Ниже нуля

Май в Петербурге задыхался от запаха сирени и бензина. Для десятого «Б» это было время последних звонков, но для Ильи, Пети и Жени это было время окончательного распада. Илья стал похож на натянутую струну, которая вот-вот лопнет и хлестнет по глазам каждого, кто окажется рядом. Он перестал ходить на тренировки, почти не спал, и его лицо осунулось, обнажив острые, хищные скулы. Он чувствовал, как Петя ускользает — не физически, ведь тот по-прежнему покорно шел за ним в подъезды и квартиры, — а ментально. Петя стал тихим, как вода в канале перед грозой. Женя же окончательно замкнулся в своем молчаливом наблюдении. Он больше не пытался говорить с Петей в библиотеке. Он просто был там. Его присутствие стало для Ильи хуже любого проклятия. Однажды ночью, когда город накрыло душным, липким теплом, Женя не выдержал. Он сидел в своей комнате, глядя на экран телефона. Его ревность, годами копившаяся под маской благородства, выплеснулась в сеть. Он знал, что Илья контролирует телефон Пети, и именно поэтому он написал. Он хотел, чтобы Илья увидел это. @Evg_semenenkoo: Ты думаешь, что владеешь им, Илья. Но ты просто насилуешь его тело. А когда ты засыпаешь, он вспоминает, как я читал ему стихи в восьмом классе. Он вспоминает чистоту, которую ты никогда не сможешь ему дать. Ты — просто временная опухоль в его жизни. Илья увидел это сообщение через три минуты после того, как оно пришло на телефон Пети, лежащий на тумбочке. Петя спал, свернувшись калачиком, его дыхание было тяжелым и неровным. Илья почувствовал, как в груди вскипает раскаленная лава. Он не стал будить Петю. Он оделся, вышел из квартиры и поехал к Жене. Он знал адрес — он выследил его еще в марте. Женя открыл дверь сразу, словно ждал. Он стоял в своей безупречно чистой пижаме, глядя на Илью, который выглядел как выходец из преисподней — помятый, злой, с горящими глазами. — Написал-таки, — выплюнул Илья, вваливаясь в прихожую. — Думаешь, ты такой умный, Семененко? Думаешь, твои книжки и твоя «чистота» что-то значат, когда он выгибается подо мной и стонет мое имя? — Он стонет от боли, Илья. Ты путаешь страх с любовью, — спокойно ответил Женя, хотя его сердце колотилось в горле. — Ты пришел меня ударить? Давай. Это единственное, на что ты способен. Илья схватил Женю за воротник и прижал к зеркальному шкафу в прихожей. — Я пришел сказать тебе, чтобы ты сдох. Ты лезешь в его голову, ты портишь его своей жалостью. Ты хочешь его? Хочешь узнать, каков он на вкус? Илья вдруг резко отпустил его и горько рассмеялся. — Ты ведь тоже на него дрочишь, да? Весь такой правильный Женя, гордость школы, представляет, как он берет лучшего друга. Мы с тобой в одной яме, Семененко. Только я в ней хозяин, а ты — крыса, которая доедает объедки. Женя ударил его. Непрофессионально, слабо, но хлестко — ладонью по лицу. — Уходи. Ты вызываешь у меня тошноту. Илья замер. Он медленно коснулся своей щеки, и на его губах появилась зловещая улыбка. — Тошноту? Ну так я добавлю тебе поводов. Он вылетел из квартиры Жени и вернулся к Пете. Тот проснулся от грохота двери. Илья не стал ничего объяснять. Он сорвал с него одеяло и повалил на кровать. — Семененко прислал тебе привет, — прохрипел Илья, впиваясь в губы Пети. — Он думает, что ты о нем вспоминаешь. Скажи мне, что это не так. Скажи! — Илья, что случилось... — Петя пытался закрыться руками, но Илья перехватил его запястья и прижал их к изголовью кровати. Это была самая страшная ночь. Илья действовал с какой-то исступленной жестокостью, словно пытался через тело Пети наказать Женю. Он входил в него снова и снова, не давая перевести дух, не слыша мольбы остановиться. В его движениях была вся его ненависть к собственной слабости, к своей зависимости от этого хрупкого мальчика и к тому, что Женя был прав — он никогда не сможет коснуться души Пети так, как это делал Женя. Петя перестал сопротивляться. Он лежал под ним, глядя в потолок пустыми глазами. В какой-то момент он перестал чувствовать боль. Осталась только пустота. А Женя в это время стоял в ванной и смывал кровь с разбитой губы — Илья всё-таки задел его перед уходом. Он смотрел в зеркало и видел в нем незнакомца. Его ревность достигла апогея. Он взял бритвенный станок, вытащил из него лезвие и долго смотрел на него. — Мы все трое — пепел, — прошептал он. Он не стал резать вены. Он просто провел лезвием по ладони, оставляя тонкий, аккуратный порез. Кровь капнула в белую раковину, расползаясь ярким пятном. Это была его жертва. Его способ разделить боль с Петей. На следующее утро в школе они снова были там. Илья — торжествующий и измотанный. Петя — прозрачный, почти неживой. И Женя — с забинтованной ладонью, смотрящий мимо них обоих. Драма в Петербурге вышла на финишную прямую. Никто не знал, чем это закончится, но запах гари становился всё сильнее. Треугольник, построенный на гомофобии, непринятии и одержимости, начал медленно плавиться, обещая похоронить под собой всех троих.