Ниже нуля

Апрель в Петербурге выдался на редкость жестоким: ледяной дождь вперемешку с колючим снегом превратил улицы в серую кашу. В классе 10 «Б» воцарилась странная, давящая тишина. Даже вечно громкие Камила и Аделия притихли, чувствуя, что воздух вокруг троицы — Ильи, Пети и Жени — наэлектризован до предела. Илья окончательно перестал притворяться. После той ночи на кухне он вел себя так, будто весь мир — это декорация к его личному триумфу. Он не отходил от Пети ни на шаг, собственнически сжимая его плечо прямо в коридорах школы. Он знал, что Женя видит это. Он хотел, чтобы Женя это видел. Петя же медленно угасал. Его идеальные оценки посыпались: учителя с недоумением смотрели на пустые листы контрольных работ по алгебре. Он больше не был «лучшим учеником». Он был тенью, живущей от одного приступа страсти Ильи до другого. Его кожа под воротником рубашки была вечно покрыта свежими следами, которые он уже даже не пытался тщательно скрывать. Женя стал его личным призраком. Он не писал, не звонил и не заговаривал первым. Но Петя постоянно чувствовал на себе его взгляд — тяжелый, полный невысказанного страдания и безмолвного упрека. Однажды после уроков, когда класс уже опустел, Женя задержался, собирая учебники. Илья ушел курить на задний двор, приказав Пете ждать его в вестибюле. Но Петя не ушел. Он подошел к парте Жени и замер. — Женя, — тихо позвал он. Его голос дрожал. — Скажи хоть что-нибудь. Пожалуйста. Твое молчание меня убивает. Женя медленно поднял голову. В его глазах Петя увидел такую бездну ревности и боли, что невольно отступил на шаг. — А что я должен сказать, Петя? — голос Жени был сухим, как старая бумага. — Что я завидую ему? Что я каждую ночь представляю, как ты плачешь в его руках, и схожу от этого с ума? Ты сам выбрал этот ад. Ты позволил ему вытравить из тебя всё человеческое. — Он не вытравил, — прошептал Петя, сжимая край парты. — Он единственный, кто не боится меня настоящего. — Твое «настоящее» — это синяки на шее и дрожащие руки? — Женя резко встал, сокращая расстояние между ними. Он схватил Петю за запястье, заставляя его посмотреть на часы. — Скоро он вернется. И ты снова пойдешь за ним, как побитая собака. Ты ведь этого хочешь? Чтобы тебя ломали? В этот момент в дверях появился Илья. Он увидел Женю, сжимающего руку Пети, и его лицо мгновенно исказилось от ярости. Он не стал кричать. Он просто подошел, оттолкнул Женю так, что тот ударился о доску, и притянул Петю к себе за талию. — Еще раз коснешься его — и я тебя закопаю, Семененко, — прошипел Илья. — Мне плевать на твое молчание. Рассказывай кому хочешь. Но он мой. Женя выпрямился, вытирая мел с рукава пиджака. Он посмотрел прямо в глаза Илье, а затем перевел взгляд на Петю. — Он твой, Малинин, — спокойно сказал Женя. — Но ты никогда не получишь ту его часть, которую любил я. Ты получишь только обломки. Наслаждайся ими. Когда они вышли из школы, Илья вел Петю за руку так сильно, что кости ныли. Он привел его в свой подъезд — темный, пахнущий сыростью и старыми стенами. Он не стал ждать, пока они поднимутся в квартиру. Он прижал Петю к холодному бетону лестничной площадки между этажами. — Ты с ним говорил, — Илья начал рывками расстегивать ремень на джинсах Пети. — Ты снова позволил ему смотреть на тебя так, будто он имеет на это право. — Илья, здесь могут пройти соседи... — Петя пытался протестовать, но его голос тонул в тяжелом дыхании Ильи. — Пусть смотрят, — Илья сорвал с него одежду, оставляя Петю практически обнаженным в холодном подъезде. — Пусть видят, какой ты на самом деле. Он вошел в него грубо, без лишних слов, вбивая в стену. Петя чувствовал спиной ледяной камень, а внутри — раскаленный свинец Ильи. Это было унизительно, страшно и невыносимо остро. Петя запрокинул голову, глядя на облупившуюся краску на потолке. В его голове в такт движениям Ильи пульсировала только одна мысль: «Это мой конец. И я этого заслужил». В это время Женя сидел в своей комнате. Он не зажигал свет. Он достал из стола старую фотографию, где они с Петей смеялись на фоне Исаакиевского собора еще в восьмом классе. Тогда всё казалось простым. Тогда Ильи еще не было в их жизни. Женя начал медленно рвать фотографию на мелкие кусочки. С каждым надрывом бумаги он чувствовал, как его собственное сердце крошится. Его ревность больше не была активной — она стала хронической. Он представлял, где они сейчас. Представлял каждый стон Пети, каждый удар Ильи. Он прислонился лбом к холодному стеклу окна. Внизу, в свете фонарей, город казался огромным серым кладбищем. — Я буду ждать, — прошептал Женя в пустоту. — Я буду ждать, пока он окончательно тебя уничтожит. А потом я приду и соберу то, что останется. Потому что я такой же безумец, как и он. Драма в Петербурге продолжалась. Трое подростков, запертых в клетке своих страстей, продолжали медленно истязать друг друга, не зная, что в этой игре не будет победителей. Только пепел, ртуть и вечный холод Финского залива.