Частота ненависти

Поезд прибыл в Новый Орлеан с опозданием на сорок семь минут. Винсент отсчитал каждую из них. Сорок семь минут, проведенных в тесном купе, где пахло потом предыдущего пассажира и дешевым одеколоном, которым проводник пытался замаскировать этот запах. Сорок семь минут, в течение которых он трижды перечитал финансовую газету, дважды — расписание обратных поездов (бесполезно, ближайший — через три дня) и один раз — вслух, сквозь зубы, перечислил всех, кого он убьет, если его карьера рухнет из-за этой идиотской командировки. За окном проплывали болота. Настоящие, гнилые, патриотично-американские болота с корявыми деревьями, облепленными мхом, который свисал, как сопли старого алкоголика. Вода была цвета чего-то, что не хотелось называть вслух. Винсент смотрел на это великолепие южной природы и чувствовал, как его желание курить перерастает в физическую потребность, граничащую с религиозным экстазом. «Новый Орлеан, — подумал он, когда поезд наконец замедлил ход. — Жемчужина Луизианы. Город, где моя карьера приехала умирать.» Он поправил галстук, одернул пиджак, надел очки — квадратные, строгие, защищающие его от внешнего мира так же надежно, как броня защищает танк. Тепло ударило в лицо, как мокрая тряпка. Винсент сделал шаг, второй — и понял, что его рубашка уже прилипла к спине. Воздух здесь был не просто влажным — он был осязаемым. Казалось, надень его — и будешь ходить в супе. — Господи Иисусе, — прошептал он, чувствуя, как капелька пота сползает по затылку за воротник. — Здесь что, всегда так? Носильщик, чернокожий парень лет восемнадцати, который тащил его чемоданы, понимающе ухмыльнулся. — Добро пожаловать в Новый Орлеан, сэр! Это ещё прохладно. В августе бывали — вот там жара, да. — В августе меня здесь не будет. — отрезал Винсент. Носильщик пожал плечами с выражением человека, который слышал эту фразу примерно тысячу раз и видел, как девятьсот из этих людей возвращались через месяц. Вокзал был... вокзалом. Старым, обшарпанным, с потолком, на котором когда-то была роспись, а теперь — разводы от протечек и гнезда ласточек, которые, судя по звукам, завели там целую колонию. Винсент прошел сквозь главный зал, и на него набросился запах. Целая симфония запахов. Жареные устрицы, бензин, духи, которые стоили явно больше, чем платье женщины, их носившей, речная вода, конский навоз, кофе — темный, густой, почти шоколадный, такой, от которого у нью-йоркских бариста случился бы экзистенциальный кризис. И под всем этим — что-то сладкое и гнилое одновременно, как фрукт, который слишком долго лежал на солнце. Нью-Йорк тоже был шумным, но там шум был деловым — гудки такси, крики продавцов газет, топот миллионов ног. Здесь шум был другим. Он был праздничным. И это в среду, в час дня, когда нормальные люди работают. По улице шла женщина в ярко-желтом платье и шляпе с перьями, которая несла корзину с креветками на голове. Рядом с ней, пританцовывая, шел мужчина с трубой, который, судя по всему, не собирался никуда конкретно — просто шел и играл, и ему было наплевать, что его музыка перекрывает все остальные звуки. — Такси! — крикнул Винсент, поднимая руку. Никто не остановился. — Такси! — повторил он громче. Мимо проехала повозка с сеном. За ней — старый "форд", который, казалось, держался на честном слове и молитвах. Потом — еще одна повозка, на этот раз с бочками, из которых капало что-то подозрительное. — ТАКСИ! Женщина в желтом обернулась, посмотрела на него так, будто он только что спросил дорогу на Луну, и сказала что-то по-французски. — Простите? — Винсент нахмурился. — Ай, мсье, — улыбнулась женщина. — В Новом Орлеане надо говорить по-французски. Или хотя бы улыбаться. — Я не в настроении. — Тогда такси вас не найдет, — пожала она плечами и ушла, покачивая корзиной на голове с таким изяществом, что Винсент на секунду залюбовался — и тут же разозлился на себя за это. Он простоял на углу еще десять минут, прежде чем какой-то таксист сжалился над ним — точнее, сжалился над чаевыми, которые Винсент продемонстрировал, размахивая пятеркой, как флагом на поле боя. — Куда, босс? — спросил водитель, грязный мужчина с сигарой в зубах и таким акцентом, что Винсент с трудом разобрал слова. — Улица Рояль дом двадцать семь. Водитель присвистнул. — О, богатый район. Вы, наверное, важная птица? — Я человек, который хочет поскорее добраться до места и принять душ. — Душевую здесь найдете, — хохотнул водитель, трогаясь с места. — Но советую проверить, нет ли в трубах аллигаторов. Шучу! Шучу... Или не шучу? Винсент решил, что этот разговор не стоит продолжения. Город проплывал за окном, как сюрреалистический сон, в котором смешались все архитектурные стили, какие только существуют на свете. Французские балконы с чугунными решетками соседствовали с испанскими арками. На одном углу стояла церковь, на другом — бордель (Винсент узнал его по красным фонарям и женщинам в окнах, которые курили и смотрели на улицу с видом королев в изгнании), а на третьем — лавка вудуистки с чучелами крокодилов в витрине. — Красиво, правда? — спросил водитель, заметив его взгляд. — Это... аутентично, — дипломатично ответил Винсент. — Аутентично, — повторил водитель, явно не поняв слова, но оценив тон. — Точно. Я запомню. Буду говорить туристам: "Добро пожаловать в аутентичный Новый Орлеан!". Он захохотал так громко, что сигара выпала изо рта и приземлилась Винсенту на колено. Реакция Уиттмана была незамедлительной, испепеляющий яростный взгляд действовал как отрезвитель. — Ой! — водитель попытался помочь, но только размазал пепел еще больше. — Извините, босс! Сигара, она такая — любит путешествовать! — Вы идиот. — Да, сэр, — согласился водитель совершенно искренне. — Моя жена говорит то же самое каждый день. Винсент сжал челюсть так сильно, что заскрипели зубы. Он решил, что с этого момента будет молчать. Дом двадцать семь на улице Рояль оказался старым особняком с коваными балконами, ставнями цвета слоновой кости и двориком, засаженным пальмами. Винсент подумал, что, может быть, командировка не будет полным кошмаром — по крайней мере, жилье выглядело прилично. Ключи ему выдала хозяйка — сухопарая женщина лет шестидесяти в черном платье и кружевной наколке, которая говорила по-французски даже тогда, когда пыталась говорить по-английски. — Месье Уиттман? — спросила она, глядя на него поверх очков, которые сидели на самом кончике носа. — Я мадам Лефевр. Ваша квартира на втором этаже. Окна выходят во двор, так что будет тихо. Не то что на улицу — там всю ночь музыка, пьяные, стрельба... — Стрельба? — Ну, иногда. Но не каждый день, и не в вашем доме. Пока что. Она сказала это с таким видом, будто делала ему одолжение. — Сантехника работает? — спросил Винсент, который уже мысленно перечислял поводы для жалобы начальству. — Работает, — кивнула мадам Лефевр. — Но горячая вода есть только до восьми утра и после восьми вечера. И в среду... в среду ее вообще нет, потому что сосед сверху гремит трубами. Но это не проблема, правда? — Конечно, — выдавил Винсент, расплываясь в самой дружелюбной улыбке, на которую был способен в данной ситуации. — Не проблема. Он поднялся по лестнице, которая скрипела под каждым шагом, и вошел в квартиру. Она была маленькой, но уютной — если считать уютом мебель из темного дерева, которую не меняли со времен президента Мак-Кинли, и обои с цветочками, которые, судя по всему, помнили еще Гражданскую войну. Но было чисто. И окна действительно выходили во двор, где журчал маленький фонтанчик и ворковали голуби. — Могло быть хуже, — сказал себе Винсент, ставя чемоданы. Он снял пиджак, повесил на спинку стула. Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Посмотрел в зеркало — на него смотрел уставший, потный мужчина с разноцветными глазами, который очень хотел оказаться в любом другом месте. — Ты справишься, — сказал он своему отражению. — Ты всегда справлялся. Это просто дыра. Ты уделаешь всех этих... радиолюбителей... и уедешь. Через месяц. Странное место. Здесь, в этой квартире, было тихо — слишком тихо для города, который казался таким шумным снаружи. Единственный звук — тихое потрескивание из угла. На тумбочке стоял радиоприемник. Старый, деревянный, с круглым динамиком, прикрытым тканью с вышитыми лилиями. Ламповый. — Ну конечно, — пробормотал он. — Конечно, здесь есть блядское радио. Потому что Вселенная решила, что моя жизнь — это комедия! Он хотел выключить его — вернее, убедиться, что он выключен, потому что статика была единственным звуком, который он слышал. Сделал шаг к тумбочке — и замер. Он услышал голос. Нет, не так. Он почувствовал голос. Он шел из динамика — мягкий, глубокий, с трансатлантическим акцентом, который Винсент никогда не слышал вживую, но который сразу узнал. Потому что этот голос был слишком хорошим. Слишком плавным. Слишком... старомодным. «...и вот так, мои дорогие слушатели, наш уважаемый шериф сообщил, что беднягу нашли сегодня утром в порту. Без ботинок, представляете? В Новом Орлеане, где ботинки — такая же часть гардероба, как улыбка, кто-то решил, что обувь этому джентльмену больше не понадобится. Очень невежливо, я бы сказал. Крайне невежливо.» Винсент замер. Голос продолжал, и в нем звучала легкая насмешка, как у человека, который рассказывает анекдот в компании друзей. «Полиция, конечно, в замешательстве. Но мы-то с вами знаем, дорогие слушатели, что в нашем городе иногда случаются... странные вещи. Не так ли? Не буду называть имен, но если вы вчера вечером были в порту и видели мужчину в красном жилете... о, нет, это был не я. Я был дома. Слушал джаз. Моя соседка мадам Беатрис подтвердит.» Короткий смех — записанный, механический, но от него по коже побежали мурашки. « Держите ухо востро, дорогие мои. И не забывайте улыбаться. Улыбка, знаете ли, иногда может спасти жизнь. Или... наоборот. В зависимости от того, кому вы улыбаетесь.» Винсент стоял посреди комнаты с сигаретой в руке, которая давно погасла, и смотрел на приемник, как на змею, которая только что выползла из кресла. Он не знал этого голоса. Он не знал этого человека. Но он уже ненавидел его. И еще — он был заинтересован. — Без ботинок, — тихо повторил Винсент, прокручивая в голове детали. — В порту. Сегодня утром. Он достал блокнот. Написал: «Радио. Убийство. Порт. Красный жилет?» Потом зачеркнул последнее слово. Потом написал снова. Он не знал, зачем ему это. Он приехал сюда не расследовать убийства. Он приехал уничтожать конкурентов. Но этот голос... этот проклятый, прилипчивый, до жути спокойный голос... он звучал так, будто его владелец знал что-то, чего не знал никто другой. Винсент ненавидел, когда кто-то знал больше него. — Ладно, — сказал он вслух, стряхивая пепел с брюк (пятно от сигары водителя так и не отстиралось). — Черт с вами. Поиграем. Он подошел к приемнику и повернул ручку громкости. Голос стал ближе. Громче. Насмешливее. «...а напоследок, мои дорогие, я хочу пожелать приятного вечера всем, кто только что приехал в наш город. Да-да, я знаю, что вы здесь. Поезд из Нью-Йорка прибыл с опозданием на сорок семь минут. Не правда ли, забавное совпадение?» Рука Винсента замерла на ручке. «Добро пожаловать в Новый Орлеан, месье. Надеюсь, вы любите джаз. И умеете улыбаться. Это здесь пригодится. А пока... сыграйте нам что-нибудь, Луи» И полилась музыка. Джаз. Медленный, тягучий, как сироп. Труба плакала, как женщина на вокзале. Рояль перебирал клавиши, как четки. Винсент стоял посреди чужой квартиры, в чужом городе, с пятном от сигары на штанах, и слушал радио. И улыбался. Не потому что ему было весело. А потому что он только что понял: этот голос — это его конкурент. Его цель. И этот враг только что поздоровался с ним лично. — Игра началась, — сказал Винсент динамику. — И ты только что сделал первую ошибку, приятель. Приемник молчал. Только джаз играл свою грустную, сладкую мелодию. А где-то в студии, за три квартала отсюда, Аластор сидел в кресле, закрыв глаза, и улыбался. Потому что он знал. Знать — это ведь самое приятное, не так ли? Особенно когда знаешь то, чего не знает другой.