Haebang

Парни приезжают в полдень — их появление возвещает стремительная, непрерывная трель дверного звонка от Джисона. Звук разносится по дому, отражаясь от всех отполированных поверхностей и добираясь до спальни Чана. Впрочем, это вовсе не раздражает — как это может раздражать, если он ждал их весь день? И если Чан сбегает вниз по лестнице так быстро, как только может — никто об этом не узнает. Он открывает дверь абсолютно спокойно и сдержанно и уж точно не распахивает её так резко, что она едва не бьёт его по лицу. — Привет! — говорит — почти кричит — он, широко улыбаясь семи улыбающимся лицам по ту сторону двери. — С шестью месяцами! — хором отвечают они. Все набились на крыльцо — не то чтобы там было тесно: оно широкое, опоясывающее дом, с аккуратными досками тёмного дерева. И всё же они жмутся друг к другу, стараясь оказаться как можно ближе к двери. Первое, что замечает Чан — это огромный букет в руках Феликса. Он почти с него размером: гигантская охапка розовых, жёлтых, фиолетовых и белых цветов, перемежающихся нежной зеленью, а длинные стебли наперстянки тянутся выше уровня глаз Феликса. У Джисона за спиной гитарный чехол — а это может значить только одно: его подарок Чану — песня. Чан почти расплывается в слезах прямо на месте — он уже сочинял музыку с Джисоном, и с Чанбином тоже, но чтобы кто-то написал или исполнил песню специально для него — такого у него ещё не было. Остальные тоже не с пустыми руками — у каждого коробка или пакет с подарком. Чан замечает, что у Хёнджина в руках большой плоский свёрток. Это точно картина — Чан ни секунды не сомневается, но ни за что не даст Хёнджину понять, что догадался. — С годовщиной, ребят, — тепло говорит Чан, отступая от двери. — Проходите, — добавляет он, и они все вваливаются в прихожую, сталкиваясь друг с другом, пытаясь снять обувь, не выпуская подарков из рук. — Нужна помощь? — Чан смеётся, когда Чонин теряет равновесие и налетает на него, протягивает руку, чтобы взять его пакет, но Чонин резко отдёргивает его. — Не подглядывать! — бурчит он, и Чан смеётся. — Ладно-ладно, — говорит он. — Только не ударься о консольный столик. Ах да… консольный столик. За три месяца, что Чан живёт здесь, Хёнджин старательно обучает его основам интерьерного дизайна. Остальные уже всё это проходили — когда Хёнджин переделывал предыдущий дом, им пришлось выслушать немало про фэншуй и «искусственную патину». Но Чану ещё многому нужно научиться — и он не против, с таким-то прекрасным учителем. — Консольный столик — заслужил звёздочку! — торжествует Хёнджин у двери. — Вообще-то, у меня есть кое-что, что идеально подойдёт, чтобы повесить над— — он замирает, глаза расширяются. — То есть… у меня есть идея, что туда повесить. Чан делает вид, что ничего не понял — конечно же. — О, круто! — говорит он. — Потом расскажешь. Хёнджин заметно выдыхает с облегчением, а Чан едва сдерживает смех. — Пойдёмте в гостиную, — предлагает Чан, и все следуют за ним в комнату с изогнутой стеклянной стеной — ту самую, которая и убедила их купить этот дом. Они рассаживаются в углублённой зоне отдыха, которой уже успели активно пользоваться — из-за одного случая в первую же неделю Хёнджину пришлось срочно ускорить перетяжку мебели… теперь обивка легко моется. — Чанни-хён, — напевает Феликс, выглядывая из-за своего нелепо огромного букета и улыбаясь. — Я принёс тебе цветы. — Вижу, — смеётся Чан. — Они прекрасны, Феликс. Спасибо тебе огромное. — Я оставлю их здесь, — говорит Феликс, ставя букет на обеденный стол, а затем подпрыгивает к зоне отдыха. Спускается по ступенькам и устраивается в углу дивана. — Иди сюда. В середину, — говорит он, и Чан кивает, спускаясь и занимая своё место. — Ну что, — говорит Минхо, когда Чан устраивается на подушках, — я знаю, ты сказал без подарков, но… — он беспомощно пожимает плечами, оглядывая богато упакованные подарки в руках остальных, а потом смотрит на свой, куда более скромный пакет. — Если это поможет, — добавляет Минхо, — я, строго говоря, не совсем купил тебе подарок. — Да? — Чан хмурится, глядя на чёрный пакет у него на коленях. — Увидишь, — загадочно отвечает Минхо. — Но сначала… — он кивает в сторону остальных. Они переглядываются выжидающе. Никто не говорит ни слова. Минхо вздыхает и закатывает глаза. — Ну, кто-то же должен начать. — Макнэ первый! Макнэ первый! — скандирует Хёнджин, и Джисон тут же подхватывает. Чонин морщится, отворачивается, будто надеется, что они его не заметят, но они не отстают, пока он с драматичным вздохом не сдаётся, протягивая Чану свой пакет. — Я не знал, что тебе взять, потому что одежду я тебе и так постоянно дарю, — бормочет он, отводя взгляд, пока Чан тянется внутрь пакета, — так что я взял кое-что для твоей комнаты. Рука Чана нащупывает что-то странной формы, пластиковое, и он хмурится, цепляя предмет пальцами, чтобы вытащить. Он тяжелее, чем кажется по форме, и острый край неприятно впивается в подушечку пальца, когда Чан вытаскивает его. Но стоит ему увидеть подарок, как хмурость тут же исчезает. На его лице расплывается широкая, тёплая улыбка, когда он понимает, что это бутылочка — и не просто бутылочка. — Моё собственное цветочное мыло! — восклицает Чан, в полном восторге. — Тебе нравится? — Чонин смотрит широко раскрытыми глазами, будто удивлён, что Чан не смеётся над ним. Чан надеется, что однажды Чонин начнёт ожидать любовь, а не осуждение — он уже движется к этому, но медленно. — Мне очень нравится, Йенни, — говорит Чан, аккуратно ставя бутылочку, чтобы тут же притянуть Чонина к себе и крепко обнять. — Оно отправится прямо в мою ванную. Я буду пользоваться им каждый день и каждый раз думать о тебе. — Он целует Чонина в лоб, пряча улыбку, наблюдая, как тот заливается румянцем. — Там… там ещё один подарок есть, — бормочет Чонин, явно пытаясь отвлечь внимание от себя. — Правда? — говорит Чан, хотя он и так чувствовал, что мыло было не единственным. Чонин благодарно кивает, и Чан демонстративно возвращается к пакету, шарит внутри, пока не нащупывает холодный фарфор. Это явно кружка, но это ещё ни о чём не говорит — Чан быстро вытаскивает её, желая увидеть, какой там милый или глупый рисунок, и— Да чтоб тебя. Чонин ухмыляется, когда выражение лица Чана меняется. — Ах ты засранец, — говорит Чан. На кружке, яркими разноцветными пузырчатыми буквами, написано: «#1 Папа». — Тебе нравится, папочка? — спрашивает Чонин с той же озорной ухмылкой. Чан закатывает глаза — устало, но с теплотой. — Смешной ты, малыш, — сухо отвечает он, но уже сейчас понятно, что эта кружка станет его любимой. Судя по лицам остальных, они это тоже понимают. — Спасибо, Чонин, — искренне добавляет он, беря его за руку и слегка сжимая. — Я люблю тебя. — Я тебя тоже люблю, — улыбается Чонин. — Я следующий! — говорит Чанбин с непривычным нетерпением. — Что? — добавляет он, заметив удивлённое выражение лица Чана. — Я люблю дарить подарки. — Он счастливо улыбается, и сердце Чана тает. Чан протягивает руку. — Что ты мне приготовил? — с интересом спрашивает он, пока Чанбин возбуждённо всовывает ему пакет. — Сам посмотри, — говорит Чанбин, едва не подпрыгивая на месте. Чан засовывает руку внутрь и достаёт первое, что попадается. Это небольшой блокнот — широкий, короткий, но толстый от количества страниц, и Чан сразу понимает, что он сшит вручную. Украшен он тоже вручную — немного криво, не идеально, но для Чана это самая идеальная вещь на свете. Кривоватые буквы на обложке гласят, что внутри «КУПОНЫ ЛЮБВИ» — это настолько в духе Чанбина, что Чана накрывает волной счастья и нежности. Чанбин с восторгом наблюдает, как Чан листает книжечку — по его лицу легко понять, на какой странице он сейчас. Купоны варьируются от невинного «один бесплатный массаж» до двусмысленного «я делаю всё, что ты хочешь, целый час» и до такого, что Чан даже вслух сказать не сможет. — С-спасибо, Чанбин, — выдавливает Чан, резко захлопывая блокнот под смех остальных. — Что? — дразнит Сынмин. — Не хочешь привязать хёна и трахнуть его? Щёки Чана вспыхивают ещё ярче. — Не-а, — ухмыляется Джисон. — Ему больше нравится вариант, где Чанбин привязывает его. Чан закрывает лицо руками, жалобно стонет. Возразить он не может — он не лжец. — Оставьте его в покое, — добродушно посмеивается Чанбин, и Чан с облегчением выдыхает за ладонями. — Думаю, ему больше понравился купон, где я наряжаю его щенком и наступаю ему на— — Почему вы издеваетесь надо мной в нашу годовщину?! — возмущается Чан, красный, глядя на них сквозь пальцы. — Ой, — говорит Хёнджин, обнимая Чана и мягко гладя его по волосам. — Оставьте его, — добавляет он, покачав головой с наигранной строгостью. — Прости, хён, — говорит Джисон, но развалился на стуле с той самодовольной ухмылкой, из-за которой Чану одновременно хочется его ударить и…не совсем не ударить. — Прости, щеночек, — добавляет Чанбин, и Чан хмурится. — Ладно, прости, — говорит Чанбин уже искренне. — Смотри, вот тебе ещё подарок, чтобы загладить вину! — он кивает на пакет в руках Чана, и тот фыркает, закатывая глаза. Он снова лезет в пакет и нащупывает коробку странной формы. Вытаскивает её, хмурясь и поворачивая в руках. Она семигранная, примерно с ладонь размером и довольно высокая, чёрная, без надписей, перевязанная чёрной атласной лентой — по внешнему виду невозможно понять, что внутри. — Поставь её, поставь, — возбуждённо говорит Чанбин. Чан слушается, ставит коробку в центр зоны отдыха и снова смотрит на него в ожидании. — Теперь развяжи ленту и сними крышку. Чан тянет за свободный конец ленты, развязывает аккуратный бантик, снимает её и откладывает в сторону. Затем поднимает крышку. Он ожидает увидеть внутри подарок, но вместо этого стенки коробки раскрываются, раскладываясь по полу и показывая приклеенные изнутри фотографии — а в центре оказывается ещё одна, меньшая коробка. Чан наклоняется, чтобы рассмотреть фото. Он их хорошо знает — групповые снимки, где они все восемь улыбаются в камеру на автоспуске. Один — в саду здесь, другой — в саду в Хэбане, остальные — в парке, на пляже, на террасе на крыше. Это снимки самых счастливых моментов Чана, его самых дорогих воспоминаний с мужчинами, которых он любит. Он улыбается. — Это очень красиво, Бинни, — тихо говорит он, вкладывая в слова всю свою любовь и благодарность, глядя на своего парня с нежностью. Но Чанбин только качает головой. — Там ещё есть, — говорит он. — Открой следующую коробку. — Следующую…? — говорит Чан, широко раскрывая глаза. Он снова смотрит на коробку, наклоняется и поднимает вторую крышку — и удивлённо замирает, когда коробка снова «взрывается», уже меньшим фейерверком фотографий, накладывающихся поверх первых. — Ого… — выдыхает он. Это фотографии Чана с каждым из ребят — Минхо учит его танцевать, Чанбин катает его на спине, он и Хёнджин свернулись вместе на диване, Джисон целует его в саду, они с Феликсом играют в бассейне, Сынмин кормит его десертом, Чонин смешит его до слёз. Чан даже не замечал, как делалась большая часть этих снимков. — Ты всё это сделал? — тихо спрашивает он, разглядывая фото, где он с Хёнджином: Хёнджин наполовину у него на коленях, читает ему книгу, а Чан, кажется, вообще не слушает — его взгляд мечтательный, прикован к профилю Хёнджина. — Ну, каждый что-то внёс, — дипломатично говорит Чанбин, — но да, большинство — мои. Вы все такие красивые, и я вас так люблю… Мне хочется это увековечить. Он слегка краснеет, почесав затылок. — Это… прекрасно, — искренне говорит Чан, чувствуя, как у него сжимается сердце от этой мысли. Так и продолжается: Чан становится всё более эмоциональным, его буквально переполняет любовь, пока он открывает коробку за коробкой, пока перед ним не оказывается десятки фотографий и больше не остаётся ни одной закрытой. Он насчитывает семь крышек — семь коробок, семь сторон, семь любовей его жизни. Фотографии складываются в огромный бумажный цветок. — Это просто… невероятно красиво, — говорит Чан, голос у него срывается, пока взгляд скользит по снимкам — всем этим улыбающимся лицам и дорогим моментам. — Я сам сделал, — гордо говорит Чанбин, и Чан снова смотрит на коробку, уже внимательнее. Она безупречна — выглядит так, будто её сделали на фабрике. — Их не продают семиугольными, — добавляет Чанбин, раздражённо сдувая чёлку с глаз. — Мы же говорили тебе, — с тёплым закатыванием глаз говорит Минхо, — мог бы взять восьмиугольную и просто добавить ещё одну фотку. — Да, — отвечает Чанбин, — но я не хотел вставлять «лишнюю». Он произносит слово «лишнюю» так, будто это преступление. — Я хотел, чтобы всё было идеально. — И оно идеально, — говорит Чан, подвигаясь ближе, обнимая Чанбина за талию и беря его лицо в ладонь. — Спасибо, — говорит он искренне и быстро целует его в губы. — Я тебя люблю. — Я тебя тоже люблю! — сияет Чанбин. Он не шутил, когда говорил, что любит дарить подарки, думает Чан. Он почти уверен, что Чанбин получает от этого даже больше удовольствия, чем от получения подарков. — Я следующий! — восклицает Хёнджин, врываясь в момент. — Да блин, — жалуется Джисон, — я хотел первым! — Кто не успел, тот опоздал, — говорит Хёнджин, показывая язык, а затем быстро собирается и чинно поворачивается к Чану. — С годовщиной, любовь моя. Он протягивает очевидную картину, и Чан берёт её, укладывая себе на колени. Она большая — как раз чтобы повесить над консольным столиком, как Хёнджин (почти) намекал раньше. Завёрнута в простую коричневую бумагу, но красиво — как в тех видео из Instagram, где бумага сложена «ёлочкой», а в складки вставлены засушенные цветы. — Это так красиво, — говорит Чан, — что я почти не хочу распаковывать. Хёнджин хихикает. — Я слишком долго её рисо— кхм, подбирал этот подарок, чтобы ты оставил его в бумаге, — говорит он, буквально вибрируя от нетерпения. — Ладно, — смеётся Чан, — поехали… Хёнджин подаётся вперёд, пока Чан аккуратно вытаскивает сухоцветы, затем поддевает пальцем складку бумаги. Он максимально аккуратно разрывает единственный кусочек бумажного скотча, и бумага раскрывается, показывая картину. — Это картина! — сияет Хёнджин. — Боже мой! — говорит Чан максимально убедительно. Остальные переглядываются, но, видимо, достаточно правдоподобно — Хёнджин сияет ещё ярче. Чан рассматривает картину, сначала целиком, потом в деталях. Это натюрморт акварелью — маленькая стеклянная ваза с цветами — и это потрясающе. Хёнджин проработал всё до мелочей: от загибающихся кончиков листьев до граней стекла, вытаскивая целую радугу оттенков в каждом лепестке и листе. — Хёнджин, это… невероятно красиво, — тихо говорит Чан, заворожённый. Картина — не просто изображение. В ней есть ещё что-то — движение, течение — в том, как стебли изгибаются из вазы, в том, как стекло дробит отражение на геометрические осколки. У каждого цветка будто есть характер — они кажутся знакомыми. Родными. — Это мы, — мягко говорит Хёнджин. Чан поднимает на него взгляд, затем снова смотрит на картину. Всего восемь стеблей, все с разными цветами, но вместе — абсолютно гармоничны. Есть крупные цветы и маленькие соцветия, простые лепестки и пышные, с бахромой, разные цвета… но они идеально сочетаются друг с другом. Идеально сбалансированный букет. Как они сами. — Хёнджин, я… я не знаю, что сказать, — говорит Чан, беспомощно глядя на него. — Это так идеально, я… — он прочищает горло, моргает. — Мы можем повесить это над консольным столиком, — с лёгкой улыбкой добавляет он, — и ты расскажешь мне, что значат все эти цветы. Хёнджин ахает, глаза у него расширяются. — Боже мой! — говорит он. — Это так странно, я тоже думал повесить её над консольным столиком! Чан просто улыбается. — Я тебя люблю, — говорит он. Глаза Хёнджина снова расширяются. — Я тебя тоже люблю, — тихо отвечает он. Теперь очередь Джисона. Он достаёт гитару, садится на край дивана, опирая её на колено. Он прочищает горло. — Эм, — говорит он немного смущённо. — Ну, я, эм, написал тебе песню… очевидно, — добавляет он с тихим смешком и пожимает плечами. — Это… эм, вообще-то, я написал её в первую неделю, как мы познакомились. Чан чувствует, как его глаза расширяются, а Джисон опускает взгляд на свои колени, его щёки тронуты лёгким румянцем. — Она называется “Close”. Он сглатывает, снова прочищает горло, а затем проводит по струнам гитары. — Ты расскажешь мне о себе? — поёт он. Это красивая песня — нежная и искренняя — рассказывающая всю историю первоначального интереса Джисона к Чану, то, что он чувствовал рядом с ним в самом начале — нервничал и смущался, хотел узнать больше, но боялся спросить, и то, как он вёл себя рядом с ним. — В моём пустом сердце впервые наступила весна, она нашла туда путь, и прямо в центре расцвёл цветок, — тихо поёт Джисон, и Чан моргает. Цветок? — думает он, соединяя всё воедино. Букет Феликса, мыло Чонина, коробка Чанбина, картина Хёнджина и теперь песня Джисона… в каждом из них есть цветочный мотив. Чан на мгновение задумывается, что это может значить, но затем откладывает эту мысль, чтобы дослушать песню. Когда она подходит к концу — мелодия затихает на последней сорванной струне — Чан может только смотреть на Джисона. Он совершенно поражён тем, как быстро Джисон влюбился, и для него честь быть посвящённым в эти мысли — ещё большая честь, что ему посвятили такую красивую песню. Джисон смотрит на него, лицо тщательно нейтральное — ищет одобрения. Чан сразу же даёт ему его. — Это было прекрасно, Джисони, — говорит он, — я и не знал, что ты чувствовал так — так сильно, и так быстро. Я— Он обрывает себя, поднимает гитару Джисона с его колен и передаёт её кому-то из остальных, чтобы притянуть его в крепкое объятие. — Спасибо, я так — так тронут, что ты вообще написал обо мне, не говоря уже о… Он снова замолкает, сжимая Джисона крепче, насколько может. — Я люблю тебя, — бормочет Джисон ему на ухо, его руки ложатся на спину Чана. — Думаю, я любил тебя ещё до того, как встретил. — Я тоже тебя люблю, — говорит Чан. — Очень сильно. Он мягко отпускает Джисона, проводит рукой по его волосам, прежде чем отправить его обратно на место. — Кто остался? — говорит Чан, перебирая в голове список. — Я, — говорит Феликс, поднимая руку в лёгком жесте, и брови Чана поднимаются. — Я думал, ты подарил мне цветы, — говорит он, и Феликс тихо смеётся. — Ну да, но загляни в цветы, — говорит он с загадочной улыбкой, и глаза Чана расширяются. — В цветы? — спрашивает он, вставая и выходя из ямы для разговоров, чтобы забрать сложный букет со стола. Он возвращается и ставит его в центр, затем заглядывает в облако листвы. Там, между двумя стеблями орхидей, лежит знакомая белая карточка. У Чана падает сердце. — Ты не… — говорит он, ошеломлённо, протягивая дрожащие пальцы, чтобы достать карточку. — Ты не мог, — говорит он, и в горле щемит от эмоций. — Мог, — говорит Феликс, кивая, и его глаза блестят от слёз. — Билеты на самолёт, — говорит он, — в Австралию. Восемь штук. — Мы поедем в Австралию, — говорит Чан немного излишне очевидно, его голос дрожит так, что ему было бы неловко, если бы Хёнджин уже не шмыгал носом на другом конце. — Поедем, — всхлипывает Феликс. — Ты познакомишься с моей семьёй. Ну, они ведь и твоя семья тоже, — добавляет он, и по его щеке скатывается слеза. — Боже мой, — говорит Чан, и эта мысль пронзает его, как стрела в сердце. Семьи ребят стали одной из лучших частей их отношений. Да, Минхо отстранён от своей семьи, как и Хёнджин; у Джисона есть только брат, а Чонин почти не общается с родителями… но остаются семьи Чанбина и Сынмина, которые приняли Чана с распростёртыми объятиями, и теперь ещё и семья Феликса… — Я так хочу познакомить тебя с ними, — говорит Феликс дрожащим голосом. — Они тебя так сильно полюбят. — Я люблю тебя, — выпаливает Чан — это, наверное, фраза, которую он говорит чаще всего в последнее время. Слова будто выпрыгивают из его сердца прямо через рот, без всякого участия мозга. — Я тоже тебя люблю, Чанни-хён, — всхлипывает Феликс, влажно улыбаясь. Следующим идёт Сынмин, протягивая Чану простой конверт. Чан не теряет ни секунды — вскрывает его и достаёт аккуратно написанную записку. Это карточка с тщательно выведенным текстом. Двустишие, понимает Чан. — «Чтобы найти подарок, сначала иди туда, где мы смотрели первый снег в этом году», — читает Чан. — О… квест! — возбуждённо говорит он, вскакивая на ноги. — Погнали! Он срывается с места, а остальные добродушно смеются и идут за ним в подвал. Это небольшая комната — ну, относительно остальных в доме — встроенная в склон холма, как и весь дом, и оформленная как уютный бревенчатый домик. С одной стороны — дорогой электрический камин, с другой — большое окно. Чан помнит это так, будто это было вчера — они все восемь, здесь, развалившись на мягких диванах, пьют горячий шоколад и смотрят фильм, когда вдруг Джисон вскрикивает: — Снег! Он прижимается носом к стеклу, а остальные сбегаются к окну, пытаясь разглядеть редкие снежинки. Чан тогда остался позади, довольный просто смотреть, как его парни радуются такой простой вещи, но потом Чанбин обернулся. — Хён, иди с нами смотреть, — сказал он с мягкой улыбкой. — Если мы будем смотреть вместе, наша любовь будет вечной! Чан не смог отказаться. Теперь, входя в комнату, Чан первым делом замечает что-то белое на подоконнике. Издалека это похоже на белую розу, но подойдя ближе, он понимает — она сделана из бумаги. На ней что-то напечатано и написано от руки, но Чан не сразу разбирает, что именно. Под цветком лежит ещё одна карточка. — «Ты нашёл розу! Подари её и иди туда, где играют котята», — читает Чан. — Подари? Ладно… — Он смотрит на Чанбина. — Чанбин, ты примешь эту розу? — Это что, «Холостяк»? — хмыкает Джисон, и Хёнджин легко бьёт его по руке. — Тсс, — говорит он. — Это романтично. — Я тоже так думаю, — говорит Чанбин и берёт цветок, улыбаясь. — И где играют котята? — хитро спрашивает Сынмин, и Чан краснеет, только сейчас осмысливая смысл. — А-а… — выдавливает он. — Комната Феликса. Сынмин хохочет, явно наслаждаясь его смущением, и Чан ведёт всех обратно наверх. Открыв дверь в комнату Феликса, он сначала не замечает ничего необычного. Быстро осматривается — ничего. Он поворачивается к Сынмину, нахмурившись. — Я ошибся? Сынмин улыбается. — Ты же знаешь, где «котята», Чан? А, точно. Чан краснеет ещё сильнее, открывая нужный ящик. Внутри — ушки животных и хвосты, и щёки Чана нагреваются ещё больше. Один хвост обвит вокруг бумажной розы. Чан достаёт её и аккуратно вытаскивает карточку. — Это тебе, — говорит он, протягивая цветок Феликсу. — Ура! — говорит Феликс, притворяясь, что нюхает розу, и Чан невольно улыбается, читая дальше. — «От Радужной дороги до Пляжа Чип-Чип — где тебя разгромила Пич?» — читает он, смеясь. — Значит, в ТВ-комнату. ТВ-комната — это скорее домашний кинотеатр с огромным экраном и мягкими креслами. Там куча консолей, но чаще всего они играют на старом добром Switch. Хёнджин, конечно, не геймер, но в Mario Kart он каким-то образом всех разносит — особенно играя за Принцессу Пич. Говорит, это потому что он Рыбы, и у неё тоже луна в Рыбах. На подставке для консоли лежат ещё один цветок и карточка. Чан берёт их и с театральным жестом протягивает розу Хёнджину. — Для моей принцессы. Хёнджин принимает цветок, слегка краснея. — Что там написано? Чан с улыбкой читает: — «Каждый раз, когда идёшь готовить, проходишь здесь — иди и посмотри!» — В кладовку! — объявляет он драматично. Они снова спускаются вниз. Несмотря на размер дома, в кладовке они все не помещаются. Но пытаются: Сынмин протискивается рядом с Чаном, за ним Чонин, затем Джисон, тянущий за собой Минхо, и Феликс, просто чтобы быть рядом. Остальные стоят у двери. Чан находит белую розу среди самых острых специй Минхо — кайенский перец, хабанеро, самбал олек — и бросает на Сынмина тёмный взгляд, пока тот тихо смеётся. Он берёт цветок, разворачивается — и почти сталкивается нос к носу с Минхо. — О! — говорит Чан. Минхо смеётся, его тёплое дыхание касается губ Чана. — Минхо, ты примешь эту розу? — С радостью, — говорит Минхо, принимая цветок. Они стоят, глядя друг на друга, немного неловко, а потом Минхо снова смеётся. — Прочитай карточку, хён, — говорит он. — О, точно! — говорит Чан, краснея. — «Ещё одна роза — теперь возьми перекус и иди туда, где ты делаешь свои треки!» — О-о, перекус, — говорит Феликс, поворачиваясь к полке с закусками в кладовой, берёт пачку печенья и выскальзывает за дверь, разрывая упаковку со своим маленьким «гремлинским» смешком. Каждый берёт что-нибудь пожевать — чипсы, печенье и сладости — и затем они направляются в студию, туда, где Чан делает свои треки. Она такая же крутая, как студия в Хэбане, оснащена самым современным оборудованием и встроенной звуконепроницаемой кабиной для записи. Самое лучшее — она примерно в два раза больше другой студии, с большими окнами, которые пропускают много естественного света. Чан проводит здесь значительную часть своего свободного времени и после этого не чувствует себя жалким маленьким гномом, вылезшим из тёмной пещеры. Роза лежит прямо на столе, что немного странно, потому что Чан мог бы поклясться, что её там не было, когда он был здесь вчера, но он игнорирует эту мысль, поднимает её и протягивает улыбающемуся, смущённому Джисону. — Ты позволишь мне спродюсировать ту песню, что ты написал, да? — говорит он, и Джисон кивает, его щёки розовеют. — Я бы не смог найти никого лучше, даже если бы пытался, — говорит он с улыбкой в форме сердечка. — Без обид, Чанбин-хён, — добавляет он, и Чанбин посмеивается. — Без обид, — уверяет он, с удовольствием жуя кукурузные чипсы. Чан берёт на себя задачу прочитать следующую подсказку. — Сегодня, завтра, через время — где ты находишь свой стиль? — говорит он, и Чонин ахает, его глаза загораются. — В большой гардеробной! — радостно выпаливает он, а затем щёлкает ртом, когда понимает, что всё выдал. — Я думал о том же — великие умы мыслят одинаково, — легко говорит Чан, растрёпывая волосы Чонина, пока тот снова не начинает улыбаться. У них нет гардеробных для каждой спальни — это не Америка — поэтому Хёнджин переделал одну из запасных комнат, чтобы хранить всё, что не помещается в обычные шкафы. То есть чтобы хранить жалкие тридцать процентов одежды Чонина, без абсолютно никакого места для чего-то ещё. Бумажная роза почти теряется среди взрыва одежды — Чан в какой-то момент думает, что нашёл её, но потом понимает, что схватил часть одной из эффектных блузок Чонина. — Осторожно, это Dior, — смеётся Чонин. — Упс, — хихикает Чан, а затем замечает настоящую розу, лежащую на полке рядом с парой обуви, которая, вероятно, стоит больше, чем всё состояние Чана. Он поднимает цветок, поворачивается и протягивает его Чонину. — Может, приколешь её к рубашке, — шутит он. Чонин выглядит так, будто всерьёз об этом думает. — Что написано на карточке? — с воодушевлением спрашивает Феликс, и Чан снимает карточку с полки. — Молодец! Ты нашёл последнюю белую розу. Теперь иди туда, где ты вешаешь свою одежду, — читает Чан, хмурясь. Неужели в его шкафу может что-то быть? Он ведь заглядывал туда прямо перед тем, как они все пришли сегодня утром, и ничего не видел. Тем не менее он поднимается в свою спальню, остальные возбуждённо болтают, следуя за ним. И вот — когда Чан открывает дверцы шкафа, на встроенном комоде прямо перед ним лежат карточка и аккуратный бумажный цветок. Он поворачивается, щурясь на Сынмина, который просто спокойно улыбается. — Как ты это сюда положил? Вы же всё время были со мной… — говорит Чан, сбитый с толку и немного встревоженный. Сынмин невинно пожимает плечами, а на уголках его губ играет едва заметная хитрая улыбка. — Страшно, — говорит Чан, — но как-то даже горячо. Обожаю своего злого гения-бойфренда, — воркует он, и вдруг улыбка Сынмина расползается против его воли, руки поднимаются к лицу, словно он может спрятать за ними такую широкую улыбку. Он краснеет, отталкивая руку Чана, когда тот пытается ущипнуть его за щёку. — Я тебя тоже люблю, — бормочет он, не в силах убрать улыбку из голоса, и Чан сияет. — Полагаю, это твоё, — говорит он, подталкивая Сынмина розой, и тот застенчиво принимает её. Вместо простой карточки там целая папка — что настолько в духе Сынмина, что у Чана трепещет сердце. Обложка чёрная и простая, и Чан приподнимает бровь, открывая её. — Что это? — спрашивает он, озадаченно. Сынмин молчит. Как только Чан смотрит на страницы внутри, до него доходит. Он узнал бы этот формат где угодно — все эти аккуратные маленькие галочки и старательно напечатанные комментарии. — О боже, — выдыхает Чан, наполовину смеясь. — Это что — подожди, и розы тоже были из этого сделаны! — Розы сделаны из копий, — уточняет Сынмин. — У тебя в руках оригиналы. — О боже, — Чан снова смеётся. Внутри папки, аккуратно разложенные в хронологическом порядке, находятся все анкеты с первой недели Чана в ретрите. Беглого взгляда хватает, чтобы понять — в них куда больше, чем кажется на первый взгляд: уже на самой первой странице, подписанной «Феликс: Интимность», он замечает слово «МИЛЫЙ», написанное печатными буквами и подчёркнутое три раза. — Я отлично проведу время, читая это, — честно говорит Чан, закрывая папку и кладя её обратно на комод. — Спасибо, Сынмин, это очень мило. Я тебя люблю. — Ты уже это говорил, — тихо бормочет Сынмин, и Чан усмехается. — Я хотел сказать это ещё раз, — пожимает он плечами. Он оглядывается — половина остальных уже устраивается поудобнее: Чонин раскинулся звёздочкой на его кровати кинг-сайз, а Хёнджин с Феликсом втиснулись в его единственное кресло. — И что теперь? — спрашивает Чан, и Минхо прочищает горло. — Ну, — говорит он, — я вообще-то послушал тебя, когда ты сказал “никаких подарков на годовщину”, так что это нечто небольшое, но… — Он замолкает, протягивая Чану свой пакет. Он сам по себе произведение искусства: матовый чёрный пакет с чёрными ленточными ручками и глянцевыми чёрно-золотыми акцентами. Пакет переполнен аккуратно смятой чёрной бумагой, и сверху виднеется чёрный конверт. Чан берёт конверт, осторожно ставя пакет на стол, и открывает его так аккуратно, как только может. Он достаёт открытку — небольшой прямоугольник плотного тёмного картона с тиснёным цветочным узором. На нём написана простая фраза каллиграфией, поблёскивающей золотом на свету. У Чана снова наворачиваются слёзы. — Ты — наш Хэбан, — тихо произносит Минхо. — Что это значит? — спрашивает Чан, его голос немного дрожит. — Мы были полноценными, — говорит Феликс, — семеро из нас… или, ну, нам так казалось. Мы были счастливы — в этом нет сомнений — но потом мы встретили тебя и… ну, — он качает головой. — Расскажи ему больше про картину, Джинни. — О, я? — удивляется Хёнджин, и Феликс смеётся. — Да, ты, — говорит он, нежно поглаживая Хёнджина по волосам. — Это была твоя идея. — Да, моя, — рассеянно говорит Хёнджин, на секунду задумываясь, чтобы выстроить мысли. Когда он начинает говорить, делает это осторожно, каждое слово — взвешенное и значимое. — Природа прекрасна, — начинает он, — это неоспоримо. Но если подумать, в природе есть только одна вещь, которая предназначена быть красивой. Знаешь, что это? Он смотрит на Чана, и тот моргает. — Цветы, — понимает он, опуская взгляд на тиснёные цветы на открытке. Он узнаёт их как один из цветов с картины Хёнджина — высокий стебель с ярусами нежных цветков на разных стадиях цветения, которые закручиваются и закрываются в бутоны по мере того, как поднимаются вверх. — Верно, — говорит Хёнджин. — Их яркие цвета и сладкие ароматы предназначены привлекать насекомых-опылителей… так что сам факт их эволюции — это, по сути, искусство. Хёнджин пожимает плечами, словно только что не сказал нечто невероятно глубокое и гениальное. — И именно этим ты являешься для нас, — говорит он. — Ты — искусство; ты — красота; ты приносишь радость в наши жизни больше, чем можешь себе представить… и мы нуждались в тебе, хотя и не знали этого. — Мы немного застряли до того, как встретили тебя, — говорит Чанбин, — и физически, и духовно. Мы думали, что довольны тем, что проживём всю жизнь там, в лесу, вдали от тех, кто может причинить нам боль. Мы думали, что это и есть свобода. Но всего за несколько месяцев ты вывел нас из зоны комфорта… и вернул к реальности. — Это правда! — говорит Джисон, широко улыбаясь. — Вернуться в город — это именно то, что нам было нужно. Ну ты только посмотри на нас! Чонин занимается своим стилистским делом, Ликси завёл кучу новых друзей по сёрфингу, Чанбин-хён точно начнёт тренировать людей, даже если говорит, что не будет, а я коллаблю с другими музыкантами! И без слёз! Это безумие, Чан-хён, ты как… ты как магия! Глаза Джисона сияют, а его улыбка становится сердечком — такой она бывает только тогда, когда он абсолютно счастлив. Он выглядит счастливее, чем когда-либо. — Ты изменил для нас всё, — говорит Феликс, кивая. Чан смотрит на него, смотрит на всех них. — Я? — говорит он, его голос наполнен эмоциями. — Да, — мягко говорит Минхо. — Ты снова освободил нас всех. Ты — наше освобождение, наш Хэбан. — О, — говорит Чан, и в этот момент плотина прорывается, и он начинает плакать. Остальные тут же оказываются рядом, обнимая его, прижимая к себе, осыпая мягкими поцелуями — лицо, волосы, куда только могут дотянуться. Звучат тихие, успокаивающие слова и комплименты, от которых он только плачет сильнее. — Оставьте его в покое, — журит Минхо, хотя в его голосе слышна улыбка. — Я не могу! — возражает Сынмин. — Мне кажется, я больше не способен говорить с ним, не сказав что-нибудь приторное. — Можешь, — шмыгает носом Чан, —ты можешь всё, что захочешь, если приложишь у— — Боже, заткнись! — обрывает его Сынмин. — Я так сильно тебя люблю, что кажется, будто это разрывает меня изнутри! Сынмин оказывается прав — Чан снова разражается рыданиями, чувствуя, что сам может захлебнуться от всей этой любви. В итоге все восьмеро оказываются на кровати, переплетённые в одну кучу рук и ног. Где-то по пути Чан перестаёт плакать, успокоенный вниманием всех семерых своих бойфрендов. — Так, — вдруг говорит Минхо. — Думаю, пришло время для последнего подарка хёну. — О! — говорит Чан, приподнимаясь на локте, чтобы посмотреть на чёрный подарочный пакет, оставленный на столе. — Прости, я совсем забыл,— Минхо усмехается. — Если честно, — говорит он, — тебе бы он всё равно не пригодился, пока ты плакал. Чан хмурится, заинтригованный, и умудряется выбраться из кучи тел, чтобы пойти за подарком — после затянувшегося перетягивания, потому что Феликс не хочет отпускать его руку. Он берёт пакет и присаживается на край кровати, начиная осторожно раздвигать шуршащую бумагу. У него странное ощущение, что остальные внимательно за ним наблюдают, и, оглянувшись через плечо, он видит, что все они улыбаются, перешёптываются и буквально вибрируют от нетерпения. Странно. Чан качает головой и снова смотрит на пакет. Минхо тоже удалось вырваться от остальных — он сидит на кровати, скрестив ноги, лицом к Чану, с нечитаемым выражением лица. Чан опускает руку в пакет, и его пальцы касаются чего-то… пушистого? Он сжимает странный предмет и вытаскивает его. Чан моргает. Его подарок — это… кошачьи ушки. — Эм, — говорит он. — Спасибо? — Он смотрит на Минхо, потом на остальных, затем снова на Минхо. Никто ничем себя не выдаёт — у Минхо лицо без выражения, а остальные выглядят необъяснимо взволнованными. Они тёмно-коричневые и пушистые, но в остальном почти такие же, как и другие пары, которые у них уже есть. Чан снова моргает, медленно поднимая ушки, чтобы надеть их на голову, сбитый с толку. Минхо вздыхает. Он выхватывает ободок из рук Чана, закатывая глаза, и затем… надевает их на себя? Чан ошарашен. — А? — тупо говорит он, уставившись на Минхо. У которого на голове кошачьи ушки. Они подходят к его волосам, думает Чан, чувствуя, будто сходит с ума. Минхо снова закатывает глаза, вздыхая. А затем опускается на пол. На колени. Перед Чаном. С кошачьими ушками на голове. Чан не может найти слов. — Я слышал, ты учился доминировать, — говорит Минхо, глядя на Чана из-под ресниц, и вдруг что-то наконец щёлкает. Минхо предлагает себя — подчиниться. Чану. Внезапно мозг Чана снова начинает работать. Когда он смотрит вниз на Минхо между своих разведённых колен, в его сознании что-то меняется. Мысли вдруг становятся кристально ясными, чёткими и точными — он готов взять контроль. — Эй, котёнок, — тихо говорит он, и Минхо фыркает. — Я не твой “котёнок”, — передразнивает он, пытаясь сразу же вывести Чана из равновесия. Чан не ведётся. — Хорошо, — говорит он ровным, твёрдым голосом. — Тогда как мне тебя называть? — А с какой стати я должен тебе говорить? — тут же парирует Минхо, скрещивая руки. Чан ласково вздыхает и смотрит на остальных. — Мальчики, позаботьтесь о себе немного, — говорит он. — У меня такое чувство, что этому понадобится всё моё внимание. Джисон, Феликс и Чонин послушно кивают. Остальные просто наблюдают с интересом. Чан снова смотрит на Минхо, на лице которого застыло вызывающее выражение. — Не можешь присматривать за двумя сабмиссивами одновременно? — Минхо поднимает бровь. — Конечно, могу, — спокойно отвечает Чан, — но я не хочу пренебрегать одним из моих драгоценных малышей только потому, что какой-то сорванец отчаянно нуждается в моём внимании. — А, значит, я теперь сорванец? — фыркает Минхо, распрямляя руки и откидываясь назад, невольно (или намеренно — с Минхо никогда не знаешь) предоставляя Чану прекрасный вид на свой длинный торс, тёмную шелковую рубашку на пуговицах, обтягивающую подтянутую мускулатуру груди. — Полагаю, любого с таким слабым Доминантом можно считать избалованным. — Следи за своим языком, — огрызается Чан. — Почему? Ты собираешься разозлиться? — дразнит Минхо, и Чан почти отвечает ему тем же, но потом останавливается… и смеется. Он смотрит на Минхо самым нежным взглядом, на какой только способен, а Минхо хмурится, выпрямляется и защитно расправляет плечи. — Ты смеешься надо мной? — спрашивает он. — Ты очаровательный, — просто отвечает Чан, и глаза Минхо слегка расширяются. — Как я могу злиться, когда ты такой милый? — нежно говорит Чан. — Ты не злишься? — говорит Минхо, в его голосе почти пропадает острота. — Тогда… значит ли это, что я могу делать все, что захочу? — В его глазах снова появляется вызов, но Чан не позволяет Минхо ввести его в заблуждение. — Конечно, — говорит он, пожимая плечами. — Я могу тебя обзывать? — Минхо подначивает. — Если хочешь, — отвечает Чан. — Ударить тебя? — Давай. Они оказываются в тупике, стальной взгляд Минхо встречается с безразличным взглядом Чана. Тот же надеется, что это немного выводит Минхо из равновесия, но если это так, он отлично это скрывает. — Ну тогда, — наконец говорит Минхо, с легкой ухмылкой на губах, — чем это отличается от того, когда ты сабишь? Чан наклоняется, опираясь локтями на колени, и встречает ухмылку Минхо своей собственной. — Разница в том, — медленно говорит он, переплетая пальцы. — Чем больше ты будешь себя плохо вести, тем больше я заставлю тебя пожалеть об этом. — О да? — говорит Минхо, его ухмылка становится шире, когда он наклоняется еще ближе. Им обоим это слишком нравится. — Как ты собираешься это сделать? Ты же не доведешь меня до слез всего несколькими шлепками… Я не такой слабый, как ты. — Посмотрим, — говорит Чан. — Вставай. — Зачем? — спрашивает Минхо, не двигаясь. — А, значит, ты хочешь стоять на коленях? — говорит Чан, притворяясь удивленным. — Я хочу быть там, где ты мне не скажешь, — говорит Минхо, поднимая руку перед лицом, чтобы осмотреть ногти. — Тогда оставайся на коленях, — говорит Чан, и Минхо заметно дергается, на мгновение останавливаясь, прежде чем продолжить осмотр своих ногтей — когда дело касается Минхо, любая реакция — это большая реакция. — Что ты собираешься делать? — подначивает Чан, и Минхо фыркает, закатывая глаза, но ничего не говорит. — Дерзкий маленький котенок, — бормочет Чан, протягивая руку, чтобы потрогать одно из кошачьих ушей Минхо, и тот резко отдергивается. — Не называй меня так, — сухо говорит он. — Почему? Ты собираешься разозлиться? — повторяет Чан слова Минхо. — Может, и разозлюсь, — хмурится Минхо. — А потом что? — спрашивает Чан. — Ты встанешь и уйдешь? Притворишься, что тебе это не нужно? Притворишься, что ты не просил? Давай, дверь вон там. — Он указывает на дверь, сардонически поднимая брови. Хмурый взгляд Минхо становится шире, но он остается на месте. — Так и думал, — говорит Чан. — А теперь вставай, ты меня утомляешь. На этот раз встает Минхо, что почти удивляет Чана, если бы не тот факт, что Минхо явно делает это только ради преимущества в росте. — Доволен там внизу? — фыркает он, встав на ноги, и Чан спокойно улыбается. — В восторге, — говорит он, не делая никаких движений, чтобы подняться самому. — Снизу ты выглядишь великолепно, — комментирует он, и мышцы на подбородке Минхо подпрыгивают. — Знаю, — говорит он. — Сверху ты выглядишь намного лучше. — Уверен, — прямо отвечает Чан. — А теперь ложись на кровать. Парни, можете освободить немного места для кошечки? Минхо фыркает. — Абсолютно точно нет, — говорит он. Чан встаёт. — Я не понимаю, почему ты такой капризный, — вздыхает он. — На кровать. Последний шанс. — Он кивает в сторону кровати, затем встречается взглядом с Минхо. Взгляд Минхо холодный, и Чан хочет, чтобы всё произошло немного быстрее. Он закатывает глаза, затем хватает Минхо за шею и плечо, слишком крепко сжимая его, чтобы легко уложить его именно туда, куда Чан хочет. — Слезь с меня! — Минхо оказывает достойное сопротивление, пытаясь одной рукой отцепить пальцы Чана, а другой резко дергая, когда Чану удаётся его перевесить, но у Чана грубая сила и, кроме того, более быстрая реакция. Он ловит руку Минхо, прежде чем она коснётся его бока, используя её как точку опоры, чтобы повалить его на спину на кровать. — Цвет? — спрашивает Чан нейтральным тоном. — Зелёный, — выплевывает Минхо. Чан перекидывает ногу через колени Минхо, обхватывая его бёдра, чтобы удержать на месте, обеими руками всё ещё придерживая руку Минхо. Он смотрит на остальных — ну, на тех, кто ещё не вышел из строя и не мастурбирует друг другу на столе Чана, — кхм, Хёнджин и Феликс, кхм. — Чанбин, — говорит он, и Чанбин кивает. — Можешь подержать его для меня? — Он шевелит рукой Минхо, как будто это всего лишь небольшое неудобство, что ему приходится держать её, и Чанбин окажет ему услугу, взяв её на себя. — Конечно, — говорит Чанбин. — Чёрт тебя возьми, Со Чанбин, — говорит Минхо, и это настолько нехарактерно грубо, что все смеются. Чан наблюдает, как бледный розовый румянец расплывается по щекам Минхо. — Джисон, можешь быть хорошим мальчиком и подержать другую руку? — говорит Чан, и в комнате воцаряется тишина. Джисон смотрит на него, разрываясь между желанием «быть хорошим мальчиком» и непоколебимой преданностью Минхо. — Э-э, — говорит Джисон, переводя взгляд на Минхо. — Я, э-э, а? — Давай, малыш, — протягивает Чан. — Разве ты не хочешь быть хорошим мальчиком для меня? — Джисон ерзает, всё ещё неуверенный. — Разве ты не хочешь посмотреть, как я буду трахать твоего хённима, пока он не заплачет? — Я не… — начинает Минхо, его щёки всё ещё розовые. — Я… не слушай его, Сони, я не собираюсь плакать, — пытается он, но рот Джисона уже приоткрыт, розовый язык высунут, зрачки расширены, и Чан понимает, что победил. — Вот, — говорит он, прижимая руку Минхо к матрасу, и, бросив последний сожалеющий взгляд, видит, как Джисон, шаркая ногами, занимает своё место. Он переплетает пальцы с пальцами Минхо, потому что, конечно же, он так делает, и Чан на мгновение задумывается, как это мило, прежде чем продолжить сцену. — Молодец, Джисон, — говорит он, улыбаясь младшему, — ты сделал правильный выбор. — Чёрт возьми, нет, — выпаливает Минхо, в его глазах снова вспыхивает огонь. — Кто ты такой, чтобы так настраивать моего сабмиссива? — Я твой Доминант, — говорит Чан твёрдым и властным голосом. — Ты ничей Доминант, — парирует Минхо. — Он мой, — в унисон говорят половина комнаты, и все начинают смеяться. Чан не пытается скрыть свой смех от Минхо, просто смотрит ему в глаза и наблюдает, как тот краснеет. — Молодец, котик, — усмехнулся он, а Минхо закатил глаза. — Просто вырвалось в пылу момента, — бормочет он. — О, значит, ты думаешь, что это возбуждает? — настаивает Чан, и Минхо ещё сильнее краснеет, загнанный в угол. — Милый, — говорит Чан, похотливо оглядывая всё ещё одетое тело Минхо, а затем ловко расстёгивая его рубашку. — Что ты делаешь? Прекрати! — говорит Минхо, дёргая руки Чанбина и Джисона. — Ты хочешь, чтобы я остановился? — Чан поднимает бровь, и Минхо на мгновение замирает, пытаясь придумать ответ. — О, ты не знаешь? — нежно мурлычет Чан, перебивая протесты Минхо. — Шшш, я знаю, что слова даются с трудом, котёнок. Не волнуйся, тебе это понравится. Он наклоняется и облизывает один из сосков Минхо, наслаждаясь тем, как его жалобы прерываются высоким, прерывистым вздохом. Он играет с другим соском, перекатывая его между пальцами, наблюдая за лицом Минхо сквозь ресницы. Минхо изо всех сил старается сдержать свои эмоции, но, как всегда, его выдает румянец на щеках. — Теперь ты не такой болтливый, котенок? — шепчет Чан, прижимаясь к груди Минхо, и Минхо вздрагивает. — Почему я должен быть таким? — спрашивает он. — Ты служишь мне, п-так, как и должен. Замечание смягчается, когда он икает на полуслове, когда язык Чана снова находит его сосок. — И я сейчас же остановлюсь и уйду, если ты будешь плохим котенком, — легкомысленно говорит Чан, прежде чем перевернуться на другую сторону Минхо, пока тот жалуется. — Н-не называй меня так! — говорит он. — Или что? — равнодушно спрашивает Чан. — Ты будешь плохим и останешься здесь совсем один? — Минхо молчит, щеки его краснеют от негодования. — Не думаю, что ты этого хочешь, правда? Нет… Ты хочешь быть для меня хорошим котенком. Прежде чем Минхо успевает ответить, Чан проводит рукой вниз, к его промежности, обхватывая его выпуклость и сжимая. Минхо ахает, издавая сдавленный, прерывистый звук, его бедра дергаются в хватке Чана, прежде чем тот снова успевает их остановить. — Кто-то получает удовольствие, — замечает Чан, и Минхо фыркает. — Не льсти себе, — говорит он. Чан сжимает сильнее, достаточно сильно, чтобы немного причинить боль, и у Минхо перехватывает дыхание, глаза закрываются на мгновение дольше, чем моргание. — Приятно? — легко спрашивает Чан. — Ты слишком груб, — говорит Минхо, его голос становится немного более прерывистым, чем раньше. — Но тебе приятно? — повторяет Чан. Минхо не отвечает. — Цвет? — спрашивает Чан, ухмыляясь. — Зелёный, — неохотно признаёт Минхо. — Так я и думал. Чан начинает расстёгивать свободные брюки Минхо, и тот начинает вырываться, сжимая ноги вместе, пытаясь вырваться из прикосновений Чана. — Отстань от меня, извращенец, — выплёвывает он, отчего Чанбин смеётся, а Минхо краснеет и кусает язык, как раз в тот момент, когда Чан спускает штаны достаточно низко, чтобы увидеть, что на Минхо нет нижнего белья. — Извращенец? — усмехнулся Чан, подняв бровь. — Как-то чересчур, правда? — Он усмехнулся, вытаскивая член Минхо из штанов и проводя по головке ногтем большого пальца. Минхо поморщился, но его член всё равно задергался. — Шлюшка-котенок, — радостно сказал Чан, опуская член Минхо на свой живот. Он ожидал ответа от Минхо, но тот ничего не сказал, просто смотрел, как Чан спускает штаны ещё ниже, медленно опуская их на бёдра, пока… — Чёрт возьми, — выдохнул Чан. — Трахни меня, Иисус Христос, о боже… Его прервал хихиканье, в основном Чанбина и Джисона, но и некоторых других, и даже Минхо, покрасневшего и смущённого. — Тебе нравится? — спросил Джисон сквозь смех. — Мы отлично провели время, подготавливая это для тебя сегодня утром. — Держу пари, что да, — шутит Чанбин, и Минхо краснеет ещё сильнее, пока Чан пытается вправить свой размокший, расплавленный мозг обратно в череп. Потому что в Минхо вставлена анальная пробка. Видимо, она была там весь день. — О, Господи, — выдыхает Чан, и они снова начинают смеяться. — Сюрприз! — тихо и задыхаясь говорит Минхо, и Чан его так сильно любит. Он сильно шлёпает Минхо по бедру. — Ой! За что это? — спрашивает Минхо, всё ещё полусмеясь. Чан не пропускает, как его член подёргивается у него на животе. — За то, что пытался застать меня врасплох, ты, проказник, — говорит Чан, ухмыляясь. — Не думай, что тебе всё сойдёт с рук только потому, что ты чертовски сексуален. — Да и не подумал бы, — говорит Минхо с озорной улыбкой. Чан всё ещё чувствует себя немного ошеломлённым, словно потерял преимущество, поэтому, недолго думая, он облизывает член Минхо и глубоко засовывает его в рот, переминая ягодицы Минхо, пока сосет. Минхо ахает, затем стонет, его ноги слегка дрожат под ладонями Чана, и да, Чан мог бы к этому привыкнуть. Он кивает головой, чтобы заставить Минхо тихо и дрожаще застонать себе под нос, затем просовывает руку между ног парня, находит хвост, обхватывает его пальцами и слегка тянет. — Чёрт, — шепчет Минхо, прижимая ноги к спине Чана, словно пытаясь притянуть его ближе. — Какой же ты укротитель сопляков, мистер Хороший Парень, — говорит он, но в его голосе нет ни капли дерзости, он задыхается и звучит неровно. Чан усмехается про себя. Минхо и не подозревает… Он продолжает, используя все свои лучшие приёмы, чтобы заставить Минхо хныкать, выписывая языком вихреобразные узоры, чтобы тот выгибал спину над кроватью, пока Чан берёт его прямо в горло, всё ещё дергая за хвостик, чтобы встряхнуть пробку внутри. Вскоре стоны Минхо становятся громче, грубее, его бёдра выгибаются навстречу Чану. Он близок. Чан отстраняется. Он садится, откидывается на пятки, потягивается и массирует челюсть, холодно наблюдая за реакцией Минхо. Сначала Минхо никак не реагирует, застряв в долине между удовольствием и осознанием, но потом его внезапно настигает стон. Чан ухмыляется. — Ты сука, — хнычет Минхо, глядя на Чана, с растрёпанными волосами и прикушенными губами. — Что? — хихикает Чан. — Мне показалось, ты сказал, что я слишком хороший. Минхо лишь закатывает глаза. Чан ухмыляется, затем хватает Минхо за бёдра, раздвигает их и одним ловким движением опускается на колени между ними. Минхо издаёт тихий прерывистый звук, глядя на него снизу вверх, но всё ещё не произносит ни слова. — Хвостик милый, — говорит Чан, снова дёргая его, — но он мешает, тебе не кажется? Минхо моргает, прищурив глаза. — Какой цвет, котенок? — спрашивает Чан. — Зелёный, — отвечает Минхо сквозь стиснутые зубы. Чан снова тянет за хвост, на этот раз сильнее, чувствуя, как тело Минхо пытается удержать его на месте, не желая отпускать. Наверное, смазка уже высохла. Минхо морщится. Чан ухмыляется. Он продолжает тянуть, пока пробка не выскочит, оставив отверстие Минхо зияющим и дергающимся в пустоте. — Ах, — безразлично говорит Чан. — Котёнок чувствует пустоту? Минхо хмурится на него, но ничего не говорит. — Ну же, котёнок, — подначивает Чан. — Ты же не собираешься вечно игнорировать меня? Минхо смотрит на него вызывающе. — Хорошо, будь таким, — говорит Чан. — Я всё равно тебя трахну. Минхо облизывает губу, чувствуя себя победителем — он и не подозревает, что у Чана есть ещё один козырь в рукаве. Он просит Чанбина передать ему смазку, и Чанбин делает это — после того, как они задним числом проследили путь бутылки, передававшейся по комнате, чтобы понять, где она, чёрт возьми, оказалась. К слову, бутылка оказалась под кроватью, куда она закатилась после того, как Сынмин сбросил её со стола, когда поднял Чонина на поверхность, чтобы заняться с ним сексом. К тому времени, как Чан взял бутылку в руки, Минхо начал терять терпение, глядя на него тёмными глазами, раздвинув ноги, готовый к тому, чтобы Чан устроился между ними. — Ты готов, котенок? Минхо просто закатил глаза. — Всё ещё не разговариваешь со мной? — спросил Чан. Минхо посмотрел на него равнодушно. — Жаль, — задумчиво произнес Чан, — потому что я не буду тебя трогать, пока ты не заговоришь со мной. Выражение лица Минхо немного побледнело. Чан ухмыльнулся. — Ты забыл? — спрашивает он. — Я главный. — Он откидывается на пятки. — И я, черт возьми, не нуждаюсь в тебе так сильно, как ты во мне. Смотри, — говорит он, беря бутылочку со смазкой и выдавливая густую порцию себе на ладонь, затем обхватывает ею свой член и начинает его поглаживать. Минхо снова хмурится, а Чан лишь усмехается, дразня головку большим пальцем. — Приятно, — говорит он, придавая голосу хрипловатый оттенок. — Такой влажный… и теплый… Хотя жаль, — говорит он непринужденно. — Я знаю, как сильно котенок любит, когда его трахают — ммм, это приятно — подумал, что котенок, возможно, захочет, чтобы я доставил ему удовольствие. — Он ловит взгляд Минхо, его собственные глаза полны желания. — Подумал, что котенок, возможно, захочет кончить. У Минхо перехватывает дыхание, и Чан ухмыляется. — Я имею в виду, — говорит он, — если бы во мне весь день была вот такая анальная пробка, я бы, наверное, ужасно хотел, чтобы меня трахнули. Мысль о том, что я вообще не смогу кончить после… — Хорошо, — выпаливает Минхо напряженным голосом. — Я говорю с тобой. Ты доволен? Чан отпускает свой член. — Вот он, — нежно шепчет он, и Минхо хмурится еще сильнее. Чан игнорирует это. — Видишь? — говорит он. — Ты всегда делаешь то, что я тебе говорю, в конце концов, не так ли? Потому что ты хороший котенок. — Просто вставь свой член в меня, — сухо говорит Минхо, и Чан смеется, нанося еще немного смазки на вход Минхо, смеется, когда Минхо шипит от прохладной влаги. Он хватает Минхо за ногу, все еще скользкая рука под сгибом его колена, поднимает ее, выравниваясь с другой рукой. Чан наблюдает за лицом Минхо, когда тот входит, видя, как тот явно пытается сдержать свою реакцию, подавить издаваемые звуки. Вместо этого они вырываются милыми и жалобными, и Чан ухмыляется, когда входит до конца в Минхо, а тот изо всех сил старается не извиваться и не ерзать под ним. — Это то, чего ты хотел? — спрашивает он, поднимая бровь, неподвижно сидя, полностью погруженный в него. Минхо горячий вокруг него, горячий, тесный и трепещущий с каждым вдохом. — Двигайся, — говорит он безэмоционально, и Чан смеется. — Нуждающийся маленький котик, — говорит он, но все равно делает, как просит Минхо — это часть плана. Чан начинает медленный, размеренный темп, входя и выходя, ровно столько, чтобы было приятно, но не настолько, чтобы они оба кончили слишком быстро. Он следит за своим положением, выискивая то, что заставляет Минхо мурлыкать, его пальцы ног сжимаются в воздухе. Когда он поднимает другую ногу Минхо, приподнимая их обе, чтобы поднять бедра Минхо в воздух, Минхо издает тихий стон, прежде чем резко прикусить губу. Чан ухмыляется. — Эй, Сони, — небрежно говорит он, и Джисон резко поднимает голову, широко раскрыв глаза и встречаясь с Чаном взглядом. — Да? — задыхаясь, спрашивает он, сжимая пальцы Минхо. — Твой хённим когда-нибудь позволяет тебе трахать его в рот? — спрашивает Чан легким, непринужденным тоном. Джисон краснеет. — Э-э… ​​э-э, — запинается он, переводя взгляд на Минхо, который смотрит на него снизу вверх, его лицо нечитаемо. — И-иногда, как… как награду, — говорит Джисон шепотом. Чан нежно улыбается. — Хочешь награду прямо сейчас? У Джисона от удивления отвисает челюсть. — С-сейчас? — Да, сейчас, — усмехается Чан. — Ты имеешь в виду… — Джисон несколько излишне указывает на рот Минхо. — Да, он имеет в виду, что ты можешь трахнуть меня в рот, — рявкает Минхо, немного отчаянно. Брови Чана взлетают вверх, его ухмылка становится шире. — Какой хороший котенок, — говорит он, опуская одну из ног Минхо, чтобы наклониться и погладить его волосы, проводя большим пальцем по пушистому кошачьему ушку, прежде чем схватить прядь волос в тугой кулак, достаточно тугой, чтобы потянуть, и наклонить голову Минхо назад к Джисону. — Давай, детка, — подсказывает Чан, — трахни рот котенка. Джисон подчиняется без слов, опускаясь на колени, чтобы направить свой член между ожидающими губами Минхо, не отпуская его руки. — А-а, чёрт, — всхлипывает Джисон, наблюдая, как его член погружается в рот Минхо. — Хорошо? — спрашивает Чан, продолжая лениво двигаться бёдрами. — Хорошо, — говорит Джисон, поднимая свободную руку, чтобы почтительно обхватить голову Минхо. — Не стесняйся, — ободряюще подбадривает Чанбин, — трахни котенка в рот. Джисон хнычет, его пальцы глубже проникают в волосы Минхо, касаясь руки Чана, когда он начинает покачивать бёдрами. — Вот так, — говорит Чанбин с мягкой улыбкой. Он медленно и туго поглаживает свой собственный член. С Джисоном во рту Минхо уже не может так легко сдерживать стоны, они вырываются, тихо и прерывисто, когда Чан трахает его как следует. — О-ой, — внезапно говорит Джисон. — Зубы. Ой, хённим, остановись! Хённим, пожалуйста… — Будь добрым, — твёрдо говорит Чан, резко дёргая Минхо за волосы и замедляя шаг, снова оттаскивая Минхо от края пропасти. — Только хорошие котята кончают. Минхо всхлипывает, и Джисон перестаёт жаловаться, растворяясь от боли в удовольствии. — Спасибо, — говорит Чан. — Больше никаких жалоб. Ты хороший котёнок, правда? — Он отпускает волосы Минхо, кончиками пальцев поглаживая его кожу головы, и выпрямляется. Минхо издаёт тихий звук. — Да, вот ты где, — нежно говорит Чан. — Ч-Чанбин-хён, — говорит Джисон, его голос дрожит от желания. — Х-хочу пососать твой член, — говорит он без стеснения. — Хочу… хочу быть полным. — Да? — Чанбин говорит, протягивая руку, чтобы провести пальцами по волосам Джисона, и тот кивает. — Конечно, милый, — говорит Чанбин, откидываясь на пятки и направляя Джисона к своему члену. — Джисон такой хороший мальчик, правда? — говорит Чан, перекрикивая долгий, дрожащий вздох Чанбина, когда тот опускается в рот Джисона. — Такой милый малыш. Джисон хнычет, и Чанбин тихонько мурлычет. — Он такой, правда? — говорит он, нежно поглаживая волосы Джисона. — Драгоценный малыш. Джисон снова хнычет, дрожа. — Слышишь, котенок? — говорит Чан. — Джисон хороший мальчик. Ты будешь таким же хорошим, как он? Минхо каким-то образом умудряется издавать презрительный звук, даже когда его рот набит членом Джисона. Чан усмехается и трахает его сильнее. — Кажется, я нашел решение, — говорит он. — Ты можешь быть хорошим, пока не можешь говорить. Может быть, нам семерым просто придется постоянно держать тебя заполненым… Джисон вскрикивает, издавая резкий, болезненный звук вокруг члена Чанбина — Минхо снова причиняет ему боль. Чан хмурится, затем сильно шлепает Минхо по его члену, который, покрасневший и истекающий спермой, лежит у него на животе. Минхо вскрикивает вокруг члена Джисона, давясь им. — Плохой котенок, — говорит Чан низким и опасным голосом. — Ты перегибаешь палку. Джисони — хороший мальчик, он не заслуживает твоей дурной выдумки, направленной на привлечение внимания. Помни, — добавляет он, злобно щипая Минхо за бедро, — только хорошие котята получают удовольствие. К этому моменту Джисон громко и беспомощно скулит, его бедра дрожат, пальцы впиваются в простыни у колен Чанбина. Чан чувствует, что он вот-вот кончит, и Минхо, конечно же, тоже, поэтому Чан немного удивляется, когда Джисон даже не пытается отстраниться. Минхо позволяет Джисону кончить ему в рот, младший стонет и давится членом Чанбина, глаза слезятся, бедра дрожат, пытаясь протолкнуться еще глубже в горло Минхо. Он отстраняется от члена Чанбина, прижимаясь щекой к его бедру, задыхаясь, остаточные толчки вытягивают из него сладкие тихие звуки, пока он не становится сверхчувствительным и скулит. — Ммм… с-спасибо, хённимы, — бормочет Джисон, — было так хорошо, и спасибо за то, что… ах… спасибо за то, что ты назвал меня хорошим мальчиком. — Он всё ещё находится во рту Минхо, подёргиваясь от чрезмерного возбуждения, и вдруг Чан понимает, что всё ещё ждёт указаний. — Эй, эй, — успокаивает он, — закончил? Можешь вытащить, когда захочешь, малыш. Ты так хорошо справился. Джисон ещё несколько раз трахает Минхо в рот, неглубоко и дрожа, а затем вытаскивает член и падает на бок. Чан улыбается. — Он закончил? — спрашивает Хёнджин из другого конца комнаты, довольный, но всё ещё с розовыми щеками и потный (на стуле Чана, ублюдок), с сонным Феликсом на коленях. — Мы можем забрать его на послеуход, если хочешь. — Это было бы здорово, — говорит Чан. — Н-нет, — отвечает Джисон, приподнимаясь на локтях и качая головой. — Хочу, чтобы Чанбин-хён кончил. — Ты уверен, малыш? — спрашивает Минхо заботливым, но всё же дрожащим голосом. — Да, — уверенно говорит Джисон. — Я хочу, чтобы Хён кончил мне в рот, и тогда всё. — Хорошо, дорогой, — усмехается Минхо. Чан думает, что видит, как Чанбин произносит благодарственную молитву прямо перед тем, как Джисон снова опускается на его член. Он снова обращает внимание на Минхо. — Значит, ты действительно можешь быть хорошим, — саркастически говорит Чан, снова начиная трахать Минхо, немного быстрее, чем раньше. — Что ты имеешь в виду? — сухо отвечает Минхо, но затем Чан слегка меняет угол, и Минхо всхлипывает. — Ты позволил Сони кончить тебе в рот, — говорит Чан, немного задыхаясь. — Это было мило с твоей стороны. — Это было не для тебя, — говорит Минхо, закатывая глаза. — Я знаю, — просто говорит Чан, — но всё равно это было мило с твоей стороны. Хороший маленький котёнок. Ответ Минхо заглушается сладким стоном, когда Чан ещё больше ускоряет темп, трахая его простату так, как ему нравится. — Язык проглотил? — дразнит Чан, и Минхо стонет. — Как долго ты… ах… сдерживался? Тогда настала очередь Чана стонать, когда Минхо сжимается вокруг него. Он проникает в Минхо быстро и сильно, его оргазм стремительно приближается — и оргазм Минхо тоже, судя по звукам, которые он издаёт. — Скажи мне, — говорит Чан, задыхаясь, звук соприкосновения кожи наполняет комнату. — Скажи мне, кто ты. — О чём ты… говоришь? — спрашивает Минхо, весь покрасневший до груди. — Скажи, — рычит Чан. — Ни за что… ни за что, — говорит Минхо, и Чан только сейчас понимает, что обе его руки свободны, но он остаётся именно там, где Чан его оставил. Он ускоряется, чувствуя себя слегка диким. — Скажи это, — повторяет он, — иначе ты не кончишь. Минхо прикусывает губу, крепко сжимая член Чана. Его глаза блестят, в уголках начинают собираться крошечные капельки слёз. — Клянусь богом, Минхо, — шепчет Чан, ещё больше ускоряя жестокий темп, — я буду трахать тебя, пока не кончу и… и оставлю тебя здесь, корчащегося, умоляющего, плачущего… — Я хороший котенок! — громко и жалобно скулит Минхо. — Я… я твой хороший котенок… а хорошие котята имеют право… кончать, пожалуйста, пожалуйста, позволь мне… ммф! Чан обхватывает рукой набухший, требующий член Минхо, резко и быстро дергая его раз, два, три, и тут Минхо кончает, стонет во весь голос, выгибая спину, ноги сжимаются вокруг бедер Чана, и горячая сперма изливается на его руку. — Я хороший котик, я хороший котенок, — бормочет Минхо задыхаясь, — пожалуйста, пожалуйста, я хочу этого — внутрь меня… Чан смотрит на лицо Минхо, его красивое, расслабленное от удовольствия лицо, руки подняты над головой, пальцы сжимаются… в лапы, и, как ни странно, именно это доводит Чана до предела. Лапы. Его бедра замирают, когда он наполняет Минхо своей спермой, наполняет своего красивого, идеального, хорошего котенка своей спермой, глаза закрываются, и он стонет, произнося имя Минхо. — Ммм, — радостно мычит Минхо, когда глаза Чана снова открываются, его грудь всё ещё тяжело дышит, а ноги подкашиваются, потому что он перестал двигаться. Он осторожно вытаскивает член, и Минхо хмурится. — Эй, — жалуется он. — Не делай этого. Я хочу, чтобы твоя сперма оставалась внутри меня. — Всегда есть анальная пробка, — бормочет Чанбин рядом с ними. — О, Боже мой, — стонет Чан, плюхаясь на кровать, и его атакуют образы того, как Минхо снова вводит анальную пробку внутрь себя, скользкого от спермы Чана. — Вы меня доведёте до смерти, все вы. Минхо лишь хихикает. — Ты же знаешь, что я тебя люблю, правда? — говорит он, повторяя эту фразу, наверное, раз в день с тех пор, как впервые признался Чану. — Я тоже тебя люблю, — просто отвечает Чан. И это правда — он любит их всех, до самых костей, всё больше и больше с каждым днём. Через полчаса, когда все перебрались в одну из других комнат, потому что комната Чана слишком «необратимо испорчена» (по словам Чонина), чтобы туда возвращаться, Чан счастливо вздыхает. Он лежит прямо посреди кровати, остальные окружили его, переплетая руки и пальцы. — Лучшая годовщина в моей жизни, — говорит он. — Ты так говоришь каждый раз, — добродушно замечает Феликс. Чан только пожимает плечами, насколько может, обвивая его всем телом — руками, ногами, даже головой, — цепляясь за него с тёплой, почти игривой нежностью. — В этом-то и дело, — тихо говорит Чан. — Каждая годовщина лучше предыдущей, потому что я люблю вас всё больше и больше с каждым днём. — Ах, — говорит Феликс. — Это так романтично, — мечтательно говорит Хёнджин. Они лежат так долго, липко-сладко, наслаждаясь своей общей любовью. — Ты бы любил меня ещё больше завтра, если бы я превратился в червя? — спрашивает Чонин. — Да, — отвечает Чан. — Да, думаю, что любил бы.