Ниже нуля

Прошло несколько недель, но тишина, установившаяся в их треугольнике, была не мирной — она была мертвой. Женя сдержал слово. Он больше не подходил к ним, не смотрел в их сторону и даже на уроках сидел, глядя исключительно перед собой. Он превратился в призрака, который механически выполнял школьные обязанности, но его присутствие в классе давило на Илью и Петю сильнее, чем открытая война. Илья теперь почти открыто забирал Петю после уроков. Ему было плевать на шепотки Влада и Марка, плевать на косые взгляды Камилы. В его мире существовал только Петя и та болезненная привязанность, которая росла между ними, как сорняк на руинах. Но однажды вечером, когда Петербург накрыло тяжелым, свинцовым небом, Илья пришел к Пете в другом состоянии. Он был взвинчен, от него пахло не только табаком, но и дешевым алкоголем. Он ворвался в квартиру, не снимая куртки, и сразу прижал Петю к кухонному столу. — Ты сегодня опять на него смотрел, — прохрипел Илья, его пальцы больно впились в бедра Пети. — Я видел. Ты смотрел на Семененко, когда он отвечал у доски. О чем ты думал? Жалел его? — Илья, ты пьян, — Петя пытался отстраниться, но Илья был в том состоянии, когда любая попытка сопротивления только разжигала его ярость. — Я просто смотрел. Он наш одноклассник. Он... он молчит ради нас, понимаешь? — Мне не нужно его одолжение! — Илья ударил кулаком по столу прямо рядом с рукой Пети. — Он молчит, потому что он трус и потому что он всё еще надеется, что ты к нему приползешь. Он сидит там, за своей партой, и воображает, как он тебя спасает. А я знаю, что ты чувствуешь, когда я рядом. Ты ведь не о спасении думаешь, когда я тебя касаюсь, да? Илья сорвал с Пети джемпер, действуя грубо, почти зло. Он не ждал ответа. Он повалил Петю прямо на стол, сметая на пол какие-то тетради и учебники по алгебре. В этом акте не было любви — была только одержимость и желание доказать свою власть над каждой клеткой этого тела. Он вошел в Петю резко, без предупреждения. Петя закусил губу до крови, чтобы не закричать, но Илья перехватил его подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. — Смотри на меня, — шептал Илья, его движения были рваными и тяжелыми. — Не смей закрывать глаза. Представляй, что Семененко сейчас стоит за дверью и всё это слышит. Пусть он знает, что ты мой. Весь. До самого дна. Петя выгибался под ним, его пальцы судорожно скребли по гладкой поверхности стола. Он чувствовал, как его личность окончательно растворяется в этой боли и этом удовольствии. Он ненавидел Илью в эти моменты, но еще больше он ненавидел себя за то, что это было единственным, что заставляло его чувствовать себя живым. В то же самое время Женя сидел в своей комнате. Перед ним лежал чистый лист бумаги. Он пытался подготовиться к олимпиаде по физике, но цифры расплывались. Он чувствовал фантомную боль в животе — там, куда Илья ударил его на площадке. Он взял телефон, зашел в список заблокированных контактов. Его палец долго дрожал над именем «Петя». Он знал, что они сейчас вместе. Он чувствовал это каждой порой своей кожи. Его ревность превратилась в нечто физическое, в опухоль, которая мешала дышать. Женя начал медленно расстегивать пуговицы на своей рубашке. Он подошел к зеркалу. Он ненавидел свое отражение — слишком правильное, слишком скучное. Он начал касаться себя, представляя, что это делает Петя. Но в его воображении Петя делал это не так, как Илья. Женя представлял нежность, шепот, тепло. И от этого несоответствия реальности и мечты ему хотелось выть. Он довел себя до конца в полной тишине, глядя в окно на огни ночного города. После этого он долго сидел на полу в ванной, чувствуя себя окончательно опустошенным. Он понял, что его молчание — это не благородство. Это его способ оставаться связанным с ними. Его личная форма мазохизма. @Evg_semenenkoo: (черновик) Я знаю, что ты сейчас с ним. Я знаю, как он тебя ломает. И я ненавижу тебя за то, что ты позволяешь ему это делать. Но если он тебя бросит... я всё равно буду здесь. Потому что я такой же больной, как и вы. На следующее утро в школе Женя прошел мимо их парты. Илья, развалившись на стуле, закинул руку на спинку стула Пети, демонстрируя всем свое право собственности. Петя сидел, опустив голову, его воротник был поднят максимально высоко. Женя сел на свое место. Он достал учебник и начал читать, не проронив ни слова. Он стал их тенью, их немым свидетелем, их живым упреком. Треугольник замкнулся окончательно, превратившись в замкнутый круг боли, из которого никто не хотел — или не мог — найти выход. Петербург за окном школы продолжал тонуть в бесконечных сумерках. Драма не закончилась — она просто перешла в стадию медленного, мучительного гниения.