий удар — по верхней части бёдер. Громкий крик. Пальцы сжимаются. Восьмой удар — и появляются слёзы. Звук удара резкий. Крик — ещё резче. Срывается всхлип. Джисон пытается снова расслабиться на скамье. Чан видит слёзы — и ловит себя на том, что это… возбуждает. Девятый удар. Долгий, дрожащий крик. Джисон не знает — отпрянуть или замереть. Чан решает закончить быстро. Последний удар. Джисон только тихо скулит. И в тот же момент Минхо уже рядом. — Всё, малыш. Всё закончилось. — П-прости… — всхлипывает Джисон. Чан откладывает трость, помогает ему подняться и обнимает. — Всё хорошо. Ты справился. Всё уже позади. — Это… так сложно… помнить… спрашивать… — Я знаю, — мягко говорит Чан, прижимая его. И ловит себя на том, что всё это — стоны, слёзы, цепляние — всё это его заводит. Но он не чувствует вины. — Ты не понимаешь! — вдруг всхлипывает Джисон. — Я не могу… когда я… так сильно тебя люблю! Чан замирает. — Я тоже тебя люблю, — тихо отвечает он. Глаза Джисона расширяются. — О… я не планировал это говорить… — Но ты это чувствуешь? — мягко спрашивает Минхо. Джисон смотрит на Чана. Долго. И кивает. — Да… я влюблён в тебя, хён. — Неплохая реакция на наказание, — замечает Минхо. В итоге они оставляют подвал и перебираются на мягкие, шелковистые простыни кровати Минхо и Джисона. Чан не может назвать это никак иначе, кроме как «заниматься любовью». /// На следующее утро они втроём босиком бредут на кухню, начиная готовить завтрак, болтая обо всём подряд. Чан уходит в кладовую за ингредиентами, пока Джисон носится туда-сюда, собирая нужную посуду и утварь. Минхо опирается на столешницу, с удовольствием наблюдая за ними. Это происходит, когда Чан возвращается на кухню. — Ты же знаешь, что я тебя люблю, да? — вдруг говорит Минхо. Чан роняет всё, что держал в руках: пакет с овсянкой глухо падает на пол, коробочка с черникой лопается от удара, половина ягод разлетается и укатывается под холодильник. — Ну, не обязательно было швыряться, — с усмешкой говорит Минхо, а затем удивлённо выдыхает, когда Чан врезается в него, крепко обнимая. — Я тоже тебя люблю, — говорит Чан, голос у него хрупкий. Он удивлён, но приятно — резкий удар этой новости тут же перекрывается тем, как бешено и легко бьётся его сердце. Минхо тихо мычит, поглаживая его по волосам. — Ты растоптал чернику по полу, — мягко замечает он, и Чан почти готов расплакаться от того, насколько это всё уютно и по-домашнему. На Минхо всегда можно положиться — он никогда не делает из всего трагедию. На него вообще всегда можно положиться. — Я тебя люблю, — повторяет Чан, отстраняясь, чтобы посмотреть ему в глаза; губа у него подрагивает. — Я тоже тебя люблю, — мягко улыбается Минхо. — Тебе нужны новые носки? Чан моргает, затем опускает взгляд на свои ноги. Белые носки теперь в некрасивых фиолетовых пятнах, к ткани прилипла мякоть ягод. — А… — говорит Чан. — Да. Он немного мнётся, затем наклоняется и прямо на месте стягивает носки, неловко протягивая их вперёд. Минхо закатывает глаза. — Тебе повезло, что я тебя люблю, — говорит он, забирая носки, и Чан не может не расплыться в улыбке. /// Дом своей мечты они находят довольно скоро — благодаря усердным поискам Джихё. Она почти пугающе внимательна к их пожеланиям, отмечает детали, которые, как Чану кажется, они упоминали лишь вскользь. — Вам будет приятно узнать, что у этого дома есть панорамный вид на город, как вы и хотели, — говорит она, проводя их в просторную гостиную, объединённую со столовой. С фасада дом выглядит строгим и геометричным, в этом ультрасовременном сеульском стиле, но с этой стороны — ни одной прямой линии. Комната целиком подчинена огромной стеклянной стене, тянущейся вдоль всего дома плавной, волнообразной линией. Это отлично сочетается с общим настроением пространства — мраморный пол, сланцевый фасад, тёмное дерево. Обеденный стол, хоть и скучноватый, наглядно показывает идею — расставлен так, чтобы у каждого был хотя бы частичный вид на город. А с другой стороны — мягко обитая зона для разговоров. Если избавиться от безликой выставочной мебели, комната станет идеальным чистым холстом. — Вау, — говорит Хёнджин, широко раскрыв глаза. — Это пространство такое крутое! — Ха, «пространство», — усмехается Чанбин. — Ты такой дизайнерский зануда. Он ерошит ему волосы, и Хёнджин вскрикивает, уворачиваясь. — А как мне это ещё назвать? — возмущается он, поправляя причёску. — Это пространство! Чанбин смотрит на него пару секунд, приподняв бровь. — Комната? — предлагает он. Хёнджин замирает. — Боже мой, — говорит он в ужасе. — Ты прав. Я стал той самой сукой из Vogue Living. — Все лучшие люди такие, — спокойно вставляет Джихё, проходя мимо и улыбаясь ему. — Это прекрасное пространство, — говорит она, обводя рукой комнату, — и оно станет ещё лучше с вашим дизайнерским взглядом, Хёнджин-щи. Хёнджин тут же светлеет. — Точно! — говорит он, и Чан не может не рассмеяться. — Тот, кто проектировал это место — идиот. Посмотри на ковёр, он почти меньше стола, диван у стены — это вообще преступление, а цветовая палитра— Чан перестаёт слушать, просто наблюдая за ним, переполненный нежностью. Хёнджин оживлённо жестикулирует, почти танцует по комнате, указывая то на слишком большое зеркало, то на слишком маленький светильник, а Джихё кивает с интересом. За эти два месяца Хёнджин действительно расцвёл. Он и раньше был идеален, конечно, но теперь, с этой новой уверенностью, он стал ещё ярче, ещё живее — как всплеск цвета в их жизни. И Чан думает, что если полюбит его ещё сильнее, его сердце просто разорвётся. Они заканчивают осмотр под непрерывный монолог Хёнджина о том, что он сделал бы с этим домом. Его энтузиазм заразителен — Чан уже вполне может представить, как они здесь живут. — Ну что думаем? — с ожиданием спрашивает Джихё. — Я влюблён, — заявляет Хёнджин. — Я тоже! — восклицает Феликс, обнимая его за талию. — Мне тоже нравится, — добавляет Сынмин. — И мне, — кивает Чанбин, и Джисон фыркает. — И мне, — повторяет он, копируя жест. — А тебе, Йенни? — мягко спрашивает Минхо. — А? Я? — моргает Чонин. — Мне очень нравится! — Тогда я тоже за, — кивает Минхо. — Значит, покупаем? — Хёнджин уже почти светится. — Нам ещё нужно мнение Чана, — спокойно говорит Сынмин. Все смотрят на него. Это серьёзный шаг. Если они купят дом, Чан переедет сюда. Они будут приезжать — на дни, недели — и он фактически будет жить с ними. Сердце у него замирает. Хёнджин смотрит на него — лицо спокойное, но в глазах всё написано. Чан говорит «да». И тут же — крики, смех, объятия. Хёнджин буквально прыгает на него, покрывая лицо поцелуями. — Я так рад! Мы будем жить вместе! Дом… вместе! И тогда Чан понимает — дело не в доме. Дело в том, что они снова будут все вместе. — Вместе, — кивает он. — Навсегда. Хёнджин тут же начинает плакать. Чан обнимает его, гладит по волосам. — Ч-чан-хён… у меня… есть… что сказать… — Да? — Я… я люблю— Он снова срывается в слёзы. Чан мягко прижимает его к себе. — Не спеши, малыш. — Я всё испортил… — Нет. Это идеально. Хёнджин смеётся сквозь слёзы. — У меня шесть признаний-конкурентов… это серьёзная борьба, Чан. — Я готов судить. — Ладно… — он делает вдох. — Чан-хён… я люблю тебя. Чан улыбается — и целует его. — Я люблю тебя, — повторяет Хёнджин. — Десять из десяти, — шепчет Чан. — Идеально. Где-то позади Джихё громко сморкается. /// Остался только Чонин, и Чан старается не давить на него, старается не привлекать внимания к тому факту, что он единственный, кто не влюблен в Чана… но это сложно, ладно? Они находятся в медовом месяце, и все, чего они хотят, это снова и снова повторять «Я люблю тебя», пока слова не потеряют свой смысл — особенно Чан, ведь это его первая любовь. Ну, и вторая, и третья, и так далее… но Чан считает их всех своей первой любовью. — Я люблю тебя, — сладко говорит он, глядя на Сынмина, пока работает пальцами внутри него. Сынмин ахает от горячего, скользкого, с помощью смазки, скольжения. — Люблю тебя, хён, — задыхаясь, говорит он, бросая нечитаемый взгляд на Чонина рядом с собой. Сегодня вечером только они втроем. Чан растягивает Сынмина, Чонин одной рукой держит того, а другой надрачивает его член так, как Сынмину нравится. — Ммм… — мурлычет Сынмин, — Йенни, Боже, ты заставишь меня… я готов, я готов. — Хорошо, — говорит Чонин мягким и застенчивым голосом. Чан вынимает пальцы, и Чонин занимает его место, плавно входя в Сынмина, закрывая глаза, пока они оба привыкают к ощущениям, задавая умеренный темп — не слишком быстро, не слишком медленно. — Хорошо? — дразнит Чан, садясь верхом на талию Сынмина, лицом к Чонину, и протягивает руку, чтобы погладить его красивые волосы. — Да, — тихо стонет Чонин, краснея. — Я… — он замолкает, и Чан мягко улыбается. — Что, малыш? — нежно спрашивает он. — Что случилось? Чонин лишь качает головой. Чан пропускает это мимо ушей — конечно же, пропускает — и придвигается ближе к Чонину, чтобы взять в руку член Сынмина и свой собственный, быстро и крепко поглаживая их. — О, чёрт, — стонет Сынмин, протяжно и долго, от ощущения руки Чана на своём члене и Чонина внутри него. — Чёрт, я… вы оба… чёрт, я уже близок, — говорит он, полусмеясь от изумления. — Я тоже, — шепчет Чонин, встречаясь взглядом с Чаном, прежде чем отвести взгляд и закрыть глаза. — Чан-хён, — говорит он тихо и дрожащим голосом, — Хён, я… Он снова замолкает, и Чан наклоняется, касаясь поцелуем уголка губ Чонина, одновременно ускоряя движения рукой, сжимая свой и член Сынмина, подаваясь бёдрами в собственную хватку. Он еще не близок, но приближается. — Ммм, так… еще немного, — стонет Сынмин, и Чонин ускоряет темп, наклоняясь вперед, обхватывая руками талию Чана. Чан обхватывает челюсть Чонина свободной рукой, прижимая их лбы друг к другу, и мастурбирует себе и Сынмину. Глаза Чонина приоткрываются. — Привет, малыш, — шепчет Чан, дыхание становится все короче и быстрее от напряжения и возбуждения. Дыхание Чонина перехватывает, пальцы сжимают талию Чана. — Я люблю тебя, — шепчет он, и тут он кончает, Сынмин кончает, Чан кончает, переваливая через край, эти три слова эхом звучат в его голове, наслаждение поглощает его, как лесной пожар, вспыхивая внизу живота и обжигая всё тело. Его губы находят губы Чонина, когда они кончают и сливаются в нежных, сладких поцелуях. Чан отпускает свой и Сынмина члены, тот шипит от чрезмерной чувствительности, когда Чонин одновременно выходит из него. — Черт возьми, — задыхается Сынмин, и Чан пользуется случаем, чтобы слезть с его колен, опускаясь на колени сбоку, чтобы одновременно видеть Сынмина и Чонина. Сынмин широко раскрывает глаза и улыбается, хотя и немного устал. Лицо Чонина вялое и нечитаемое. — Черт возьми! — соглашается Чан, повторяя улыбку Сынмина, и обхватывает рукой затылок Чонина. Он смотрит на мальчика, наклоняясь, чтобы мимолетно поцеловать его в челюсть. — Малыш, ты…? Чонин моргает. — Я люблю тебя, — говорит он так тихо, что это почти шепот. Он хмурится. — Я люблю тебя, — говорит он чуть громче. — Чан-хён… я люблю тебя, — говорит он, быстро моргая. — Я люблю тебя! — Он расплывается в улыбке, а затем широко раскрывает глаза, словно сам удивился. — Хён! — говорит он, обрадованный. — Я люблю тебя! Я влюблен в тебя! — Я влюблен в тебя! — отвечает Чан, подражая энергии Чонина, и тот закатывает глаза, все еще улыбаясь. — Я знаю это, — говорит он, — но хён! Я люблю тебя! — Он звучит обрадованно и почему-то гордо. — Да? — влюблённо спрашивает Чан. — Да, — отвечает Чонин, широко улыбаясь, так что его глаза сужаются до узких щелей. — Я люблю тебя! Мы все тебя любим! Чан замирает, осознавая всё, что это значит. — Вы все меня любите, — изумлённо выдыхает он. — Ты собрал все семь признаний, — говорит Сынмин, глядя на него с обожанием в глазах. Он прав. Чан любит их. И теперь они любят его. Они все любят его, а он их.